о них. в подробностях'

      1825

сенатская площадь это страшно. — даша, они хотят устроить революцию — и что с того? свечникова редко, что раздражает. он обходительно учтив в каждое из мгновений своей долгой жизни. учится этому постепенно, отправляя молодость на покой, переходя на ступень зрелости, старости, удрученности смене эпох. он смотрит на салтыкову непонимающим взглядом, потому что в ней весь сок дворянской аристократии. она есть памятник абсолютной власти, а теперь проникается идеями молодых да рьяных студентов, что не видят смысла в абсолютизме, что вообще ни в чем не видят смысла. им лишь бы освобождать, не осознавая истинную цену любой свободы. а даша ведь ее знает. и игнорирует вот так просто, вместе с прописными истинами их непростого существования. вместе с законами священной дружины и постулатами его веры. той самой веры, которой он учит ее почти с детства, дочитывая сказки всегда до конца. свечников провожает ее карету, что уезжает вроде бы в ночь кутежа балов, но, на самом деле, на собрания декабристов, осекаясь каждый раз, что это он самолично позвал ее в петербург. что он сам так сильно хотел контролировать ее присутствие подле себя, что ввел ее в светскую жизнь столицы правой рукой своей, заставив надеть лучшее платье и вести речи на французском так, словно ей только и хочется, что петь маленькой покорной птичкой вторя сплетням двора. сенатская площадь звенит болью. дружина кипит злобой. даша сбегает в европу последним из поездов; свечников предстает перед ответом за ее опрометчивость сразу после восстания, принимая любое из наказаний. руневский рвется его защищать, проклинать салтыкову, убеждать, что она не стоит его защиты. владимир михайлович только смутно улыбается в ответ. спокойно. не отрицая и не соглашаясь. у него своя правда, в которую посвящать кого-то, кроме себя — пустая трата времени и ресурса. свечников приходит в дружину с повинной: не уследил, не углядел, пустил на самотек. дарья николаевна салтыкова выступает на стороне декабристов, всей своей ярой силой почти доводя восстание до успеха. идет против священной дружины. против системы, что дала ей жизнь. это преступление для высшей меры наказания. это грех. это предательство таинства. и свечников отвечает сполна вместо нее миллионами золотого рубля. собственным статусом. последним предупреждением. саша не понимает подобной преданности; он хочет стереть салтыкову с лица земли, он готов ехать в европу, найти ее, принести ее голову — все для своего отца. молодой и рьяный как все эти революционеры, что висят на площадь сломанным позвоночником. выстраивая план месте на картах, пропитываясь порывами собственной злости. владимир михайлович говорит, что время рассудит все. и у даши были свои причины поступать именно так. преследовать свои цели, понимая, что и на кого они навлекут.

***

1911

— ты свечникову так и не рассказал? руневский целует ее губы потому что хочет. вспоминая двадцать пятый год и все, что было в нем. как он отстаивал, как юношески ненавидел, как клялся, что не простит. оказалось, что годы стирают все. так ему и не рассказал. он чувствует в неотвеченном поцелуе дашину покорность и ему не нравится. там, где страстность разгорается в секунду не так уж и сложно дать ей потухнуть. он отстраняется словно и не было ничего. в собственном поражении оставаясь по-царски спокойным. они столько всего проходят рука об руку, сейчас — сдержанность и на удивление — лучшая из партнеров. — что я ему должен был рассказать, дарья николаевна? руневский сдержан. соблюдая дистанцию, уходя вглубь гостиной своего поместья; у него — свое кресло и он прекрасно себя находит в нем, чтобы рассматривать ее, не утаивая от себя ни единой ее эмоции, ни одного дрогнувшего мускула ее прелестного личика. мало ли что там было до. теперь есть только здесь и сейчас. то, в котором он рассматривает ее снизу вверх легкой ухмылкой, мол ты заявились в мой дом. пришла. какова цель? в чем именно хочется пристыдить? он ее, на самом деле, со всей страстностью обожает. то как следует за ним в тот же миг, как садится напротив на диван не грациозностью робких движений, но хозяйской волей. даша прекрасна, ему нет смысла это отрицать или с этим спорить. — когда ты такими интонациями мог говорить только на польском, саша, в тебе была интригующая презентабельность. он молчит. это не вызов. он ждет продолжения ее слов. он смотрит на ее платье и вспоминает.

