прошлое'

у россии всегда много проблем: то с правителями, то с людьми, то со способами самовыражения. завоевывая безграничные территории, распуская в развратности императорский двор. и у властвующей монархической семьи, если честно, ни капли славянской крови с самого начала приглашения на царствование. но кто уж теперь проверять станет? кровь ведь нужна для иных целей. желательно в больших количествах. и чтобы не с быстрым сроком годности, но такое придумают на пятьдесят лет позже. — а где надя? — прокручиваясь паузой музыкальных изысков. даша бьет и бьет больно. и видит Бог, не со зла впервые за столько времени, вылавливая в глазах руневского хоть что-то, что из знакомого перетекает в близкое. им ведь не обмениваться любезностями, только удостоверить друг в друга в том, что они те же. оба. а надя - красивая, юная, невеста руневского с вольным характером. даша ее хорошо помнит. даша этот союз благословляет практически матроной, что всегда во главе любой иерархии. стоит только запросить разрешение - тут же выдаст. — не знал, что тебе есть до этого дело, — она наслаждается его реакцией: ничего не раскрывающей, уводящей вглубь лабиринта. ни чувственности, ни тревожности. классический руневский - чуть надменный, так сильно в себе уверенный. салтыкова рассматривает в удовольствии, изначально не надеясь на подробный ответ. все, что у них есть - возможность перебрасываться иголками, пока те совсем не сольются с раскиданным сеном. музыка глохнет резким моментом, в котором не получается опомниться, что танец закончен. нужно поклониться, улыбнуться. их движения так своеобразно-неловки, оба спотыкаются о финал. оба к нему не готовы. оба выкручиваются случайной увлеченностью атмосферы - достойная партия. — александр константинович, мы вас так редко видим, — ира оказывается рядом в необузданном мгновении, забирает руневского против его воли под локоть, рассматривая взглядом покорности. хлопая ресницами того кроткого вида, когда ничего не навязываешь, но приказываешь на смерть. и фразу не нужно продолжать, чтобы собеседник замешкался. руневский раздумывает ступором - это красиво. даша рассматривает его в упор, вне стеснения. он ей нравится, как и в прошлом. как и всегда. сложно не нравиться, когда ты статный, слишком уверенный в себе, злосчастный аристократ-одиночка. в идеальном смокинге, и волосы чуть небрежно-уложены. он загадочен, исполнителен и не приветлив - чаще всего. хотя юмор его сочится прямиком сквозь трещины дружины. и столько вязких толков о том, кому и что руневский должен в почтении, но не выполняет. петербургская легенда, томный рыцарь ночи. — мое общество скучно, ирина александровна. — руневский, бросьте говорить глупости. приезжайте во вторник, будет домашний спектакль и нам так хочется свежего взгляда, — словно у российской империи нет ничего более важного этой постановки. театр, диалоги, декорации. александр константинович смотрит на супругу юсупова своим слишком рассудительным взглядом сверху вниз. откажешься? — ставим про жозефину, которая раскаивается, но уже поздно. про ее сына - эжена, что раздобрит сердце наполеона. про ее беспутство. про ее отрешение. про ее смирение. руневский дернется. незаметно ни для кого, кроме салтыковой. двенадцатый год ошпарит случайностью, вытекающей из имени императора, так и не прозвучавшем. именем, из-за которого он решается отречься от себя в единоличности и проникнуться смыслом покорения чужой земли во имя праведных идеалов. в далеком прошлом.

