Часть 1

Не пытайтесь убежать от Чужого. Это бесполезно. I Дьявольская канонада разрывала улицы на части. По крайней мере, так казалось тем, кто был в самой гуще кровавых событий. Даже сквозь густые облака пыли и вонючего дыма всё ещё можно было разглядеть творящийся на баррикадах ад, за которым ещё кое-как просвечивали дырищи в окнах зданий наряду с раскиданными тут и там обломками всего, что только составляло цивилизацию. Что-то из этого мусора ещё могло послужить материалом для заделывания брешей в кустарных укрытиях, но вот чего точно среди тонн камней, стекла и кусков бетона не было, так это боезапаса. Мешки с патронами у оборонявшихся истончались едва ли не на глазах. Подсумок, который ещё накануне вечером был гирей с впихнутыми в него сверх меры магазинами, уже болтался у Эвана на поясе, как полиэтиленовый пакет. Ветрюган выдался особенно лютым в то раннее утро – плащ парня продувался насквозь и развевался, подобно флагу. Впрочем, даже этой силы не хватало, чтобы расчистить центральную площадь Болотэма от клубов смога и цемента; к счастью, респиратор, с которым Эван не расставался большую часть своей жизни, когда требовалось выходить из дома, в этот раз оказался действительно практичным. Хотелось бы, конечно, ещё патронов, а то просто пустым калашом много не навоююешь, но имеем, что имеем. Весь предыдущий вечер и всю ночь мятежники провели в полусне на ногах, поскольку попыток штурма республиканские войска не предпринимали. Под будто бы тропическим ливнем кто-то перетаскивал тела и их части, кто-то перевязывал себя или товарища, кто-то разбирал автомат для чистки. За предыдущую неделю обстановка накалилась, и многие впали в отчаяние, ведь поначалу армия пыталась подавить бунт только отрядами спецназа и полками внутренних сил. До сегодняшней дождливой ночи. Никто и предположить не мог, что прямо на крыши исторических зданий некогда прекрасного Болотэма правительство станет лить нескончаемый поток огня – даже самолёт подняли. После целой недели дуракаваляния, угроз и барских насмешек за повстанцев всё-таки взялись серьёзно, уже сильно не заботясь о будущем облике города. «Болотэм пережил все войны до этого – переживёт и эту заварушку», – рассудили генералы, а потому Арочную площадь было решено просто втолкать тяжёлым оружием в каменный век. В общем-то, этот план можно было считать более чем удачным. Мятежники несли колоссальные потери, ведь на городской площади не укроешься от бомбы или снаряда. Уже не оставалось в строю столько же пламенных бойцов, сколько ложилось спать вчера, а от ящиков с боеприпасами, которые никто даже не подумал спрятать подальше от открытого пространства хоть бы в цоколь ближайшего дома, остался только смешной узор на брусчатке. Армия взяла площадь в кольцо, и положение у осаждённых стало совсем безвыходное. Ещё до первых лучей солнца начался штурм. Эван, неуклюже пригнувшись, волоча за собой раненную ногу и держась за плечо, семенил от одного укрепления к другому. Калаш пришлось бросить возле кучи щепок, которая раньше была мебелью, а сейчас стала оборонительным сооружением: всё равно оружие уже клинило пару раз за утро. С южной стороны вмиг затараторили автоматные очереди, глухо принявшись в перевёрнутый дилижанс, так что молодому человеку пришлось спешно развернуться, дабы сделать крюк к западной части площади. По пути он заслышал перекрывающую любой огонь музыку страданий. Музыку, нагревавшую воздух над тем местом, где она собиралась. То был импровизированный лазарет и морг в одном флаконе. Конечно же, антибиотики и морфий закончились уже давно. Ампул с антисептиком осталось даже меньше, чем тех покрытых тремя слоями грязи и крови девушек, что, героически взяв на себя роль санитарок, сновали по палаткам. Активный обстрел этой зоны не вёлся, надо отдать должное войскам. Они либо не хотели вести огонь по медлагерю, либо