Цветы — это ведь просто?

Lololowka чувствует себя странно. Но это не неприятное «странно», когда мир размывается перед глазами и изворачивается в непонятное зрелище. Он чувствует себя живым. По-странному. Мозг будто бы проснулся впервые за все те недели, что парень здесь живёт. Научился слышать, видеть, чуять и радоваться. Всё чаще по вечерам накрывает не удушливая апатия, а щекочущая эйфория. И это вызывает у него смешанные чувства. * Он срывался из раза в раз. Иногда просил помощи. Иногда молчал, решив, что ему самому будет легче, если он справится один. Табу сняли. Его руки теперь не тайна, покрытая слоями ткани и глупыми оправданиями. Его сморщенное от неудачных прикосновений лицо и пятна крови уже не что-то загадочное и секретное. Разве что Карл совсем не мог сдерживать эмоции, если замечал хоть что-то. Парнишка переживал, и Lololowka не раз видел, что он листает на компьютере добрые статейки с советами по помощи. Каждый раз было стыдно, но вместе с тем в груди приятно теплело. Могло ведь всё быть совсем иначе. Ему невероятно повезло, что седьмой блок не сграбастал и не потащил его в дурдом, чтобы не мозолить себе глаза. Lololowka разулся. Он вернулся с университета только что, и ему предстоял дежурный обзор всех комнат. Чего ради он этим занимался — он и сам не знал, но было спокойнее после проверки, что всё на месте. Ботинки влажные. На улице уже постепенно холодает, и дожди льются всё чаще. Смотреть на заволоченное облаками небо было неуютно, но петрикор был как глоток холодной воды. Вместе с прохладной погодой пришла сонливость. Парень всё чаще засыпал на ходу, упираясь серьёзным взглядом в ближайший шкаф. Ему кладут крепкую ладошку на плечо. Lo встрепенулся, повернув голову к Карлу, который с очень смущенным видом елозил второй рукой за спиной. — С возвращением тебя. Как прошёл день? Lololowka неопределённо пожимает плечами. — Неплохо. — он бы закончил, но нежелание показаться отстранëнным вынудило вспомнить хоть что-то. — Увиделся сегодня с Жаклин, мы приятно поговорили. Карл едва заметно кивает, будто получил данные для отчета. Ему действительно нужно было убедиться, что друг в порядке, но он делал это довольно неловко. Его «Ты в порядке?» всегда очень внезапно выскальзывали на протяжении дня, но заставляли остановиться и подумать хорошенько. Третьекурсник молчит, но явно собирается добавить ещё что-то. — И у меня всë хорошо. Я вот.. – он сжимает губы и, наконец, показывает коробочку, которую держал в спрятанной руке. — Извини, я прочитал, что это может помочь. Он протягивает упаковку, и Lololowka читает яркую надпись. Фломастеры. Десять цветов. Тигрëнок улыбается. Парень незаметно приподнимает брови. — В общем.. говорят, что чтобы было легче переживать плохие мысли, вместо чего-то острого можно взять фломастеры. И рисовать.. там. Lololowka трет пальцем полупрозрачный коробок, почесывая подушечку о шов. Он хмурится и притихает, пока в голове плывут неприятные картины. Но он заставляет себя мысленно отряхнуться и поднять взгляд на нервничающего Карла. Наверное, эта идея неплохая. Всë лучше, чем сдаваться. Lololowka открывает фломастеры и гладит их пальцами, невдумчиво смотря на цвета. — Спасибо. Я попробую, если понадобится. Lololowka был осторожен. Ему не всегда удавалось хорошо подобрать слова, но он старался. Иногда речи наоборот, лились ручейком, будто давным-давно выученные. Его мозг в принципе работал с перебоями, то тормозя, то разгоняясь. Парню удается засунуть фломастеры в широкий карман штанов. Это неудобно и он не сможет сидеть, но в их с Диланом комнате он выложит их на тумбочку. Новую тумбочку. Она стоила около трëх тысяч ST, дешевая, но