Сахарная вата на крови

Ревность пришла не из-за чего-то конкретного. Не было ни намёка, ни слуха, ни даже случайного взгляда, брошенного на него другой девушкой. Она возникла изнутри, как ядовитый гриб, проросший в тёмной, сырой почве её собственной неуверенности. Он был её целым миром, а мир этот был хрупок, как стекло, и абсолютно непроницаем. Она не видела, что происходит за его ледяной маской, когда он исчезал на долгие часы. И эта неизвестность, подпитываемая её даром, который иногда подбрасывал ей обрывки кошмаров о крови и чужих прикосновениях, с которыми она не могла совладать, переполнила её. Он вернулся поздно, пахнущий ночным воздухом и чем-то ещё, неуловимо чужим. Она встретила его, стоя посреди комнаты, в одном его старой рубашке, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. — Где ты был? — её голос прозвучал хрипло, не её собственным. Он снял мантию, не глядя на неё. — Дела. — Какие дела? С кем? Он наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление, быстро сменившееся привычной холодной оценкой. — Это не твоё дело, Хисоль. Этой фразы было достаточно. «Не твое дело». Как будто она была посторонней. Как будто всё, что было между ними, не давало ей права знать. Горячая волна ярости, слепой и неконтролируемой, захлестнула её. Она бросилась на него не с магией, которой он научил её так бояться, а с голыми руками. Её кулаки били по его груди, плечам, лицу — слабые, беспомощные удары, больше похожие на трепет пойманной птицы. — Лжец! — выкрикивала она, захлёбываясь слезами. — Ты с кем-то! Я знаю! Я чувствую! Он не сопротивлялся. Он стоял, принимая её удары, словно они были дождём. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь в уголке глаза дёрнулась мышца. Но когда она, в приступе отчаяния, потянулась к его поясу, где висела её палочка (он всегда носил её с собой, «для безопасности»), его рука молниеносно сжала её запястье. — Нет, — сказал он тихо, но с такой силой, что она замерла. — Палочку — не трогать. Никогда. Ты это знаешь. Это было Правило. Первое и главное. Она могла плакать, кричать, даже бить его. Но её магия, необузданная и дикая, оставалась под его контролем. Он отнял у неё палочку, аккуратно разжав её пальцы, и отложил её на самый верхний шкаф, куда она не могла дотянуться без магии. И тогда она сломалась. Вся её ярость вылилась в беззвучные, сотрясающие всё тело рыдания. Она опустилась на пол, обхватив колени, чувствуя себя униженной, слабой и абсолютно одинокой. Он смотрел на неё несколько секунд. Потом вздохнул. Звук был усталым, почти человеческим. Он опустился перед ней на колени, не касаясь её. — Никого не было, — произнёс он, и его голос был неожиданно мягким. — Никогда. Никто. Только ты. — Но ты… пахнешь чужим… — всхлипнула она. — Прахом, — поправил он коротко. — И пеплом. И это всё, что ты должна знать. Это тот мир, в котором я существую, чтобы этот, — он мотнул головой, указывая на их комнату, на неё, — оставался нетронутым. Она не понимала до конца. Но в его голосе не было лжи. Была страшная, утомительная правда. Он помолчал, глядя на её трясущиеся плечи. Потом провёл рукой по лицу. — Вставай. Одевайся. Во что-нибудь тёплое. — Что? — она подняла на него заплаканное лицо. — Ты хотела когда-то. В том парке. В магловском Лондоне. С колесом обозрения и сахарной ватой, — он говорил это с лёгкой гримасой, будто вспоминая что-то глупое и очень далёкое. Она действительно сказала ему об этом когда-то, много месяцев назад, в порыве откровенности после секса, рассказывая о своём детстве, о редких вылазках в мир без магии с няней. Она и думать забыла. — Но… сейчас ночь. И маглы… и ты… — Я сказал, вставай, — его тон снова стал твёрдым, но без прежней ледяной резкости. В нём было решение. Через полчаса они, закамуфлированные простыми заклинаниями, выглядевшими как невзрачные маглы, выходили из такси у входа в парк развлечений. Он платил настоящими магловскими деньгами, которые, видимо, припас для таких случаев. Он вёл её за руку, его пальцы были тёплыми и крепкими. Ночь в парке была волшебной в своей пронзительной, мишурочной нереальности. Огни гирлянд отражались в её ещё влажных глазах. Он купил ей сахарную вату. Она ела её, чувствуя, как липкая сладость растворяется на языке, а горечь ревности и страха понемногу отступает. Он выиграл для неё огромного, уродливого плюшевого дракона в тире, стреляя с такой холодной, смертельной точностью, что магл-зазывала смотрел на него с суеверным страхом. Он повёл её на колесо обозрения. Кабинка медленно поднималась над миром огней, шума и чудесной, пустой радости. Они сидели молча. Потом он сказал, глядя в тёмное стекло, за которым плыл город: — Я не умею… объяснять. И не буду. Моя жизнь — это лабиринт, в котором есть только один безопасный зал. И ты в нём. Всё остальное — стены, ловушки и тени. Иногда я пахну ими. Но я всегда возвращаюсь. Сюда. К тебе. Потому что других залов для меня нет. И не будет. Она смотрела на его профиль, освещённый мерцающими отблесками снизу. Его лицо было серьёзным, усталым. Он не смотрел на неё. Он делал признание не ей, а ночи. Она прижалась к его плечу. Плюшевый дракон упирался им обоим в грудь. — Мне страшно, — прошептала она. — Когда тебя нет. Я не знаю, где ты. Что с тобой. — Бойся того, что будет, если я перестану возвращаться, — тихо ответил он. — А пока я возвращаюсь — всё в порядке. Довольствуйся этим. Это было не утешение. Это был приговор. Но в тот момент, на вершине колеса обозрения, с сахарной ватой на губах и уродливым драконом в обнимку, этого было достаточно. Её ревность, не имевшая основания, растаяла, оставив после себя лишь привычную, сладковато-горькую зависимость. Он привёл её в парк не для того, чтобы развеять её страхи. Он сделал это, чтобы напомнить: её мир, даже этот сияющий, глупый, магловский мир, существует лишь потому, что он позволяет ему существовать. И пока он держит её за руку, этот мир будет вращаться, огни будут гореть, а сахарная вата — быть сладкой. Это был его способ успокоения — не словами, а демонстрацией абсолютной власти даже над её простыми мечтами. И она, обнимая своего плюшевого дракона, принимала эти правила игры. Как всегда.