пока просто не доставали дотуда. «Ещё не вечер», – невесело усмехнулся Эван про себя. Он подошёл к одной из женщин, исполнявших роль медиков; та стояла с расфокусированным взглядом возле целой горы из туристических чемоданов, вертя в руках пустой шприц. Женщине было уже под сорок, она была довольно широка собой, а волосы её были светлыми и уложенными в кичку. Сам Эван тоже был массивным молодым мужчиной среднего роста с округлым лицом, коротко стриженными русыми волосами и серыми глазами. Одет он был в чёрный плащ с откинутым капюшоном, бронежилет поверх чёрной футболки, тёмно-серые джинсы и берцы. На руках Эван носил перчатки без пальцев, а на лице – противогаз. Ну, вернее, респиратор с двумя здоровенными фильтрами, который закрывал почти всё лицо, кроме глаз и лба. Вокруг глаз же у парня был нанесён боевой раскрас в виде восьмиконечных звёзд, что имело особо значение в нынешнее резко меняющееся время. – Вы не ранены? – спросил Эван у санитарки. Та дёрнулась и обхватила себя за плечи. – Нет, – ответила она. – Я… будто просто задремала, – она выдавила подобие улыбки и уставилась на парня. – Мы, кажется, все поляжем здесь сегодня. Мистер О’Брэдли завёл нас в ловушку, – санитарка запрокинула голову к тёмно-серому небу. – Надеюсь, с моими детьми хотя бы всё в порядке. Эван подумал дать ей наставнический совет и тем самым подбодрить (насколько это вообще было возможно), но решил, что сейчас не самое подходящее для этого время. – Я ищу Клауса. Вы не видели его? – снова обратился он к женщине. – О’Брэдли? – санитарка заморгала, после чего случайно укололась и резким движением отбросила шприц. Эван на секунду закашлялся и кивнул. – Он на северо-западной баррикаде. Кажется, оттуда решили пойти на штурм республиканские силы. Все, кто ещё может держать автомат и стрелять чуть лучше меня, тоже там, – мятежница боднула головой воздух и схватилась за ухо. – Спасибо за помощь, – Эван, достав револьвер, проверил патроны. – Всё будет хорошо, – он окинул собеседницу сочувствующим взглядом. – Я обещаю, что мы все выберемся. Я клянусь, – голос его дрогнул. – Хотелось бы верить, молодой человек, – посмеялась та. – Свой выбор я уже сделала и ни о чём не жалею. Только мы были в ответе за жизни и свободу для нас и наших детей. Вот мы и сделали то, что было в наших силах, верно? Пусть даже и пришлось слегка замарать руки, – она присела на корточки, а затем села на брусчатку, обхватив колени руками. Женщина прикрыла глаза, – Моя бабушка много рассказывала про ту войну, которую сейчас какие-то мрази называют Большим Волейболом. Кошмарная история! Её байки очень похожи на то, что сейчас вокруг нас, юноша. Ей тогда повезло. Её сыновьям – ну, знаете, моему отцу и дяде – тоже. Если бесконечные ночные кошмары можно назвать везением, само собой. Но ничто не закончилось для нас. Для нас, для потомков тех, кто выжил. Ничто не закончилось, да. Битва ещё впереди для сильнейших из нас. Когда-нибудь всё закончится… – она почти шептала, но даже посреди поля боя Эван ухитрялся разбирать её речь. – Да хранят нас восемь ветров! Эван хотел посоветовать санитарке укрыться хоть где-нибудь, но время поджимало. Он оставил лазарет и рвущие людское сердце стоны раненых, чтобы пошлёпать по лужам на северо-западную баррикаду. Стрельба, казалось, шла на триста шестьдесят градусов. Со всех сторон слышны были и безжалостные очереди калашей, и гром несдающихся пистолетов и револьверов. Эван хромал через площадь, спотыкаясь о щебень, хлюпая по лужам и ручейкам крови и иногда поскальзываясь на кусочках людей. Чем ближе он был к ставке руководства мятежа, тем больше вооружённых людей и брошенных на произвол судьбы тел он видел. Удивительно, что атаки шли только с одной стороны, ведь лагерь повстанцев был в настоящей блокаде, но защитников восточных и южных рубежей точно не хватит для остановки штурмующих