симпатичная. Правда, купили её совсем не для украшения — она играла роль аптечки. И, возможно, холодильника. Дилан больше не мог смотреть на то, как его сосед хранит в грязном деревянном сундуке землю, сырое мясо, топоры, мешочки, доски, камни, передавленные ягоды, тарелки и одежду. Пришлось навести там порядок. И закупиться хоть чем-то, что могло уменьшить чужие мучения. — Карл. Карл вздрагивает, выглядя виноватым. — Большое спасибо тебе за помощь, правда. Я рад, что ты мой друг. Карл слабо улыбается, выглядя одновременно и грустно, и счастливо. — Я очень хочу помогать тебе. Это так страшно, и мне кажется, что.. тебе нужно как можно больше.. поддержки. И я должен её оказать. Lololowka втягивает воздух. — Ты.. не должен. Мне кажется, что тебя это выматывает больше, чем остальных. Карл молчит. —..Я бы не хотел, чтобы ты страдал. Тебе не обязательно заставлять себя каждый день нервничать из-за того, что делаю я, и из-за того, как всë это выглядит, и из-за того, как всë это звучит. Это ведь тоже тяжело. Карл глубоко вздыхает, не находясь с ответом. Его брови хмурятся, а взгляд опускается на пол — верный признак того, что Lololowka попал в цель. Когда глаза парнишки снова смотрят вверх, в них блестят слëзы. Он морщит нос и закрывает постепенно краснеющее лицо ладонями, сгорбив спину. Сдерживается. — Это страшно. Прости, прости, но это так страшно! Я всë время боюсь проснуться и узнать, что тебя уже ннет. И, — он делает обрывистый вдох, — что всë делали не так. Или сделали что-то не так и тебе стало намного х-хуже. Я боюсь представлять всë это на себе.. думать о том, что ты переживаешь. Ты..и сотни других людей. Это так страшно. Лицо Карла мокрое. Он вытирает нос и жмурится от стыда и разочарования. — И, и вот теперь я одеяло на себя перетягиваю, — с неприязнью гудит он одновременно с навалившимся объятием, которое заставляет его умолкнуть. Lololowka молчит некоторое время, но не расслабленно, будто это приятная тишина, а собираясь с мыслями. Если бы Карл мог, он бы увидел очень сосредоточенное лицо. — Спасибо за помощь, Карл. Мне правда очень приятно знать, что ты меня поддерживаешь, а не презираешь, — с небольшой заминкой проговаривает он наконец. — И я уверен, что ты хочешь как лучше. Но если тебя тревожит.. разговоры.. всё что угодно, где это – главная тема, не перегружай самого себя. Парень отлипает от соседа и смотрит на него сверху вниз одним из своих фирменных успокоительных взглядов, Это когда лицо, вроде как, спокойное, но брови сочувствующе приподняты, а на губах мерцает едва заметная улыбка. Может, у него и были тараканища в голове, но он умел сделать вид, что они не имеют значения. Иногда. Карл в ответ глядит недоверчиво, скорее всего, всё ещё чувствуя себя ошибкой мироздания. — Я тоже беспокоюсь за тебя. Мне очень стыдно, что я заставляю тебя волноваться. И если ты хочешь помочь, то ты можешь сбросить ответственность за меня и вернуться к своей повседневной-обыкновенной жизни, где ты помощник декана, прилежный студент и..ээгм..садовник? — продолжает Lololowka, неловко улыбнувшись. — Так будет лучше для обоих. — Цветовод. Карл потирает нос и смотрит куда-то мимо, видимо, обдумывая чужие слова. Он разжимает плечики и перестаёт теребить пальцы. Закусывает щёку изнутри и вздыхает. — Прости. Наверное, ты прав. Но я не знаю, как перестать теперь. Я ведь не могу обернуть время вспять.. или… стереть себе память. — Он издаёт нервный смешок. Lololowka медленно кивает. — Да, может быть.. наверное, я многого от тебя прошу. Но мне кажется, что мы можем хотя бы попробовать. Начну с того, что скажу, что сейчас я чувствую себя гораздо лучше, чем тогда, и нет нужды не сводить с