руневский'

— даша вернулась в россию, — шахматы неплохой досуг, когда в твоем распоряжении вечность и даже чуть больше. владимир михайлович поднимает желанную тему разговора в середине партии, даже почти под конец, прикуривая сигару с одним из тех безмятежных видов, которые не способны рассказать собеседнику ничего, кроме того очевидного факта, что он решил закурить. — доложили уже, — надеясь, что свечников узнает об этом как можно позже, надеясь тщетно. александр константинович в своих интонациях гармоничен и непритязателен. всматривается в фигуры из слоновой кости на черно-белой доске; самолично заказав в японии этот набор для игры, сейчас наслаждаться удачным приобретением, как и всегда во время партии, как-то не хочется. сырость пробегается галопом по спине вместо мурашек, что вполне неплохо бы поежиться, но тогда свечников заметит. а это лишнее. — она теперь под покровительством юсупова. говорят, что ирина александровна прониклась ею на юге франции и убедила вернуться в петербург. — и долго пришлось убеждать? — руневский делает ход. фигуры в тонких пальцах кажутся совершенно безучастными покорным постукиванием о дерево поверхности. свечников замечает тот сорт пренебрежительного сарказма, которым саша любит баловаться, когда ему особенно хочется сменить тему. объект беседы неинтересен или неприятен, что, в принципе, одно и то же. — искренне не понимаю твоей насмешки, — владимир михайлович вне тени задумчивости ставит шах, отвлекаясь от происходящего на игровом поле, — и не припоминаю, чтобы у тебя был повод для подобных реакций. в конце концов, помогала выходить тебя после двенадцатого года именно она. за окном поместья руневского сгущается туман, так наглядно застилая собой простоту природы и любую попытку завернуть в лабиринт случайных рассуждений. — вы прекрасно знаете, как я благодарен вам за все ваши старания и дарье николаевне, за ее, в отдельности — но ее поступок в двадцать пятом году до сих играет большую роль. — вам мат, — руневский закрывает тему даже слишком грациозно. непонятно откуда взявшимся слоном, которого свечников не доглядел рядом со своим королем, растворившись в давних воспоминаниях. так просто. так безмятежно. — когда? — в такие минуты растерянности владимир михайлович слишком похож на ребенка, что спохватывается, что потерял что-то очень важное и взглядом вправо и влево пытается найти. опоминаясь, что уже поздно, — ах да, — возвращаясь в обыкновенную свою сосредоточенность, теперь уже на сигаре. поднимать тему салтыковой он больше не станет. александр константинович заметит, что у этой темы горечь только с одной стороны - с его. хотя двадцать пятый год целиком и полностью повлиял лишь на свечникова. и та горечь сдавит спазмом где-то под ребрами - всего на секунду, заставляя поджать губы в едва заметном для окружающих движении. для единственного окружающего. руневский смахнет навязчивость мыслей и через пару часов, увлекшись очередным отчетом, который ему необходимо предоставить по террористической деятельности. с приставкой анти. все, что касается революции сегодня обязательно возвратит его в двадцать пятый год. и тот час же поставит крест на любых нынешних необходимостях. салтыковой в его голове много, с этим поспорить трудно. примелькавшееся личико из тусклых воспоминаний прошлого. куда его денешь? накидывая пальто, забирая трость, не предупреждая о своей отлучке слуг, выходя через парадную, потому что количество ступеней, что сосчитаются, стоит по ним спуститься - имеют огромное значение для его внутреннего диалога. а колоннада так красива в ночном тумане. руневскому нужно обдумать: свои реакции, мысли и предположения. все то, чем он обязан свечникову, все то, из-за чего он готов защищать почти отца в своих помыслах. обо всем том, в чем он был с ним не до конца честен, но это не сейчас. петербургские вечера так густы и непроницаемы; можно было бы выбраться к свету уличных фонарей и бурлящей ночной жизни, чтобы отвлечься, но руневский находит себя постаревшим и расположенным к одиночеству больше чем всегда. утром - чтение, днем - охота, вечером - дела службы; постоянный, ничем непримечательный круг обязанностей, к которому привыкаешь быстро за неимением альтернативы. зная, чьи идеалы он защищает. и каким целям следует. саше нравится его жизнь, и то, как она блестит исключительностью его отношения к миру. как ему, на самом деле, нет дела до соответствия уставу дружины, но есть дело до собственных горячительных интересов, в которых ему так прекрасно гнаться и сражаться. озорные мальчики редко вырастают в скучных сухих стариков, даже за сто лет жизни. такие мальчики как руневский - никогда. он мчится в японию по зову долга и собственных идеалов; из-за той самой эфемерной романтики, что в начале девятнадцатого века влюбляет его в философию наполеона. и москва кажется падшей и достижимой, пока не упадешь на промерзлую землю, захлебываясь в собственной крови. рассматривая пасмурность неба, что заволакивает любые из чувств. у руневского постоянная привычка вспоминать свою юность, когда дело касается любых других порывов не во имя подвига, но чтобы почувствовать жизнь. ведь сколько ее, этой жизни, в сражении. сколько ее в мыслях, что каждый шаг может быть последним. даже в бессмертии существует