Единственная уязвимость

(От лица Тэхёна) Кровь. Её металлический привкус на губах. Её липкая теплота на руках, въевшаяся в кожу под ногтями. Пепел и порох. Запах страха, боли и испражнений. Я вдыхаю это, и это уже не вызывает отвращения. Это фон. Это доказательство эффективности. Я провёл ночь, выполняя волю Тёмного Лорда. Охота на отступников. Ликвидация семьи магловских правозащитников, которые осмелились укрывать волшебного ребёнка. Всё чисто, быстро, без лишнего шума. Пылающие развалины дома — это просто факт. Как и тишина, что воцарилась после последних криков. Я стою в предрассветном тумане на краю леса, смотря на дымящиеся руины. Внутри — пустота. Не удовлетворение, не триумф. Но сегодня к этому примешивается ещё кое-что. Страх. Не перед Волан-де-Мортом. Не перед провалом. Перед ней. Хисоль видит сны. Пророческие. Она никогда не говорит о них прямо — только намёками, странными фразами, взглядами, которые задерживаются на мне дольше обычного, словно она смотрит сквозь. Иногда она вздрагивает по ночам, шепчет имена, которые не должна знать. Иногда наутро задаёт вопросы, слишком точные, слишком близкие к истине. А иногда — просто молчит. И это пугает сильнее всего. Что, если этой ночью… Что, если она видела огонь? Мои руки? Кровь, которая ещё не успела остыть? Я не знаю, как именно работают её сны, и в этом — моя уязвимость. Я могу просчитать проклятие, взломать разум, стереть следы магии. Но я не могу контролировать то, что приходит к ней во сне. Если её дар решит открыть ей правду — никакие заклинания не помогут. А если она уже знает — и просто не говорит? Сейчас Хисоль спит. В нашей комнате в Слизерине, под толщей озёрной воды, где зелёный свет дробится на потолке. Она спит, свернувшись калачиком, как та самая игрушка, о которую она когда-то терлась, думая обо мне. Беззащитная. Хрупкая. Моя. И этот мир, который я помогаю создавать, этот мир крови, страха и огня… он для таких, как она, не предназначен. Он сожрёт её. Растопчет. Испачкает тот самый чистый, изумрудный свет в её глазах. Внезапная, дикая волна паники, острой и физической, сжимает мне горло. Я сам привожу к её порогу этот ужас. Каждый мой шаг на тёмной стороне, каждый след крови, который я оставляю, ведёт сюда, к ней. Волан-де-Морт не терпит слабостей. А она — моя единственная, непростительная, вопиющая слабость. Если он узнает… если кто-то узнает, что холодный, расчётливый наследник Ким имеет в груди эту живую, трепещущую точку боли… Я смотрю на свои руки. Они в крови до локтей. Моя мантия пропитана ею и гарью. Я пахну смертью. И я не могу войти к ней таким. Не могу позволить даже тени этого мира коснуться её. Я поднимаю палочку. Не ту, что использую для Тёмных искусств — ту, другую, из тёмного дерева, с навершием из чёрного нефрита. Её я ношу всегда с собой. Как талисман. Как часть себя. «Терго!» — моё заклинание беззвучно, но мощно. С меня стекает кровь, как жидкая грязь, оставляя кожу чистой. «Скорджифи!» — пятна на мантии блекнут, ткань выпрямляется, становясь безупречно чёрной. «Пургатро!» — лёгкий ветерок обдувает меня, унося запах дыма, пороха и смерти. Я дышу глубоко, проверяя. Чисто. Только запах ночного воздуха, озера и… и лёгкий, едва уловимый аромат, который всегда витает вокруг неё — цветущей сливы и чего-то ещё, невыразимо нежного. Я делаю ещё несколько заклинаний, маскирующих следы магии, которую использовал сегодня. Стираю энергетический отпечаток, который могут уловить особо чувствительные или те, кто будет вести расследование. Всё должно быть безупречно. Никаких нитей, ведущих ко мне. Никаких нитей, ведущих к ней. Только когда я уверен на тысячу процентов, что от меня не