Арочную площадь. Не исключена феерическая тупость генералов, хотя как знать. Петляя через свалку карет, мебели, ящиков, мешков с мукой и песком, а кое-где и перевёрнутых электрокаров – естественно, представительского класса, – исписанных нецензурными ругательствами, Эван добрался до самой громкой и несносной мясорубки. Его глаза уже почти не различали цвета и лица, а боль и кошмарные крики роились вокруг, как назойливые кровавые мухи. После особенно громких взрывов Эван глох, а через пару секунд остатки слуха возвращались, сопровождаемые убийственным свистом. Бой складывался не в пользу бунтующих. На самой настоящей стене из сваренных листов металла стояли полсотни человек, вооружённых в основном пистолетами и револьверами, хотя с дюжину пока ещё стрекочущих автоматов по-прежнему можно было выцепить взглядом. Посреди этой орущей и гремящей толчеи буквально под пулями гордо стоял уставший вождь революции с ружьём в руках. Это был высокий мужчина в парадной военной форме (правда, старинного зелёного, а не серого цвета), уже изодранной и запачканной до неузнаваемости. Волосы его были длинные, лицо украшали усы. На вид был настоящим Че Джафаро, разве что берета не хватало, но это всё в гуще боя. Обычно он его носил. – Клаус! – на крик Эвана мужчина обернулся. – Я нашёл вас! – Эван, сынок! – О’Брэдли сохранял бодрость духа даже в такой резне. – Где твоё оружие, воин? – Калаш заклинило, пришлось бросить. Но у меня револьвер ещё есть, – Эван проверил кобуру. – Сколько ещё нас осталось? – О, Эван! Эван, Эван, Эван! – О’Брэдли высунулся и сделал несколько выстрелов в сторону вражеских позиций, пока его соратник пытался побороть приступ кашля. – Нас мало, нас осталось так мало! С полсотни тех, кто ещё стреляет! Остальные больше не могут драться! – прицельный огонь со стороны республиканских солдат в тёмно-серой форме заставил всех рефлекторно залечь или вжаться поплотнее в металлическую самодельную стенку. Двое бедолаг рухнули на камни и больше не двигались, – Эти суки нас предали! Эти мрази и суки! Если бы городская фабрика не взорвалась, всё могло быть иначе! Из-за глупой несуразицы столько работы насмарку! – он задрал голову вверх. – Они долбят по нам из артиллерии! Даже самолёт не поленились поднять, <censored> недоделанные! – вождь высунул голову и заорал, – Что, бензину на вшивых мятежников и не жалко вам, <censored>!!! Эван дёрнул его вниз, и Клаус, тяжело дыша, продолжил свой крик. – Они своих бьют! Своих бьют, уроды! Мы все заодно, мы все заодно, дерёмся против них, родину спасаем от этих кровопийц и воров! От этих угнетателей, сволочей! А они убивают своих! Наша кровь, кровь невинного народа октобагийского на их руках! – У других рубежей в живых ещё человек триста, но сражаться почти некому и нечем! – Эван попытался переорать шум битвы и не подохнуть от кашля при этом. – А что наши маги? – Магов нет! – всплеснул руками О’Брэдли, чуть не выронив ружьё. – За ними двумя пошёл простой народ, ибо в восьми ветрах теперь истина! Но их нет! Он и она были совсем молодыми, чудная пара! Но их убили почти сразу, как начался штурм. Маги не помогут нам, Эван! Только они могли изменить ход битвы, но враг знал, куда наносить удар! Теперь ветра магии не помогут нам! Мы сами по себе, сынок! Только на нас вся надежда! На той стороне улочки пошло какое-то шевеление. Обойдя электрические грузовики, служившие республиканским отрядам укрытием, двадцать человек под чьи-то матерные крики отделились и в бешеном темпе помчались в сторону площади, стреляя по железным сваркам. – Сейчас!!! – взревел О’Брэдли, – За свободную Октобагию!!! Мятежники поднялись над своими сооружениями и стали палить из всего, что есть, по этой внезапной ура-атаке. Эван выхватил револьвер и меткими выстрелами свалил четверых. Больше половины людей в тёмно-сером срезались и попадали на раскуроченный