***

салтыкова не ждет гостей, рассматривая закат в окнах легкой усталостью. завершая главу биографии екатерины дашковой росчерком пера, что непокорно устает в ее пальцах. хочется писать еще, но замечать природу - в большей степени. даша рассматривает как краски неба становятся невозможно-лиловыми; необыкновенная красота момента, что поймать - сложно, потому что вечер, обычно, шустрее ее внимательности. шум внизу вырывает салтыкову из задумчивости. никто не зовет. и не крадется вором. подобрать подол халата, так и спуститься в нем только и в сорочке, едва ли прикрытой поясом. запыхавшийся свечников суетится в гостиной, даша рассматривает его приведением. — мальчику плохо - жар, — свечников объясняет бегло, реагируя на ее движения. распластавшееся молодое тело на подушках зеленоватой ткани бросается резкостью внутрь радужки, отражается в черноте зрачка, даже если не смотреть. — приютили бездомного? свечников не реагирует на ее тягу к иронизированию ни в одном из фрагментов их коммуникаций. останавливается лишь, чтобы посмотреть на нее самым суровым из взглядов. словно не он тащит в ее дом непонятно кого с собой примесью. — вы обратили его? — даша удостоверивается в собственных ощущениях, рассматривая краткий отрицательный кивок головы. вопросительным взглядом к мужчине: почему нет? не находя нового ответа. салтыкова как рядовая девка спохватывается про медный таз и какие-то тряпки, все это набирая и забирая. избавляя владимира михайловича от непривычных забот, тот тенью прячется в проемах между столовой и гостиной. неспособный к действию, рассматривая, как даша спохватывается. не ожидая от нее подобной покорности, но приветствуя немой благодарностью. мальчишку явно пытаются привести в порядок до: наспех зашитая рана, видно - от пули. смененная рубаха, пропитанная грязью, потом и кровью. она все это надрезает аккуратно, стараясь не смотреть в безумные мальчишеские глаза, что ищут ответа, не задавая вопроса. то впадая в забытье, то воскресая промелькнувшим сознанием. протирая его кожу водкой и уксусом. раскладывая холодную тряпку на лоб почти заботливостью. рассматривая как молодое тело трясется в агонии. рассматривая внимательно, облизывая губы. — он умрет, владимир михайлович, — не оборачиваясь. фатальностью диагноза лучше приходских лекарей, все итак ведь известно. попытаться воскресить мальчишку людскими методами - так похвально. так праведно. но те, кому суждено умирать на поле боя, не должны оказываться на расшитых серебряной нитью обивках диванов. дарья николаевна поворачивается к свечникову, что теряет в весе, моральном и телесном, за пару мгновений. ее ладонь накрывает грудь еще ребенка, там, где сердце лихорадочно бьется, все еще, бьется. ну, милый, успокойся. она не просит. это приказ. свечников медлит и все понятно: обращение без разрешения дружины - грех. грех, которым сотнями веков не искупиться, не истребовать для себя оправдания, не объяснить вереницу намерений правильностью; мало ли что чувства. мало ли что мальчишка уже в имении, захлебывается собственным жаром и предвкушением смерти. мало ли что человеческое не помогает, а нечеловеческое - чуждо. — зачем вы его приволокли? — она раздражается. поразительной злостью пропитывая каждую ноту, вырывающейся из ее глотки. салтыковой впервые кого-то жалко не из насмешливости собственного превосходства, а потому что такая юность не должна погибать глупостью кого бы то ни было. отворачиваясь от свечникова, рассматривая его лицо, такое невинное, беззаботное. выслушивая речь, вонзающуюся в ее спину о том, что село красное. разбили маршала нея. о том, что никто не выживает, кроме этого. о том, что у медицины все шансы прославить свое величие, но нет. в этот раз не получается. прямо сейчас. мальчик умирает. трясется в своем желании жить - никому непонятном; трясется в последней агонии. у салтыковой сводит виски в поглощающей боли - случайно возникшей. случайно распластанной вдоль ее ощущений. рассматривая его беззащитность, беззащитность перед вольностью смерти, переключаясь на беспомощность свечникова. искать причины спасения - тщетно. секунда до и секунда после. одно простое движение, когда ее клыки впиваются в точку, где шея переходит в ключицу. в точку невозвращения. дурманом - запах кожи проникает в каждую клетку мертвого тела - ее тела. такое уже не забыть. даша не помнит чистоты собственных порывов когда-либо за всю долгую жизнь, опоминаясь только, когда снова вдыхает воздух. снова на безопасном расстоянии от мальчишки. вытирая губы; отрекаясь от сладости его теплой крови. пауза затягивается дольше, чем следует. свечников уже под самое утро выйдет к ней на крыльцо, закутывая шалью, рассматривая поле, что вздымается вдохом ее груди. — я скажу дружине, что это был я. — и ему тоже.

***

и пока столица, все еще, петербург. — ира, так не культурно с твоей стороны акцентировать внимание на сюжете, — у салтыковой все шансы принять ее сторону. отвлечь от руневского, завлекая по горло собой, но не отрывать до конца. в этом треугольнике ей нравится каждый из углов, а тебе как, саша? они расходятся в почтительном обещании руневского быть во вторник. расходятся в разные стороны. и мраморные стены спрячут любое минутное смятение. руневскому кто-то скажет: — у вас кровь, александр константинович, — указывая на шею. он повернется, инстинктивно прикрывая возможный след ладонью, увидит как даша смотрит на него на отдалении, все еще. и в следующую секунду проводит языком по тыльной стороне своей ладони. по перстню на безымянном пальце. глаза в глаза.