о них. кратко'

— вы обещали, что увезете его даша мельтешит по комнате приведением, раздражительность распаляя по углам, кидая на свечникова взгляды словно катапультой огненные шары. владимир михайлович силится найти корневище ее ярости: почему с каждым днем все категоричнее. почему ей так важно отсутствие мальчишки. что именно ею движет от одной стены к другой, от спокойствия к непозволительной злости. — даша, что случилось? ты же сама — вы обещали. ты же сама - это про то, как первыми бессонными ночами, после обращения, она дежурит у постели польского мальчика, меняя тряпки, охлаждающие его лоб, протирая испарину, замеряя пульс. слишком заботливо. слишком тонкими нитями зашивая каждую рану, что никто не нанес, но вдруг если - будет кстати. никакой врачебной практики. только кровь и понимание ответственности. слушая польскую речь в бреду. меняя рубахи, пока мальчишка выбирается из забытья, силясь что-то важное рассказать, поделиться, не подозревая даже, где находится. возможно даже не понимая, кто он. даше комфортнее, когда олек вновь в это самое забытье падает. мальчишке становится легче на третьи сутки. салтыкова передает обязанности нюте и велит внимательно следить за его состоянием. если только его разум способен будет подключиться к миру, ей, отчего-то, не хочется быть в радиусе возможного восприятия. это что-то слишком женское. свечников силится понять, из любопытства скорее, но так и не находит в себе способности. все, что ему остается: наблюдать и соглашаться со всеми ее доводами, потому что она - хозяйка. дезертировав из армии, пусть и с определенного позволения, быстро находишь успокоение в миру и быту, где нет порохового запаха. свечников наблюдает: как даша теряет интерес к происходящему моментально. улавливает, как она заставляет себя этот интерес терять как серьгу, чья застежка так невовремя вдруг раскрылась. как необновляющийся пейзаж за окном, если долго смотреть в одну точку и не видеть ни заката, ни рассвета. мир придет в норму. дарье николаевне покажется грузностью пребывание сразу двух мужчин в ее доме. и если свечникову - особое положение, то молоденький мальчик, что своей самоуверенностью испепеляет ее деревянный потолок, становится тяжестью. салтыкова чувствует себя лишь слегка обязанной, мало ли что там в порывах, мало ли что там ей хотелось несколько недель назад. давно забылось. и все-таки в какой-то момент ее требование уехать в петербург перестает быть важным. они просто оставляют свой быт таким, какой он есть. втроем. вот так просто. свечников разживается усадьбой недалеко от ее, увозит с собой сашу. все приходит в норму. кроме дашиного состояния. кроме дашиного погружения. все меняется, все смешивается в круговорот историзма. где никто никому не вредит, всего-то выпить крови. всего-то быть верным собственной первозданности. дашины души гибнут одна за одной. она пьет их кровь без зазрения совести прямо на месте, не особо скрывая жажду. оставляя тело за телом, что потом отвезут в ближайшее болото. потопят. те, кто из верных. в подвалах все больше воска свечей и какая-то бабка ведунья все время жалует за порог, уводит салтыкову за запястья в лес. у даши выражение лица совершенно безучастное к любому из проявлений заинтересованности бытовыми делами усадьбы. и черной тушью странностью символов на запястьях, что прикрывает тканью платья. прячет. не прячет. сжимает губы фальшью. ее ощущаемое сумасшествие доходит до предела - в один из моментов - свечников с сашей перемещаются в петербург. владимир михайлович пугается оставлять ее наедине с демонами - тянет с собой. он хочет ответственности, хочет понимать, что происходит именно, забрать салтыкову у леса, у завороженности происходящего вокруг. в петербург - безопаснее? свечников тянет ее за ними как что-то привычное, что-то для них обоих с сашей важное. даша не любит духоту столицы, обязательность приемов ее положения. даша едет только к двадцать пятому году. чтобы все им сломать. чтобы разжечь и дотла.