асфальт несчастного проспекта. Остальные залегли кто где, но мятежники стрелять умели. Ещё пятеро не смогли найти себе спасительную зону, так что О’Брэдли даже на почтительном расстояние застрелил их лично. Оставшаяся горстка побежала обратно на свои позиции, но, насколько было видно, до своих не добрался никто. Эван оглянулся и увидел, что ещё восьмерых повстанцев нашла своя судьба. Ряды защитников редели на глазах. Пережив очередной приступ кашля, Эван зарядил барабан револьвера, снова выпрямился и подстрелил ещё троих. Руки дрожали, пелена творящегося месива была едва различима, но парень не поддался искушению выпустить оставшиеся патроны просто в никуда. – Не получилось прибить с неба, так они бросаются мясом! Своими же людьми, своими солдатами, на верность присягнувшими, расшвыриваются! – вскрикнул О’Брэдли остальным. – Пусть приходят! Мы будем драться до последнего вздоха, друзья мои! Пусть знают, чего стоит кровь простого народа, уж мы покажем им свою силу!!! Во имя свободной Октобагии!!! – Во имя свободной Октобагии!!! – проорали бойцы. – За свободную Октобагию!!! – закричал Эван, за чем последовал одобрительный гул уже ослабших бунтовщиков. Скандирования прервал упавший всего в паре десятков метров снаряд, чудом не задевший никого. Вдруг, из центра осаждённого лагеря донеслись крики и топот. К обороняющимся подбежало несколько безоружных мужчин. – Защита прорвана! – крикнул один из них, тыча пальцем в сторону, где уже виднелась суета и переполох и где сновали тёмно-серые фигурки. – С юга идут ублюдки! Тех, кто сдаётся, берут в плен! – он оглядел измученных революционеров. – Братцы, пленных берут! Ещё не поздно спасти наши шкуры! – Предатель! – рявкнул О’Брэдли и наставил на перепуганного бойца ружьё. – Ах ты <censored> такая! Окты не сдаются!!! За дезертирство – расстрел на месте! Мятежники безмолвно смотрели на своего лидера, переводя взгляд то на него, то на остолбеневшего посыльного. Все ждали, что будет дальше. Свирепое багровое лицо вождя, перекошенное от бешенства, не внушало былого доверия, и все это видели, но никто не решался сделать хоть что-либо. – Не стоит стрелять в своего брата, – Эван мягко опустил ружьё О’Брэдли рукой. Клаус поддался. – Те люди, – он махнул рукой в сторону только что убитых бегунов, – наверняка преступники, которых бросили в пекло войны ради амнистии. На них были маски о́ни. Ты же сам видел это! А значит, наших ребят могут и не повесить. Мы сможем сохранить хоть какие-то жизни ради нового удара в будущем! Огонь революции не угаснет, и Союз Свободных Октов воспрянет сильнее прежнего! Фениксом мы восстанем из пепла, отомстим за павших братьев и спасём наш родной Болотэм, наш народ и нашу родину! Клаус, – Эван смотрел на него не мигая, – ты сам знаешь, что мы ведём нашу борьбу ради будущего. Будущего всех нас, будущего всей нашей страны. Так не лишай нас его и не лишай будущего этого молодого патриота, старый друг! Даже на краю пропасти мы должны сохранять рассудок. Ибо кто, если не мы? Опускаясь до звериного оскала деспота Архаона, мы становимся не лучше. В чём смысл бороться против кровавой тирании и несвободы, если мы сами забираем право на жизнь, на эту самую свободу у своих же союзников. Хоть Эван и перегнул с пафосом, его приглушённый из-за респиратора голос возымел эффект. Клаус отдышался и глазами стал высматривать, что происходит в центре лагеря. Оставшиеся в живых бросались на республиканцев с ножами, лопатами и битами. Бунтовщиков били прикладами и расстреливали, уложив на брусчатку. Тех, кто застыл с поднятыми руками, тоже били и валили наземь, но не стреляли, а связывали стяжками. – Мы пойдём и убьём каждого из них! – твёрдо сказал О’Брэдли, заряжая ружьё. – Надо бежать, – отрезал Эван. – Надо спасаться. Спасать тех, кого ещё можно спасти! Нужно бежать, бежать, бежать без оглядки! Мы окружены, но