***

дарья николаевна салтыкова была осуждена за кровавые преступления 17 октября 1768 года. вместо нее священная дружина отправила на эшафот «поносительного зрелища» самозванку, на чью долю и пришлась вся тяжба боли монастырской камеры. приструнить дворянство, научить быть сдержанными кровью безымянной дворовой девки - истинное желание императрицы. дарья николаевна салтыкова остается жить в своей московской усадьбе. не исчезает. не пропадает. все те крепостные, что знали ее в лицо, отправляются в ссылки. их заменяют новыми — такая простая императорская россия. власть крови. власть денег. власть спокойствия высших чинов. показательная порка якобы кровавой помещицы, чтобы установить тотальный контроль. 21 декабря 1833 в петербурге на свет появляется праправнучка дарьи салтыковой — елизавета николаевна зубова. в одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году руневский встречает елизавету николаевну во время ее венчания с федором гейденом, блестящей схожестью черт лица с прапрабабкой, здороваясь едва уловимым поздравлением, всматриваясь детальнее, не находя отклика. не веря в совпадения. лизе гейден всего каких-то двадцать: такая юная и спелая. очередная столичная красавица внутри очередного столичного переполоха. руневский в тот же миг разжигает в себе желание окунуться в светскую жизнь петербурга: он пересекается с елизаветой николаевной часто. салоны, разговоры, случайные переглядки. каждым пересечением комплимент за комплиментом, насколько же сильно она унаследовала черты своей роковой прапрабабушки - не устает напоминать: как же она похожа на дашу. вылавливая с каждым из этих повторяющихся разов все больше раздражения в лице юной графини. родство с кровавой барыней так претит? или есть еще причины для раздосадованности? лиза гейден не выдерживает его внимательного взгляда и постоянно удаляется восвояси. саша понимает все слишком быстро и слишком сильно напирает своей увлеченностью. никто, на самом деле, не в курсе, что елизавета зубова, до жути болезненная девочка, умирает за полтора месяца до своей свадьбы с федором. свадьбы, что решит множество проблем при дворе. салтыкову выискивают в европе, перекрывая кислород, заставляют вернуться на родину — искупить прежние грехи. занять место собственной внучки с несколькими приставками пра. вот так просто. даша слишком революционна, чтобы не согласиться. все происходит в строжайшей секретности: даша выходит замуж за федора гейдена, примеряя на себя роль юной лизы нижним туалетом — ей впору. никто, на самом деле, не в курсе. даже свечников. но руневскому нужно всего три месяца, чтобы утвердиться в догадках, сопоставить все за и против. не дослужившись до того уровня доступа в дружине, чтобы просто прочитать определенный отчет от пятьдесят четвертого года. догадаться самому и дождаться, пока она сдастся ему. назойливо напоминая лизе о себе, постоянными пересечениями провоцируя ее раздражение. не отступая в своей уверенности. играя партии повторяющихся напоминаний, понятных только лишь ее сущности в кругу светских дам, что так увлечены его умением очаровывать. он балуется ее равнодушием до тех пор, пока весной пятьдесят пятого елизавета николаевна гейден не назначает ему встречу tete-a-tete в одном из доходных домов петербурга, что пустует для общих глаз, но прекрасно устроен, если знать рычаги давления. руневский опаздывает специально, оттягивая наслаждение