меня глаз. Карл некоторое время медлит, сжимая и разжимая пальцы в ботинках, а потом крепко обнимает его. – Спасибо. Большое. Так держать! – он сжимает кулачки, мягко улыбается и отлипает. – Мне кажется.. мне кажется, что у тебя всё будет хорошо, Lo. Ты молодец. Lololowka даёт себе улыбнуться. – Я постараюсь запомнить это. * Он отложил малиновый, красный и розовый фломастеры. Те скользнули по полу к стенке туалетного шкафчика, блеснув обёртками и стукнувшись. Синий, фиолетовый, оливковый перекатываются на пальцах. Lololowka не был художником. Его умение рисовать остановилось на нервных набросках кружочков над палочками – попытках запечатлеть лица из сна. Только вот те быстро улетучились из памяти и совсем не хотели переноситься на электронный холст. Померкли, потерялись в складках прочих замыленных изображений. Но цветы – это ведь просто? Он выводит четыре синих лепестка. Рука съезжает, но получается сносно. Внутри ещё четыре фиолетовых. Оливковый листочек. Щекотно. Lololowka сжимает зубы. Взять красный. Заштриховать предплечье. Взять металлический прямоугольник. Довершить рисунок. Взять. Взять. Взять. Вдавить колпачком в ладонь. Колпачок с отверстиями; такой оставит отпечаток. Говорят, что такие отверстия делают, чтобы дети не задыхались, если вдруг проглотят такой. Но у этих отверстия не продуваются. И зачем? Корпус скрипит в ладонях. Когда-то его физической силы хватило бы, чтобы сломать несчастный фломастер поперёк. Но с тех пор утекло очень много времени. И крови в раковину с тех пор утекло тоже очень много.   Lololowka разжимает зубы. Рисует ещё один лепесток. Рисует улыбающуюся мордашку. Его любят, любят, любят. О нём думают. Его хвалят. И его поступки совершенно не имеют смысла. Никакого оправдания. Он глупый. Он просидел так четыре часа. У него затекла спина, онемели ноги и застыла шея. Только руки, в которых он теребил и то убирал, то выковыривал из футлярчика фломастеры, остались без болезненных ощущений. Свежие рисунки ощущаются мокрыми и прохладными. Хочется их смыть, но они никак не стираются. Через несколько минут это уже не будет ощущаться. И так минута за минутой. Час за часом.    Lololowka тупо смотрит на предплечье, приподняв его перед лицом. Он очень хочет спать; настолько, что мозг отказывается воспринимать цвета и объекты. Но из вьющихся чёрных мушек всплывают линии. Синие, фиолетовые, оливковые. И эти линии выгибаются в цветы. Маленькие, большие, скорее смахивающие на бабочек. Он может сейчас сложить всё в коробочку и просто лечь спать. Ему не придётся ничего отмывать, вытирать и промакивать ватными дисками. Ему не придётся морщиться, выбирая себе положение на ночь, не придётся беспокоиться, что утром простыня будет обмазана кровью, не придётся ощущать удушающий мрак. Он подкрадывался где-то там, под вторым ребром. Давил на диафрагму, желудок, сердце. Перекатывался и плесневел. С каждой ночью он плесневел. Его пятерни пробирались в трахею и сжимали её, забивали десятками пальцев, рвали на куски, нажимали на стенки горла, вызывая тошноту. Но сегодня всё будет хорошо. Lololowka складывает фломастеры в футляр. Они щёлкают. Застёжки тоже щёлкают. И дверь в ванную щёлкает, когда закрывается снаружи. Он обнимает футлярчик по пути в комнату. Держит его у груди, заваливаясь в кровать. Пластмасса скрипит и давит на пальцы, но внутри теплилась слишком огромная нежность к этому маленькому коробочку, чтобы просто убрать его в ящик. Всё тело гудит. В ушах оглушительно жужжит – так жужжит, что больше ничего не слышно, и образуется новый эталон тишины. В мире без света светом вполне можно назвать тьму. Он засыпает ещё до того, как окончательно закрывает глаза.