осталось и тени ночной работы, я направляюсь к замку. Я иду через потайные ходы, минуя всех. Моё сердце, обычно закованное в лёд, бьётся чаще, чем надо. Это не страх за себя. Это страх за неё. Пока я был там, в аду, который сам и помогал разжечь… с ней ничего не случилось? Её не тронули? Она не проснулась от кошмара? Не почувствовала, как тень, которую я отбрасываю, становится всё длиннее и чернее? Я бесшумно открываю дверь в нашу комнату. Там тихо. Там пахнет ей. И сонным теплом. Она спит. Лежит на боку, одна рука под щекой, другая — на моей подушке. Её губы слегка приоткрыты, дыхание ровное. Лунный свет из-под воды рисует на её лице причудливые зелёные узоры. Она выглядит так невинно, что у меня сжимается сердце от боли. Я подхожу, скидываю безупречную теперь мантию и сажусь на край кровати. Я не решаюсь прикоснуться к ней, будто моё прикосновение, даже очищенное, может осквернить. Я просто смотрю. Пью её вид, как противоядие от всего, что видел и делал. Мой беззащитный крольчонок, — проносится в голове мысль, ирония которой отзывается горьким укусом. Я загнал её в золотую клетку, отрезал от мира, чтобы защитить. А сам стал главной угрозой её существованию. Если Волан-де-Морт узнает… он не станет убивать меня сразу. Сначала он покажет мне, что значит иметь слабость. Он возьмёт её. И я буду вынужден смотреть. Ледяной ужас, холоднее любого заклинания, стекает по позвоночнику. Мои пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Нет. Этого никогда не случится. Я уничтожу любого, кто посмотрит на неё с дурными намерениями. Я уничтожу самого Тёмного Лорда, если понадобится. Я сожгу весь этот гребаный мир дотла и построю новый, безопасный только для неё. Она шевелится во сне, бормочет что-то неразборчивое. Потом её рука вытягивается, нащупывая пространство рядом, как будто ища меня. Этот простой, бессознательный жест разбивает мою ледяную ярость вдребезги. Я наконец касаюсь её. Кладу руку на её волосы. Они такие мягкие. Она прижимается к моей ладони, как котёнок, и издаёт тихий, довольный звук. В этот момент я понимаю всю глубину своей порочности. Я приношу в её мир тьму и смерть, а сам тянусь к её свету, как утопающий. Я — хищник, который яростно охраняет свою добычу, боясь, что её отнимут, и в то же время осознающий, что сам являюсь для неё самой большой опасностью. Она открывает глаза. Сонные, зелёные, невидящие сначала. — Тэхён? — её голос хриплый от сна. Моё сердце пропускает удар. — Ты… вернулся. Холодный. Она не спрашивает, где я был. Она никогда не спрашивает. Возможно, боится ответа. Возможно, знает. Но в её мире, суженном до размеров нашей комнаты, есть только факт моего возвращения. — Ложись, — прошептала она, отодвигаясь и приподнимая одеяло. Я ложусь рядом, прижимаюсь к её спине, обвиваю её рукой. Она такая тёплая, живая, настоящая. Я зарываюсь лицом в её волосы, вдыхая её запах, пытаясь им заткнуть ту пропасть, что зияет внутри. — Я тебя никому не отдам, — бормочу я в её шею, и это звучит как клятва, как молитва и как проклятие одновременно. — Никому. Никогда. Даже если для этого придётся стать демоном. Она не отвечает. Она уже засыпает снова, убаюканная моим присутствием, веря, что в моих объятиях она в безопасности. Она не знает, что самые страшные монстры иногда носят лицо тех, кто клянётся их защитить. А я лежу, не смыкая глаз, и слушаю её дыхание, планируя, как укрепить стены её клетки, как сделать наш маленький, извращённый мир совершенно неуязвимым. Цена не имеет значения. Никакая цена не может быть слишком высокой. Потому что она — единственный свет в моём кромешном мраке. И я скорее погружу весь мир во тьму, чем позволю этому свету погаснуть.