Избирательная жестокость

После болезни Хисоль вернулась в общий поток, но что-то в ней изменилось. Испуганный кролик, прятавшийся по углам, куда-то исчез. Его место заняла тихая, не по годам сосредоточенная девочка, чьи зелёные глаза теперь смотрели на мир с отстранённым, почти научным интересом. Стыд от инцидента в поезде и его резких слов, кажется, переплавился внутри нее в странное, молчаливое понимание. Она не пыталась больше заговорить с ним, не встречалась с ним взглядом. Она просто существовала на периферии его мира, тихая, как тень. И в этом была её ошибка. В Слизерине не любили теней. Здесь любили либо хищников, либо добычу. Тэхён, тем временем, окончательно утвердил свою позицию. Он был не просто лидером курса; он был его неоспоримым центром. Его слово, произнесённое тихим, холодным тоном, значило больше, чем истеричные приказы Малфоя. Его насмешка, тонкая, как лезвие бритвы, могла уничтожить репутацию на корню. И он пользовался этим оружием без разбора. Он задирал всех. Гринграсс за её чрезмерную амбициозность, лишённую настоящей силы. Забини за его попытки бросить вызов на уроках зельеварения. Даже Поттера и Уизли, когда они попадались на пути, он накрывал ледяным презрением, выставляя их неуклюжими и невежественными. Он был постоянным, неумолимым источником давления, этаким живым воплощением стандартов Слизерина, которые были так высоки, что достичь их казалось невозможным. Со всеми, кроме неё. Он игнорировал Хисоль с таким совершенным, таким тотальным безразличием, что это само по себе стало заметно. Он никогда не обращался к ней на уроках, никогда не комментировал её успехи или провалы, никогда не включал в свой круг общения. Она была для него воздухом — невидимой и незначимой. В этом вакууме, который он создал вокруг неё, другие слизеринцы начали чувствовать себя вольготно. Если сам Ким не считает её достойной внимания, значит, она — никто. А с никем можно не церемониться. Первым открыто высказался Уоррен, коренастый второкурсник с вечно злым выражением лица. Это случилось в библиотеке, когда Хисоль, встав на цыпочки, пыталась достать с верхней полки старый фолиант по древним рунам. — Смотри-ка, наш вундеркинд, — громко сказал он, обращаясь к своему приятелю. — Думает, если её приняли в семь лет, то она уже всё знает. Хочет потягаться с самим Кимом? Или просто ищет, кого бы ещё облить? Хисоль замерла, её спина напряглась. Она не обернулась, но кончики её ушей покраснели. Она потянулась к книге с ещё большим упрямством. — Эй, я с тобой разговариваю, Лиён! — Уоррен подошёл ближе. — Или ты ещё и глухая? В этот момент из-за соседнего стеллажа вышел Тэхён. Он шёл, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Увидев группу, он лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и уже был готов пройти мимо. — Тэхён, смотри, — Уоррен, воодушевлённый его появлением, ухмыльнулся. — Наша малышка готовится к подвигу. Тэхён остановился. Он медленно повернул голову, его взгляд перешёл с Уоррена на Хисоль, застывшую с вытянутой рукой, а затем снова на Уоррена. В библиотеке повисла тишина. — Уоррен, — произнёс Тэхён. Его голос был тихим, но он резал слух, как стекло. — Твой последний результат на зельеварении был на два балла выше, чем у неё. — Он кивнул в сторону Хисоль. — Единственный раз за всю твою карьеру здесь. И вместо того чтобы праздновать эту случайную победу, ты тратишь время на демонстрацию своей... что это? Зависти к ребёнку? Или просто скудоумия? Он не повысил голос. Он не сделал ни одного угрожающего жеста. Но Уоррен побледнел, словно его окатили ледяной водой. Усмешки его приятеля замерли на лицах. — Я просто... — начал было Уоррен. — Я не интересуюсь твоими оправданиями, — Тэхён перебил его, и в его глазах вспыхнула холодная искра. — Ты нарушаешь тишину в библиотеке. Ты мешаешь мне работать. Убирайся. Это было сказано с такой неоспоримой властью, что Уоррен, бормоча что-то под нос, развернулся и почти бегом покинул отдел. Его приятели последовали за ним. Тэхён даже не взглянул на Хисоль. Он повернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился, оставив её одну с книгой в дрожащих руках. Она так и не достала её с полки. Следующий инцидент произошёл на зельеваровании. Поттер, по неловкости, толкнул её стол, и её почти готовое зелье пробудирования плеснуло на мантию