Невидимая нить

Прошла неделя. Хогвартс втянул их в свой бешеный ритм. Уроки, перемещающиеся лестницы, шепотки в общей гостиной, оценивающие взгляды старшекурсников. Тэхён существовал в этом мире с лёгкостью прирождённого правителя. Его учтивость была ледяной, его знания — безупречны, его магия — точна и могущественна. Он был тем идеалом, на которого равнялся весь их курс. Именно поэтому он с раздражением отметил для себя странное ощущение, которое начало преследовать его через пару дней. Ощущение некой разбалансировки, тихого диссонанса в привычной симфонии его дней. Сначала он не мог понять его природу. Потом осознал. Его мир стал тише. Он не искал её взгляда. Не следил за ней. Но его периферийное зрение, отточенное годами тренировок, привыкло к этому маленькому, мелькавшему пятну на краю картины. К её почти неслышным шагам, к тому, как она растворялась в тени, если кто-то повышал голос, к её зелёным глазам, которые он всегда видел опущенными в пол, когда он проходил мимо. А потом этого не стало. На уроке зельеварения он впервые за всё время поднял глаза от своего котла, где варился безупречный, переливающийся всеми цветами радуги отвар. Его взгляд скользнул по рядам. Место рядом с толстой девочкой-однокурсницей, которое Хисоль занимала последние дни, стараясь быть как можно незаметнее, было пусто. На трансфигурации, когда Макгонагалл объясняла теорию изменения молекулярной структуры, он машинально отметил, что не слышит с того ряда сдержанного, учащённого дыхания, которое всегда выдавало её концентрацию. Её не было в общей гостиной вечером. Не было в библиотеке. Не было за ужином в Большом зале. Это отсутствие начало раздражать его своей навязчивостью. Как тиканье часов, которые внезапно остановились. Тишина после них была громче самого звука. На третий день её отсутствия он шёл по коридору на пару с Дафной Гринграсс, которая что-то увлечённо рассказывала о новой технике невербального заклинания. Их обогнал Поттер с Уизли, неся какой-то ящик и громко споря. — ...и всё равно, я уверен, это подстроили слизеринцы, — горячился Уизли. — Со всеми их тайными делишками! — Не будь параноиком, Рон, — устало парировал Поттер. — Просто девочка заболела. Сильвер сказал, её в понедельник в больничное крыло отправили, ещё до уроков. Тэхён не подал вида, что слышит. Он даже не замедлил шаг. Но его пальцы непроизвольно сжали ремень сумки с книгами. Девочка. Больничное крыло. Понедельник. Значит, её не было уже три дня. Дафна что-то говорила, но он уже не слушал. Его мозг, вышколенный и аналитичный, тут же начал перебирать факты. Она была мала, хрупка. Её магия была нестабильна, почти дика. Стресс от инцидента в поезде, от его слов, от давления Слизерина, от необходимости постоянно скрывать свой истинный возраст... Всё это должно было обрушиться на неё с катастрофической силой. Он мысленно представил её тонкие запястья, её слишком большие глаза, в которых читалась вечная усталость. Слабый организм. Неспособность к адаптации. Логичный исход. И всё же мысль не давала ему покоя. Он, Тэхён Ким, наследник одного из самых влиятельных восточных родов, позволил себе отвлечься на какую-то девочку, которая не могла справиться с элементарным контролем. Это было ниже его достоинства. Но к вечеру, когда он остался один в своей комнате, залитой зеленоватым светом из-за окон-иллюминаторов, выходивших в озеро, это чувство — назойливое, необъяснимое — не уходило. Он вспомнил её взгляд в день прибытия. Не испуганный, не детский. Глубокий, пронизывающий, будто она видела не его, а его тень, его возможное будущее. Она узнала его. А он, Тэхён, позволил ей... испугать себя? Нет. Заинтересовать. И теперь этот интерес, словно крошечная заноза, сидел в его сознании, мешая сосредоточиться. На четвертый день её отсутствия он больше не мог этого игнорировать. Это было слабостью, он отлично это понимал. Но иногда слабость нужно было признать и устранить, чтобы она не превратилась в уязвимость. После ужина, когда коридоры опустели, он направился не в гостиную Слизерина, а вверх, по лестницам, к больничному крылу. Он