прорваться ещё можно! Сейчас главное – выжить! Тебе, мне, нашим соратникам, что ещё могут выкарабкаться! О’Брэдли будто не слышал. Крики становились всё громче. Половина бойцов переглянулась и, побросав оружие, рванула врассыпную. Прямо над площадью на бреющем полёте пролетел «кукурузник», специально поднятый по приказу премьер-министра для подавления восстания. Силовики открыли огонь по баррикаде О’Брэдли, и тот, издав безумный вопль, ответил им пальбой из ружья. Около пятнадцати мятежников залегли, где получилось, и принялись отстреливаться. Эван схватил с земли один из покинутых калашей и, встав на одно колено, стал стрелять по врагу. В основной массе своей это были очередные штрафники в масках о́ни, но их подгоняли и обычные бойцы, особо шкурой не рисковавшие и стрелявшие в среднем точнее рядового сидельца. Эван знал, что надо улепётывать, но бросить О’Брэдли никак не мог. Единственным плюсом в бегстве товарищей стало то, что в автоматах остались полные магазины, которые ещё пригодятся. В ответ на стрельбу пока ещё не сдавшихся повстанцев республиканцы тоже припали к земле и поползли назад. Отчаявшиеся мятежники стали вести огонь на подавление, уже не заботясь об оставшемся боезапасе, и полуползком отходили к восточному рубежу. Надежда забрезжила вдалеке, ведь даже при резком численном перевесе противника преследовать отступающих солдаты не спешили. Несколько пуль пролетели от О’Брэдли в крайне опасной близости. Эван подскочил к нему, прикрывая всем телом и параллельно не отпуская спусковой крючок. Щёлк! Автомат заткнулся. Нажать на кнопку – отсоединить магазин – выхватить свежий – присоединить к автомату – снова в бой. Кто-то из солдат пару раз попал по зачарованному бронежилету воина, но пули срикошетили с пронзительным звоном ровно в ту сторону, откуда их послали. В двух шагах от О’Брэдли и Эвана разнесло головы ещё троим ребятам. – Последний магазин! – крикнул Эван. – Клаус! Пора уходить! Я и так ранен, а бронежилет долго отваживать не сможет! Ружьё О’Брэдли клацнуло, оставшись без патронов. Было видно, как вождь поколебался пару секунд. Клаус тряхнул головой, набрал воздуха в грудь, зарычал и громогласно скомандовал: – Все за мно-о-о-ой!!! Отступаем!!! Все, кто жив, бегите! Спасайтесь, убегайте! Уходите в сторону реки! Эван, в бессильной злобе бросив уже второй ствол, рванул к ближайшей куче мешков, нырнул за них и, не оглядываясь, пополз к восточному рубежу. Сзади послышались шумные вздохи. Обернувшись, парень увидел, как за ним последовало несколько выживших соратников, но О’Брэдли выронил оружие из рук и на подкошенных ногах свалился на колени, а затем рухнул набок. Вмиг главу Союза Свободных Октов окружило с десяток серых фигур с автоматами. Эван подпрыгнул и, спотыкаясь, побежал уже обратно. Шедшие рядом на корточках мятежники проводили того взглядом, но не остановились. Шустрыми перебежками они направились к границе площади. Кто-то из солдат тыкал О’Брэдли носком берца, раздавались смешки и матерные шутейки. Офицер услышал, как кто-то бежит к ним, и повернул голову. Эван стоял в пяти метрах от группы, целясь в отряд из револьвера. – Не <censored> мне тут, <censored>! – заблеял один силовиков. – Нас много, а ты один. Какие шансы у такого <censored>, отвечаю! Я тебя сейчас реально <censored>! – Заткнитесь, – голос Эвана из респиратора давал понять, что шутить он не собирался. – Оружие на землю и отошли. Говорун вскинул калаш, но воин был быстрее. Шесть выстрелов – шесть трупов с продырявленными лбами. Эван камнем упал под ноги ближайшему телу схватил автомат, перекатился и встал на одно колено. Выжившие нажали на спусковые крючки, но одни промазали, а другие попали в чары бронежилета. Эван крепко обхватил цевьё, чтобы оружие не дёргалось и короткими очередями добил оставшихся. Когда последний мертвец перестал дёргаться, боец разжал дрожащие