Однажды

2. подсознание; Похоронить Он не может точно определить, когда всё это началось, но знает, что остановить это невозможно. Не сейчас, не после всего, даже если бы он хотел — а он не хочет, — он рычит, низко и опасно, как будто действительно может напугать себя до покорности, как он пугает любого одним лишь взглядом. Он не хочет останавливаться, потому что ему не нужно ничего, кроме этого. Ему не нужно ничего, кроме силы и мести. Он не хочет, не жаждет ничего, кроме исполнения своей цели — это всё, что здесь есть. Это всё, что есть в его жизни. Ненависть, жажда мести, жажда крови, цель. Вот и всё, но это — всё. Однако так было не всегда — когда-то в этом "всём" было нечто большее. Было ещё что-то. Однако медленно он начал забывать, что было до этого — до тьмы. Казалось невозможным даже взглянуть на свои руки и обнаружить их безупречно белыми, а не алыми. Казалось, они всегда были такими. Казалось, он сам был таким всегда. Но какая-то часть его знает, что это не так; очень, очень маленькая часть, которая с каждым днем становилась всё тише и тише, слабее и слабее, пока не оказалась на грани полного исчезновения, но которая иногда громко и отчаянно кричала, стоило ему закрыть глаза. Обычно крик представлял собой её преданное лицо — её, лицо той, которую он отбросил, посчитав бесполезной, той, о чьём имени он больше не вспоминает. Она приходила к нему неожиданно, когда он пытался заснуть, и, пробиваясь сквозь слабую защиту и усталость, заставляла что-то внутри него сжиматься; словно её преданные глаза и искаженное болью лицо завладевали чем-то внутри него и выкручивали со всей силы, и в такие ночи Саске ощущал унцию чего-то неизвестного, чему он не хотел и не смел дать имя. Он просыпался от беспокойства, обрывая воспоминания прежде, чем они успевали расшириться — расшириться, как расширяется мерцание света, пока не достигнет каждого темного угла в комнате, — обрывая их прежде, чем это лицо успевало превратиться в лицо блондина, потом в лицо брата, потом в лица людей, которые когда-то что-то значили для него. Потому что это было единственное, что он мог хоть немного припомнить: кроме его мертвого клана были люди, которые однажды что-то значили для него. Однажды. Но этого однажды уже нет, и никогда больше не будет; поэтому, когда он видит их в следующий раз, он ничего не чувствует. Ни стыда, ни сожаления, ни колебаний, ни раздумий — ничего. Даже когда его глаза встретились с красными, которые преследуют его в кошмарах, он не почувствовал ни малейшего укора. Но иногда, когда он закрывает глаза, внутри него что-то грозит разлиться — как прилив, пробивающийся сквозь трещины в изношенной плотине. Что-то грозит выплеснуться наружу и полностью захлестнуть его изнутри. Он следит за тем, чтобы этого не произошло.