моментом. он едет и не верит себе. он едет и рвется своим безумием. может быть действительно просто помешательство на бедной статс-даме? раскидывая вариант за вариантом, пока карета несется по брусчатке. взбегая по лестнице; свечи едва освещают помещение. ее силуэт еще не замечая, но чувствуя. заходя в залу, останавливаясь на середине, замирая. елизавета николаевна гейден стоит рядом с окнами в старом платье, в слишком старом. в том самом, в котором даша опускается на колени перед ним в своей усадьбе и просит заснуть. руневский не способен сдвинуться с места. в ожидании лишь только, как она сделает шаг. и еще один. подходя к нему ближе: распущенными волосами в небрежности — черная дурманящая смоль. внимательно смотрит на него снизу вверх, — саша, что ты от меня хочешь? — и звонкости голоса лизы гейден как ни бывало. лиза гейден сминается и выбрасывается в дарью салтыкову. в низкий тембр ее. вот прямо сейчас, пока смотрит на него. пока руневский изучает внимательно, как не дрожат ее губы. — не от, а - тебя. так ему и не рассказал. не рассказал, что в двадцать пятом году был готов найти ее и убить лично, лишь бы отстоять честь владимира михайловича. а в пятьдесят пятом не смог с собой совладать, вычислив, раскусив, но поставив единственной целью не разоблачить, а обладать. ею. ее тайной. руневский слышит как она прерывисто дышит ему в ответ и этого достаточно. распустить шнур корсета дело нескольких секунд, сдернуть резкостью его вниз, чтобы юбка опала тоже. рассматривая тонкость ее фигуры, наслаждаясь ее покорностью. лизы гейден не существует, есть только дарья салтыкова, живущая под именем собственной праправнучки и ему все равно, по какой именно из причин. наклоняясь к ней, целуя жадно, отрываясь на секунду, чтобы увидеть остроту ее скул вновь. взять ее прямо здесь? на холодном паркете, кидая прямиком на него? мало ли сколько боли есть в теле, он всю ее искупит страстью. руневский не решается на эту грубость, отступая назад. предоставляя ей право самой решать. отдавая ей власть - ничего не значащую между этих стен. даша оголяет собственные плечи легким движением пальцев, ее нижняя сорочка падает вниз к корсету и юбке. бледность ее кожи подсвечивается лунным свечением сквозь стекло окна. как же чертовски она хороша, ступает босыми ногами по полу назад - от него. и кровать с балдахином за ее спиной кажется крошечной по сравнению с грациозностью изгибов ее тела. руневский замечает, что задерживает дыхание, наблюдая за ее хрупкостью: словно фарфоровая кукла оживает случайным мгновением и теперь бродит по огромной спальне. даша раздевается так словно это действие сродни выпить чашку кофе в его компании любым утром до. она перед ним нага. чиста и абсолютно беззащитна. сашу душит ворот собственной рубашки, хочется свежего воздуха, но остается дышать только тем кислородом, внутри которого плавится ее нагое тело прямо напротив его взгляда. она стоит так прямо, так вольно, в молчании, дожидаясь пока его робость падет ниц, пока он оклемается, опомнится. подойдет к ней и в неосторожности коснется там, где ключицы выступают сквозь натянутую бледностью кожу, сглатывая, совершенно не задумываясь, как это выглядит со стороны. он ее заслужил. от этого никуда не деться. и он выдерживает каждый из ее пристальных взглядов, рассматривая ее кожу только там, где ему интересно, не нарываясь на зрительный контакт. его ладони накрывают