пальцы. Калаш загремел о брусчатку. Арочная площадь становилась всё тише, поскольку уже не работала артиллерия и почти никто не стрелял. Лишь гомон, стоны и ругательства гудели вокруг. Бой был кончен. – Эван, сынок… – задыхаясь просипел О’Брэдли. Эван припал к нему, упёршись ладонями в ледяной гранит, но уже и так было видно, что без скорой помощи – причём действительно скорой – или без мага старому наставнику уже не выжить. – Эван!.. Мы сделали, что смогли! Последнее право было за нами… Мы лишь… могли стать возмездием… За ракеты, за годы грязи, лжи и смерти, – О’Брэдли был белее снега. – Они оказались сильнее. Наглее, – Эван схватил его за руку. – Их было больше, они были лучше вооружены. На них работают маги, а потому деспот Архаон мог уже давно знать, как, когда и что случится, – вождь закашлял, но Эван кашлял и сам. – Слишком много переменных. Слишком много железа у них. Слишком мало рук у нас. – Так всегда было, сынок, – прохрипел О’Брэдли. – Врагов всегда было больше, они всегда были сильнее, но мы, окты, всегда их останавливали. Времена… меняются… Мы почти победили их… Ещё немножко, сынок, нам… – он выкашлял кровавый сгусток. Эван оглянулся. Никто вроде к ним не шёл, хотя с внешней стороны металлической баррикады отчётливо слышались разговоры: до солдат врага было рукой подать. Республиканцы обсуждали снос кустарной стены и собирали оружие. – Я умираю с чистым сердцем, Эван… – глаза О’Брэдли становились стеклянными. – Жаль только, что я не научил тебя… тебя… всему, что знал и умел… И что не нашли мы мирного дома… в родном городе, где родились и выросли. Эван обшаривал карманы в поисках боеприпасов, а потом со сжимающимся сердцем стал делать то же самое с кителем умирающего вождя. – Обещай мне… – революционер собрал последние силы, чтобы схватить шарящую руку в перчатке. – Что останешься в живых, что достигнешь Карла-Франца... закончишь дело… что соберёшь новое… сильное, верное войско и сбросишь оковы несвободы с нашей великой родины… Пообещай мне… И да уйду я с миром, сынок… – Обещаю, – не в силах совладать с дрожью в голосе ответил Эван. – Ты можешь положиться на меня, старый друг. Клянусь восемью ветрами, что обязательно исполню свой долг перед свободной Октобагией и доведу дело революции до конца. Клаус О’Брэдли не дышал. Всё произошло слишком быстро. Эван предпринял неимоверное усилие, чтобы подавить душащие слёзы. Он сложил своему наставнику руки на груди и закрыл двумя пальцами веки, после чего грубо сдёрнул с шеи жетон. Сил вставать и бежать куда-либо не осталось. Площадь была окружена, не ровен час, когда солдаты найдут пятачок северо-западного рубежа, на котором погибла революция. На котором погибла любая надежда. Где погиб великий человек и его вечная идея. Эван сидел и не шевелился, пристально вглядываясь в перекошенное предсмертной мукой лицо О’Брэдли, надеясь запомнить его в последний раз. Рядом с бойцом засновали тени. Он поднял голову. На Эвана с любопытством смотрели дула целого взвода калашей. Вперёд вышел высокий громила – крупнее него самого; подтянутый офицер с интеллигентным, немолодым лицом, похожим на каменное изваяние и с единственным изъяном в виде небольшого, но заметного шрама под левым глазом. Сам глаз был красного цвета, в отличие от здорового – карего. На груди бежевой формы блестели медали. Видневшиеся из-под кепи седые волосы были напомажены. Взгляд офицера не выражал ничего, кроме нотки усталости вперемешку с презрением. Вооружён он был укороченным калашом. – Сдавайтесь, гражданин, и мы сохраним вам жизнь. Даю слово, – отчеканил силовик. Эван начал дышать всё сильнее и яростнее, даже не прерываясь на кашель. Пальцы, сжимавшие жетон О’Брэдли, побелели. Он хотел что-то заорать врагу, но офицер внезапно резко, без капли осторожности подошёл к нему и как следует ударил прикладом по лбу. Эван обмяк и ухнул в небытие.