Привкус первого греха

Она заснула почти сразу. Её дыхание, ещё недавно прерывистое и частое, выровнялось, став лёгким и безмятежным. Её голова покоилась на его плече, тонкие пальцы бессильно разжались на его груди. Она источала тепло, доверие и тот самый запах — чистый, детский, её. Он лежал, уставившись в темноту потолка, одна рука автоматически поглаживая её голую спину. Физическое удовлетворение ещё пульсировало в крови, но за ним, как всегда, приползало другое. Отстранённость. И в этой отстранённости оживало прошлое. Ему было четырнадцать. Не возраст, а точка перехода. Точка, которую Лорд Чонмун Ким не собирался оставлять на волю случая или юношеской глупости. «Наследник должен знать, что такое власть над плотью, прежде чем его собственной плотью начнут управлять глупые порывы», — сказал отец холодным, лишённым интонации голосом. Это не было воспитанием. Это была инженерия. Отец привёл его не в публичный дом для изысканной публики, а в подпольный притон где-то на задворках магического Лондона. Воздух там был густым, пропитанным дешёвым парфюмом, потом и чем-то кислым — страхом или отчаянием. Отец, в своём безупречном костюме, выглядел здесь инопланетянином. Он поговорил с хозяйкой, женщиной с потухшими глазами и ярко-красными губами, и та привела двух девушек. Обе были молоды. Одна — пышная, яркая блондинка с вызывающей улыбкой и взглядом, полным циничного вызова. Вторая — тонкая, почти хрупкая, с тёмными волосами, падавшими на лицо, и глазами, опущенными в пол. Она была одета в простое платье, слишком большое для неё, и её плечи были ссутулены, словно она пыталась стать меньше, исчезнуть. Сердце четырнадцатилетнего Тэхёна, уже привыкшее прятаться за ледяной стеной, дрогнуло. Не от желания. От чего-то иного. В этой второй девушке, в её покорной сгорбленности, было что-то… знакомое. Что-то, что отозвалось эхом в глубине его души, где таился его собственный, никем не видимый страх и одиночество. Она не смотрела на него с оценкой или жаждой наживы. Она просто ждала. «Выбирай, — сказал отец, не глядя на женщин, как будто они были товаром на полке. — Урок первый: предпочтения имеют значение. Даже здесь». Тэхён выбрал вторую. Ту, что с тёмными волосами и опущенными глазами. Блондинка фыркнула и ушла, бросив на него взгляд, полный презрения. Отец одобрительно кивнул, словно сын правильно решил уравнение. Комната была крошечной, грязной. Пахло плесенью и чужими телами. Девушка — её, кажется, звали Лили, или это было рабочее имя? — молча легла на замусоленную койку. Она смотрела в потолок, её лицо было пустой маской. Она не помогала ему, не направляла. Она просто терпела. А он… он не чувствовал желания в обычном понимании. В нём клокотала ярость. Ярость на отца, который привёл его сюда. Ярость на этот мир, где всё, даже невинность (или её видимость), можно купить. Ярость на себя, за свою слабость, за то, что участвует в этом. И вся эта ярость вылилась в грубые, яростные движения. Он не ласкал её. Он не целовал. Он трахал её, сжимая её тонкие плечи так, что потом, он знал, останутся синяки. Он вёл себя как животное, пытаясь через боль и власть над этим безвольным телом доказать что-то… самому себе? Отцу? Миру? Девушка не кричала. Лишь тихо всхлипывала, когда ему удавалось причинить ей особую боль. Её пассивность, её полная отрешённость злили его ещё больше. Он хотел реакции. Любой. Но её глаза оставались пустыми, устремлёнными куда-то в пустоту поверх его плеча. Когда всё кончилось, он откатился, чувствуя не удовлетворение, а омерзение. К себе. К ней. К этой комнате. Он оделся, его руки дрожали. Девушка осталась лежать, не двигаясь. Отец ждал его в коридоре. Он окинул сына беглым, оценивающим взглядом, заметил, возможно, бледность и дрожь, но не счёл нужным комментировать. — Хорошо, — произнёс Лорд Чонмун, поворачиваясь к выходу. — Ты сделал правильный выбор. Та, другая, пыталась бы доминировать, играть. Эта… удобна. Податлива. Запомни: сила не в том, чтобы брать то, что сопротивляется. Сила — в том, чтобы выбирать то, что уступит без борьбы, сохранив твою энергию для настоящих битв. Горжусь тобой. Эти слова, «горжусь тобой», прозвучавшие в вонючем коридоре публичного дома после акта насилия, стали ядром, вокруг которого нарастал лёд в его душе. Любовь, нежность, страсть — всё это было слабостью, непозволительной роскошью. Сила была в контроле. В обладании. В умении выбрать наиболее податливый объект для своего… обучения. Лёжа сейчас рядом со спящей Хисоль, он снова чувствовал привкус той грязи на языке. Он выбрал её, свою Хисоль, инстинктивно, потому что увидел в ней ту же покорность, ту же тихую, безропотную глубину, что и в той девушке. Но с Хисоль всё было иначе. Её покорность не была пустой. Она была осознанной. Её тишина не была безжизненной — она была полна мыслей, чувств, той самой силы, которую его отец презирал. И когда он брал её, даже в самые яростные моменты, он видел в её глазах не пустоту, а… понимание. Принятие. Любовь. И это сводило его с ума больше, чем любая сопротивляющаяся женщина. Он притянул её спящее тело ближе, вдыхая её чистый запах, пытаясь заглушить им призрачный шлейф дешёвых духов и отчаяния. Он был тем же человеком? Тот четырнадцатилетний мальчик, яростно трахавший безликую проститутку, и он, наследник Тёмного Лорда, нежно держащий свою спящую любовницу? Или это лишь разные стороны одной медали — потребности владеть, контролировать, отмечать свою территорию? Разница, возможно, была лишь в одном. Ту девушку он презирал. Эту… эту он не мог отпустить. Она была его болезнью, его наваждением, его единственной, чудовищной слабостью. И ради того, чтобы сохранить её рядом, он готов был стать монстром, каким его и хотел видеть отец. Только теперь этот монстр охранял не пустоту, а живое, тёплое, беззащитное существо, спавшее у него на груди. И в этом, как он с горечью понимал, заключалась вся трагедия. Он стал тем, кем его хотели видеть, но единственная причина, по которой он нёс это бремя — она. Его хрупкий, изумрудный ангел, не подозревающий, что её крылья уже давно опалены тем самым огнём, что горел в его душе с той самой, первой, грязной ночи.