пауза, в которой тебя преодолевают. руневскому эту паузу нравится ощущать. незримой высшей силой великого существа, что порождает весь мир и таких тварей, как он, в частности. оставаясь уже глубоко за полночь в постели, погасив все свечи. у столыпина как всегда слишком много людей; руневский всю эту светскость не любит, но вероятность сбора негласного комитета на фоне гульбы - громадна. и он появляется. не в самом начале. бокалы шампанского разлетаются с подносов быстрее, чем в излюбленном борделе расхватывают девочек. в том самом, где так комфортно обсуждать деловые вопросы, потому что кружево и отсутствие белья уже давно не сбивают столку. не присматриваясь к окружению, не выискивая силуэтов. мужчинам на подобных вечерах всегда скучно, пока не собьются в компанию вспоминать о достижениях, наградах и немыслимых подвигах. его дернет ароматом от плеч до поясницы не в поптыке сразу же обернуться. выстоять. голоса глохнут, потому что нужно высмотреть вновь прибывших, забывая про скачки и прогрессивную правительственную программу. уделяя внимание только образам женщин: их красоте и важности. александр константинович встречается с белоснежным кружевом спокойствием. салтыкову не нужно долго искать в толпах, она сама появится праведностью, что обрисует плечи. и утихомирит любой бурный мужской разговор - свежая кровь, истинная красота примелькавшейся оценки. руневский рассматривает ее плечи без особого предвкушения, отмечая про себя, что эпатажность в выборе цвета платья полностью ей вторит - цвет девочек, что впервые оказываются на приемах. белый - девственность и невинность. что ты помнишь об этом, даша? руневский не прерывает взгляда. сколько он ее не видел? чтобы сейчас посмотреть сполна. стоит ей обернуться: до сих пор чувствительна - как же. не подает виду; делая глоток шампанского. руневский не играет в игры со здравым смыслом. ни с кем, кроме нее. подлавливая себя на совершенно щетинистом ощущении, что не должен так реагировать. но все равно реагирует. стоит салтыковой просто появиться, он забывает про то, как способен выдержанно игнорировать обстоятельства. и, все-таки, первым - отводит взгляд. приглашая ольгу флиге на танец спонтанным разговором: та давно замужем, но всегда тоскует на подобных приемах одиночеством. дань занятости супруга, и его бальзамированному равнодушию. ее общество не абсурдно, но претенциозно. руневский уточняет о благостях ее состояния, раскручивая ее руку в грациозных движениях. вылавливая случайным взглядом салтыкову, что оказывается рядом под руку с каким-то прихвостнем замминистра. танец это всегда лишняя возможность случайно быть рядом, когда это больше всего необходимо и больше всего запретно, сменяя круг, соприкасаясь плечом, руневский не измеряет собственную готовность чувствовать дашу настолько близко. ему, в принципе, все равно. так храбрятся камикадзе перед последним рывком; и он сейчас как раз готовится прыгнуть. после второго круга нужно будет сменить партнершу, это уже давно необязательно в двадцатом веке, но сегодняшний вечер вспоминает традиции прошлого. через сто восемьдесят танцевальных шагов александр константинович знает точно, чья хладнокровность встретит его ладонь. еще не скоро. и нужно ли подготовиться, прощаясь с ольгой, встречая неизвестную светлую красивую молодую: зардеется его присутствием. а саше такое только впрок собственной уверенности. расплыться в улыбке, отвесить комплимент прическе и ткани платья, рассмотреть как румянец растекается от щек по всей протяженности кожи. молоденькие барышни его обожают, какой смысл сопротивляться? смахнуть улыбку, поцеловать руку краткой вольностью, выпрямиться переходом: сделать следующий шаг к новой. к другой. белоснежное платье ослепляет своей лощеностью. сжимая запястье первым па танца. руневский упорный в своей внимательности, молчит, потому что ему нечего сказать. они с дашей вот так вот легко переплетаются в танце впервые за сколько лет. предвкушая? или не загадывая? им приходится танцевать друг с другом. и вряд ли приходится - лучшее слово для обозначения прикосновений. он так не хочет подмечать детали, но рассматривает ее ухмылку - дьявольскую, всю ту же. и то, что не заговаривает первой. и выглядит столь кроткой - только уведи неправильным движением в сторону - поддастся, — петербург вам идет, — его непосредственность вместо приветствия, вместо каких-либо условностей обозначения знакомства. замечая ее взгляд, проворачивая ее на расстоянии вытянутой руки, предвкушая как исчезнет, не желая этого в большей степени. — ты не умеешь врать. руневского обескураживает откровенность ее интонации, за секунду до чувствуя себя полноценным правителем поля, не ожидая сакральности. выдерживая паузу и не подавая вида. — ну вам виднее, конечно, дарья николаевна, — его пренебрежительный тон так роскошен, стоит сблизиться, выдыхая в ее висок, когда приближение движения станет до совершенности невозмутимым. оказаться лицом к лицу, где вот-вот губы - рядом, и ее дыхание ошпаривает его щеку прямым разворотом по траектории танцевальных па. оказаться лицом к лицу и рассматривать ее покорность сверху вниз, не дожидаясь разрешения. они не умеют друг другу лгать, но ее честность, все еще, вонзается в его осознание реальности сильнее ожидаемого.