ее плечи — растягивая момент. пока его кожа теснится в тканях одежды, ее обволакивается порывами сквозняка. его жажду не осушить вот так просто. елизавета гейден растворяется где-то на задворках петербурга, верная мужу, сердобольная статс-дама императрицы. здесь — перед ним его даша. та, что надрезает крепостной девице горло в глубоко лесу столько лет до. руневский спускается пальцами ниже по ее груди, обхватывая лишь на мгновение, ниже. словно каждая клеточка ее тела может сообщить ему что-то совершенно новое. ему не хочется ее целовать. не хочется прикасаться никак иначе, сдерживая иступленное возбуждение между висков громадным усилием. будто осознавая, что момент близости с ней может быть только однажды. и он сейчас. и если салтыкова сейчас хоть на сантиметр шелохнется — развеет все к чертовой матери. она — греческая статуя из ледяного мрамора. смотрит внимательностью, но не нарушает момента. руневский всего раз выдыхает, посмотрев в ее глаза — блестящие зрачки, ничего не спрашивающие и не ждущие, просто дьявольские. такие, какими он себе и представлял их в подобной близости. руневский ощущает свою свободу так тонко ее наготой. всего мгновение, чтобы оступиться. он наклоняется и скопившаяся влажность его губ касается ее шеи. притягивая ее податливое тело к себе наконец полноценно; слушая так внимательно, с наслаждением, как она, не сдерживаясь, выдыхает громко. достаточно громко, чтобы убить. и если сжать ее грудь, он порежется об остроту отвердевших в миг сосков. и пусть. он находит ее спиной шелковые простыни, кидая безвольное тело, накрывая собой. губы сами падают на ее грудь, язык — на линию живота. и все, что ему надо слышать, как прерывисто вырываются стоны из ее горла. горла, которое он готов в этом исступлении сжать до летального исхода. лиза гейден теперь будет улыбаться в свете своей лучезарностью, натыкаясь на его взгляд — растворяться в декорациях дворцовых гостиных. руневский понимает ценность обладания, он теперь может ею распоряжаться, как захочет. владея ее главной тайной, становясь этой тайной воплоти. отправляясь с ней в ораниенбаум, погружаясь в ее сокровенность. забывая о том, как ему должно ее ненавидеть. как необходимо отстаивать суверенность. руневский так просто отдает ей свою безопасность, потому что слишком хорошо помнит, как раскрывая в удушье собственной похоти глаза, видит ее — блестящие. безумные. этот взгляд ангелом хранителем. этот взгляд, когда прижимает ее к себе в испарине, когда она вырывается экстазом, запрокидывая голову, пульсирующей веной на шее, которую он так любит. так ему и не рассказал, что даша не бесследно исчезает в европе, а в добром здравии живет жизнь своей праправнучки, что погибает в юношестве. и что он сам готов отдать все, что у него есть — за возможность быть с ней. увозить ее в кисловодск, позволять ей любые из вольностей. держать ее руку в вагоне купе первого класса, прощупывая насколько спокойно бьется сердце. и его интерес к статс-даме императрицы подкреплен лишь важнейшим долгом. в сумбурности пересекаясь с ее мужем скоростью кивком головы; он не хочет знать ничего. изводится, когда даша пропадает слишком надолго. когда появляется с федором под руку на приеме, сияя счастьем. как в один из таких выходов в свет она подводит к нему наденьку и знакомит, невинно. и руневскому вдруг начинает казаться, что в даше и ее бесконечном обмане нет никакой магии.

