Непринятая благодарность

Рождество в Хогвартсе окрасило каменные стены в тёплые, огненные тона. Запах хвои, жареных каштанов и корицы витал в воздухе, а по углам перешёптывались омелы, под которыми застигнутые врасплох парочки краснели пуще глинтвейна. Большинство студентов разъехалось по домам, и гигантские залы опустели, наполняясь эхом и предвкушением праздника. Тэхён остался. Семейство Ким не праздновало чуждые им западные традиции, а его отец, Лорд Чонмун, находился в это время в Китае, решая какие-то очередные «неотложные дела влияния». Тэхён предпочёл тишину замка суете родового поместья. Тишину, которую он так ценил. Он сидел в гостиной Слизерина, у камина, в котором наконец-то пылали настоящие, а не магические поленья. В руках у него был трактат по некромантии XIV века, и ничто, казалось, не могло нарушить его сосредоточенность. Ни гирлянды, ни смех оставшихся студентов, ни даже пара гоблинов-слуг, наряжавших ёлку в углу вразнобой с хорошим вкусом. И тогда он увидел её. Хисоль стояла в дверях, закутавшись в тёмно-зелёную мантию, словно птенец в чужом гнезде. Она не решалась войти, переминаясь с ноги на ногу. В руках она сжимала небольшой свёрток, завёрнутый в простую, но качественную бумагу с едва заметным тиснением в виде вьющихся побегов. Он поднял на неё взгляд поверх книги, и его лицо осталось бесстрастным. Та ночь, когда она пришла к нему, так и висела между ними невысказанным, неловким секретом. С тех пор они не обменялись ни словом. Она, набравшись смелости, подошла. Её шаги были беззвучны на толстом ковре. — Тэхён-оппа, — её голос прозвучал тише шелеста камина. — С Рождеством. Она протянула ему свёрток. Руки её слегка дрожали. Тэхён медленно опустил книгу на колени. Он не протянул руку, чтобы взять подарок. Он просто смотрел на неё, и в его тёмных глазах клубился тот самый туман, что дал ему прозвище. — Что это? — спросил он холодно. — Это... подарок, — прошептала она, и её пальцы сжали свёрток так, что бумага затрещала. — В знак благодарности. За ту ночь. Он усмехнулся. Звук был коротким, сухим и безжалостным. — Мне не нужна твоя благодарность. И уж тем более не нужны твои подарки. Она помертвела. Её огромные глаза, и без того большие, стали казаться просто бездонными озёрами боли. — Но я... я хотела... — Ты хотела что? — он перебил её, его голос приобрёл опасную, шипящую окраску. — Купить моё расположение? Оплатить мою снисходительность? Сохрани это для кого-то другого, кому нужны твои жалкие подачки. Он посмотрел на свёрток с таким отвращением, будто это была дохлая слизняра. Затем, не меняясь в лице, он резким движением руки отшвырнул его в сторону. Подарок упал в корзину с использованной бумагой и обрывками упаковочных лент, которую гоблины приготовили для утилизации. Хисоль застыла. Слёзы не потекли сразу. Сначала её лицо просто исказилось от такой невыносимой боли, что, казалось, вот-вот треснет её фарфоровая кожа. Потом из её горла вырвался тихий, надрывный звук, похожий на всхлип раненого зверька. Она обернулась и побежала. Её мантия взметнулась, и он на секунду увидел её босые ноги — она снова пришла к нему без обуви, как в ту ночь. Тишина, наступившая после её ухода, была оглушительной. Даже потрескивание поленьев в камине звучало как осквернение. Тэхён сидел неподвижно, уставившись в то место, где только что стояла она. Его пальцы впились в кожаную обложку книги так, что побелели костяшки. Он не чувствовал удовлетворения. Не чувствовал торжества. Он чувствовал лишь знакомое, едкое раздражение. И что-то ещё... что-то тяжёлое и неприятное, что осело на дне желудка. Его взгляд снова и снова непроизвольно возвращался к корзине с мусором. К тому маленькому свёртку, лежавшему среди ярких, бездушных обёрток. «Жалкая подачка», — повторил он про себя, но на этот раз слова прозвучали пусто. Он резко поднялся, отбросив книгу в кресло. Он подошёл к корзине и несколько секунд просто смотрел на подарок сверху. Потом, с раздражённым вздохом, словно делая что-то противное своей воле, он наклонился и поднял его. Бумага была помята. Он развернул её, его движения были резкими, нетерпеливыми. Внутри лежала не купленная в «Волшебном горне» безделушка. Это была небольшая, но тяжёлая чернильница из тёмного, почти чёрного нефрита. Камень был отполирован до зеркального блеска, и в его глубине, если приглядеться, словно двигался самый настоящий туман — бледный, живой, зачарованный. Рядом лежало тонкое перо из павлиньего пера, кончик которого был сделан из матового серебра и выгравирован крошечными восточными драконами. Но главным был не сам подарок, а то, что было выгравировано на дне чернильницы. Тончайшими, виртуозными линиями, явно работой мастера, была выведена не просто монограмма. Это был его личный символ — стилизованная корейская буква «К» (Ким), переплетённая с изображением клыкастого духа тумана, того самого, что был на его семейной печати. Символ, который он никому не показывал. Она не просто купила первую попавшуюся вещь. Она знала. Она помнила. Она видела. Возможно, на одном из тех собраний, где они оба были лишь молчаливыми тенями своих кланов. Она разглядела и запомнила то, что было важно только ему. Он стоял с чернильницей в руке, и камень был холодным, как лёд. Но в его груди что-то сжалось горячим, болезненным комом. Он смотрел на клубящийся в глубине нефрита туман, и ему казалось, что это не магия, а её дыхание, её тихая, ни на что не надеющаяся благодарность, которую он так грубо отшвырнул. Он не побежал за ней. Не стал её искать. Он медленно, очень медленно завернул чернильницу обратно в смятую бумагу. Он не выбросил её. Он спрятал свёрток во внутренний карман своих мантий, прямо у сердца. А потом вернулся в кресло, взял книгу и попытался читать. Но буквы расплывались перед глазами, складываясь не в слова заклинаний, а в одно единственное изображение — её лицо, искажённое болью, в тот миг, когда он отшвырнул её благодарность, как ненужный хлам. И тишина вокруг него стала не комфортной, а давящей. И огонь в камине больше не грел, а лишь отбрасывал длинные, насмешливые тени. Тень от ёлки легла прямо на него, словно гигантская, колючая рука, указывающая на него, на того, кто только что совершил не ошибку, а нечто гораздо худшее — проявил ту самую грубую, неблагородную слабость, которую так презирал.