шёл, как всегда, уверенно, его лицо не выражало ничего, кроме лёгкой скуки. Если бы его кто-то остановил, он нашёл бы дюжину причин для своего визита — от вопросов о учебном плане до мнимой головной боли. Больничное крыло встретило его запахом антисептиков и лаванды. Мадам Помфри возилась со склянками в своём кабинете. Пациентов было немного: кто-то храпел за дальней ширмой, а в ближайшей к входу кровати, казалось, совсем не было человека — лишь небольшой бугорок под одеялом. Он подошёл ближе. Хисоль лежала на спине, и её обычно бледное лицо было раскрашено нездоровым румянцем. Её чёрные волосы, всегда аккуратно убранные, раскидались по подушке влажными прядями. Дыхание было частым и поверхностным. Она бредила, её губы беззвучно шевелились. Одна тонкая, почти прозрачная рука лежала поверх одеяла, и он увидел, как тонкие пальцы время от времени вздрагивали. Он стоял, глядя на неё, испытывая странную смесь раздражения и... чего-то ещё, чего он не мог определить. — Очнись, — сказал он тихо, но твёрдо. Её веки дрогнули. Она с трудом разлепила ресницы, и её зелёные глаза, туманные от жара, сфокусировались на нём. В них не было удивления. Словно она ждала его. Или видела его во сне. — Тэхён..? — её голос был хриплым шёпотом, едва слышным. — Идиотка, — произнёс он без всякого выражения. Его слова повисли в воздухе, острые и безжалостные. — Не умеешь управлять магией, не умеешь даже следить за своим здоровьем. Ты думала, Хогвартс — это детская площадка? Слёзы снова выступили на её глазах, но на этот раз они были от слабости, а не от обиды. Она попыталась отвернуться, но у неё не хватило сил. — Извини... — прошептала она. — Мне не нужны твои извинения. Мне нужно, чтобы ты перестала быть обузой. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по её лицу, по влажному лбу, по потрескавшимся губам. Затем он резким движением достал из кармана мантии маленький, изящный свёрток, завёрнутый в шёлковую бумагу с восточным орнаментом. Он бросил его на прикроватную тумбу. Свёрток упал с тихим шуршанием. — Это, — он брезгливо поморщился, словно от чего-то неприятного. — Мне прислали из дому. Я не ем такую сладкую гадость. Хисоль медленно перевела взгляд на свёрток. И вдруг в её глазах, мутных от болезни, мелькнул крошечный огонёк узнавания. Это были «Ёнджи». Восточные конфеты из цветочной пасты и мёда, с лёгкой, тающей текстурой. Её любимые. Те самые, что подавали на тех самых закрытых собраниях, где они когда-то видели друг друга. Она посмотрела на него. Он уже стоял к ней полубоком, глядя куда-то в окно, в тёмное небо Хогвартса, его профиль был резок и холоден. — Спасибо, — выдохнула она. Он не ушёл сразу. Он простоял ещё несколько секунд в тягостном молчании, глядя в ночь. — Выздоравливай быстрее, — произнёс он наконец, и в его голосе не было ни капли тепла, лишь сухая констатация. — Твои постоянные провалы на уроках портят общую статистику Слизерина. И он ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Хисоль лежала и смотрела на свёрток на тумбочке. Она с трудом дотянулась до него. Шёлк был прохладным и гладким под её горячими пальцами. Она развернула его. Внутри лежали три конфеты, бледно-розовые, словно сделанные из утреннего неба. Она медленно взяла одну и положила в рот. Сладость, нежная и знакомая, растаяла на языке, пахнув вишней и чем-то ещё, что напоминало о доме, о саде с прудами, о запахе тумана на рассвете. Она закрыла глаза. Слёзы снова потекли из-под её век, но на этот раз они были не горькими. Он пришёл. Он назвал её идиоткой, но он пришёл. И он запомнил, какие конфеты она любила. А Тэхён, спускаясь в подземелья Слизерина, чувствовал, как та самая заноза в его сознании наконец утихла. Он не проявил слабость. Он устранил раздражающий фактор, проявив минимальную необходимую вежливость, предписанную его положением. Всё было логично. Всё было правильно. Но почему-то образ её горящих щёк и потухших глаз преследовал его всю дорогу до самой комнаты. И он понимал, что эта тонкая, невидимая нить, связавшая их с самого начала, не оборвалась. Она лишь натянулась, став прочнее.