***

1911

александр константинович сидит в своем кресле в своем поместье, рассматривая салтыкову в совершенно монашеском наряде. — вы помните мой польский, дарья николаевна? — пятьдесят лет слишком мало, чтобы вырасти? и почти нет ее вкуса на его губах. почти нет недосказанности. вопросом на вопрос в попытке упрекнуть его в беззаботности. салтыкова, все еще, сидит напротив и продолжает в том же спокойствии: — я надеялась, что наде хватит смелости и безрассудства согласиться на вечную жизнь, но она оказалась умнее. — это все? она словно теряет интерес буквально в секунду. как тогда, когда он подумал, что она могла заметить его в лесу. руневскому важно: зачем она говорит про надю. руневскому от этого разговора, если честно, больно. воспоминания слишком явные, слишком ошпаривающие. и он корит себя за то, что так и научился предугадывать ее атаки, не научился опережать ее вольность. и прогнать ее прочь прямо сейчас у него не хватает смелости. — я так сильно тебя любила, саша, что мне казалось, что уберечь тебя — главная моя цель. скулы александра константиновича не дрогнут. в нем вообще ничего не дрогнет. продумывая наперед, что прошедшее время намеренно усиливает драматизм. не соприкасаясь с ее признанием. он с невероятным равнодушием рассекает серебряным мечом японских монстров, но женщина, просто сидящая напротив него, способна расфасовать его по ящикам в столе из слоновой кости и сжать внутри все органы. он молчит, выжидая продолжения, предсказывая, что его не будет. даша меняет тему быстрее, чем ею можно проникнуться. уберечь его, закончив их отношения? познакомив с наденькой в шестьдесят седьмом? от чего именно уберечь? делая вид, что его вообще не увлекает ее интриганство. — зачем ты приехала? она улыбается ответом. и это его проигрыш, его несдержанность, его вовлеченность. — потому что ты мне нужен. не юсупов с его дворцом и желанием дикой власти. не ира со скукой и театральными постановками. не свечников, что своей лояльностью топит ледники. она в россию теперь и снова возвращается ради него. для него. вот так просто. не дожидаясь вступительной прелюдии. руневский пытается пробить эту броню фальши, не веря ее словам ни разу за все эти столетия. и все же, дрогнет, да? откровенность, которую не хочешь слышать и которая сваливается вот так просто. сидишь напротив и смотришь на вдруг самую покорную женщину во всей российской империи. женщину не пришедшую отдаться. не пришедшую признать свое поражение. на женщину, что просто пришла забрать свое по праву. он всем нутром это чувствует. — нужен для чего? александр константинович выходит из себя лишь слегка. — ты зачем меня целовал только что, руневский? она так проста. так свежа. так бесконечно молода. рассматривает его идеальный образ светскости: нестареющий аристократ, точно знающий, как действует на весь мир вокруг. на всех женщин их круга, что переминаются с ноги на ногу. дочка столыпина там умирает уже сколько лет в мечтах. и все бессмысленно. дарья николаевна словно забывает весь их разговор только что. чуть подается вперед ослепительной улыбкой хитрости. — давай снова выберем тебе невесту? красивую, умную, славную. она будет трепетно тебя ждать и хлопать ресницами. ты будешь уезжать на очередное дело охранки или дружины, а в итоге оказываться по одному из адресов, у которых главная задача — сжать мне шею покрепче, пока не начну умолять? на случай, если тебе хочется 1:1 по отношению к ее первому мужу. или к гейдену. по отношению ко всем тем, с кем он ее делит. думает, что делит все эти годы до. дарья николаевна сидит напротив. не снимает с себя платья, не встает на колени, не сдвигается с места даже на миллиметр. чтобы быть в равной оппозиции его естеству. минута, две, три. дарья николаевна из-за пазухи достает револьвер, прокручивает барабан и приставляет дуло к своему виску. вне трагедий, вне каких-либо ультиматумов. — саша, сыграем в игру? руневского сведет спазм в районе позвоночника. по телу громадная дрожь. у салтыковой ведь не бывает пустых обещаний и предложений. он этот револьвер прекрасно помнит — с серебряными пулями — сам дарил, когда брал с собой на одно из первых восточных заданий. на одной чаше весов: вся, накопленная им, гордость. на другой чаше весов: женщина с вечной жизнью, что в мгновение может ее лишиться, если не повезет. на его глазах. — я посмотрю, — и его голос в ответ непоколебим. на случай, если вдруг она после предложит ему выстрелить тоже. салтыкова большим пальцем отводит предохранитель сверху. смотрит ему прямо в глаза, не отрываясь. саша вдруг понимает, что значит, что он нужен. понимает, почему она здесь. понимает зачем сидит напротив. уже поздно, но понимает. и теперь покорно смотрит как салтыкова облизывает губы, так просто. на него накатывает болезненностью волна возбуждения. если даша вышибет себе мозги, он не простит себе этого никогда. но никогда до он не хотел ее настолько сильно, насколько хочет сейчас. не обладая ею совершенно именно в этот миг. не имея возможности повлиять на ситуацию. просто рассматривая как металл впирается в ее бледную кожу. всего секунда. даша спускает курок.