Миллисент Булльстроуд. Реакция была мгновенной. — Ты, маленькое недоразумение! — прошипела Булльстроуд, счищая с себя дымящуюся жидкость. — Ты специально! Снейп, склонившийся над котлом Поттера, лишь поднял бровь, но не вмешался. В Слизерине было принято разбираться со своими проблемами самим. — Это был несчастный случай, — тихо сказала Хисоль, её голос едва не дрогнул, но она удержала его. — Поттер меня толкнул. — А я вижу только твоё паршивое зелье на моей мантии! — Миллисент сделала шаг вперёд, и её тень накрыла Хисоль. — Думаешь, тебе всё сойдёт с рук, потому что ты маленькая? В этот момент Тэхён, чей котёл издавал идеальный серебристый пар, медленно опустил свою мешалку. — Булльстроуд, — его голос прозвучал чётко, разрезая гулкое шипение десятков котлов. — Твоя мантия стоит, возможно, двадцать галлеонов. Её можно почистить простым заклинанием. Её время, которое ты тратишь на истерику, стоит ещё меньше. Моё время, которое ты тратишь своим визгом, стоит значительно дороже. Прекрати этот базар. Миллисент застыла с открытым ртом. Она была сильнее и старше, но под его взглядом она съёжилась. — Но она... — Я сказал, прекрати, — повторил он, и в его тоне прозвучала сталь. — Или я продемонстрирую профессору Снейпу, как твоя неспособность контролировать эмоции привела к порче моего ингредиента. — Он указал кончиком волшебной палочки на крошечный кусочек корня мандрагоры, лежавший рядом с его котлом. Никто не видел, чтобы он падал, но все поверили. Булльстроуд, багровея, отступила. Снейп, услышав свою фамилию, мельком взглянул на них, и его тонкие губы искривились в подобии улыбки. Он оценил ход. Тэхён вернулся к своему зелью. Он не посмотрел на Хисоль, не спросил, в порядке ли она. Он просто устранил помеху. Но слухи поползли. Почему Ким, беспощадный ко всем, вдруг вступается за эту восточную девочку? Сначала за неё заступился раз, потом другой. Он никогда не был к ней добр, не говорил с ней по-дружески. Его защита всегда была боковая, словно случайная. Он не защищал её. Он устранял «помехи», «шум», «некомпетентность», которые мешали лично ему. Но все заметили, что эти помехи почему-то всегда возникали вокруг Хисоль Лиён. Однажды, после очередного подобного случая, Дафна Гринграсс, самая проницательная из их годка, осторожно спросила его, пока они шли на астрономию. — Тэхён, эта Лиён... она что, под твоей защитой? Он остановился и повернулся к ней. Его лицо было бесстрастной маской. — Не будь абсурдной, Гринграсс, — произнёс он, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. — Я никого не защищаю. Я просто не терплю идиотизма в своём непосредственном окружении. Она — часть Слизерина. Её неудачи бросают тень на всех нас. Я просто поддерживаю минимально приемлемый стандарт. Ни больше, ни меньше. Он сказал это так убедительно, что Дафна кивнула и отступила. Объяснение было логичным, чистослизеринским. Но позже той же ночью, возвращаясь с астрономии, Тэхён увидел её. Хисоль сидела одна на подоконнике в одном из пустых коридоров, прижав лоб к холодному стеклу. Лунный свет озарял её профиль, делая её ещё более призрачной и хрупкой. Она не плакала. Она просто смотрела в ночь, а её пальцы бессознательно чертили какой-то узор на запотевшем стекле. Он прошёл мимо, не замедляя шага. Но в его сознании на мгновение всплыл образ — тот же самый, что и в больничном крыле: маленькая, горящая от жара фигурка, и свёрток с конфетами на тумбочке. Он не принесёт ей конфет сейчас. Не скажет ни слова. Его защита была его щитом, холодным и непроницаемым. И этот щит он по какой-то причине, которую сам не мог понять, иногда невольно направлял в её сторону. Не из жалости. Не из доброты. А потому что вид её абсолютного, безропотного одиночества на фоне общей жестокости мира, частью которой был и он сам, вызывал в нём то самое раздражение. То самое чувство диссонанса. И он инстинктивно стремился его устранить, чтобы всё встало на свои места. Чтобы его мир снова обрёл свою безупречную, холодную гармонию. Но гармония не возвращалась. Тишина, что окружала её, была громче любого крика. И он всё чаще ловил себя на том, что его взгляд, сам по себе, выискивает в толпе это маленькое, молчаливое существо с глазами цвета магического изумруда, в которых он, как ему иногда казалось, мог разглядеть отражение собственной, ещё не осознанной тени.