***

столыпин в какой-то момент заканчивается, и его чертов прием тем более. слава богу. зажженными свечами и приглушенностью любой темы, что вот-вот возвысится благодаря триумфальному тону. снять перчатки, пригубить вина, сделать вид, что все так легкомысленно и просто. юсуповский дворец не называя домом, рассматривая в отблесках позолоты свое спокойствие. то, как оно рассеивается в миг - очерняя. и там за окнами плещется мойка. — ира, что ты устроила? пауза. пауза. пауза. бледность аристократической кожи не покроется вдруг румянцем. славные глаза сумароковой-эльстон заискрятся разочарованием, хоть кто-то из присутствующих ведь имеет на него полное право. ну пригласила посмотреть домашний спектакль. ну отвесила парочку комплиментов. а что тут такого? — даша, ты невыносима. руневский - душка, чем он тебе не угодил? ира ноет. ластится кошкой. совершенно противна в своей обходительности, особенно когда за окном утро и они обе устали до одури, не начиная спорить, не переставая пререкаться. феликс предпочитает наблюдать молча. ему руневский не нравится априори, там от всех мешающихся между собой фактов попадания в дружину до личных счетов. но сейчас важнее понять мотивы салтыковой. мотивы ее раздражения. мотивы ее вопросительности. то, что ира любит каждого прилизанного аристократа, что умеет не покупаться на лесть с первого раза - итак понятно. а вот почему дарья николаевна столь категорична - игрушка поинтереснее шахмат. и вся эта женская волокита интонациями ему не заслоняет пейзаж, только лишь раскрывает подробности. разговор не закончится информативностью, феликс потеряется в кокаине, ира уснет в кресле - переносить ее потом в постель, снимая, не успевшие упасть, туфли. даша останется вне подозрений и вне осторожности, позволяя себе вспоминать каждое прикосновение танца. а ты вспоминаешь, саша? запираясь в комнате; белоснежное платье прочь - пусть испачкается грязью идеально вычищенных половиц. все воспоминания - туда же. даша красиво отражается в зеркале - так непозволительно порочно замирая собственным взглядом по собственной обнаженности. и серьги летят на столик, не в шкатулку - мимо. когда нет времени разбираться в ощущениях, только перебирать в памяти все, что было между. все, что было до. все, что может быть после. и зачем-то спрашивает его про надю в танце - лишь бы уколоть? лишь бы быть чуть выше, чуть отвратительнее любой подготовленности. салтыковой никакого смысла себя осуждать, представляя светловолосую невесту руневского себе прямиком соседкой в отражении зеркала. стоит смахнуть с плеча наготу - той перейдет по наследству ли? и в порыве разбить зеркало - падает на кровать. красота женщины всегда в том, насколько она позволяет себе быть свободной. дарья николаевна позволяет всегда и во всем. ей заявиться в поместье руневского следующим утром ничего не стоит, опережая свечникова, что если решит заглянуть на огонек тоже, разузнав как все прошло у столыпина, обязательно опоздает. дарью николаевну представляют, хотя какая надобность, если честно? им с руневским столько лет после остаться наедине - действительно вдруг в новинку. у каждого - свои доводы, принципы, россказни. салтыкова строга в своем одеянии переча бархату обивки диванов и расшитым гобеленам - смотрится слишком невинно. на каждую из пуговиц ворота черного платья застегнута бережно прямо до подбородка - вызывает усмешку? — ты свечникову так и не рассказал? — а ты хотела бы, чтобы рассказал? у них разница в росте не такая уж сильная, и близость сантиметров к друг другу - осторожная и безопасная. все, что на самом деле, руневскому хочется, чтобы она оказалась ближе. чтобы она как в том чертовом лесу без одежды вспарывала кому-то горло на его глазах. ему на радость. исключительно в его честь. и прямо сейчас. совершенно пошлое желание. совершенно несоизмеримое с их обоюдным прошлым. просто ощущать ее рядом. живую. настоящую. он не может себе это разрешить, но разрешает. оба ждут. оба в остановке к друг другу - кто первый? молчание золотом сыпется вместо монет под ноги. как если пытаться опередить в реакциях, не предпринимая действий. заявляешься вот так - без прелюдий - будь готова к обстановке, что способна поглотить целиком и полностью. у руневского нет вопроса: зачем она возвращается? он благодарен за то, что она возвращается к нему. только. делая шаг вперед, ладонями по ее щекам. забирая себе. и вкус ее губ такой же как и пятьдесят лет назад. невыносимо ему подходящий.