Часть 1

      Вы знаете, что такое «боль»? Боль — это неприятное или мучительное ощущение, переживание физического или эмоционального страдания. Да, именно так диктует нам словарь Ожегова, однако, что на самом деле можно считать болью? Например, когда обожжешься, тронув случайно стенку горячего чайника — да, больно. Когда порежешь руку, ударишься ногой о деревянный выступ стены, уколешь палец — да, больно. А ещё больно бывает, когда увидишь, что тот человек, которого ты считал своим кумиром; тот человек, которого ты больше всего боготворил; тот, о котором мечтал больше жизни, хотя бы просто тронуть ладонь…тронуть лицо…; тот человек, которого ты считал женщиной своей мечты, сейчас выгибается от ласк грубой мужской руки, что сжимает ее талию. Вот тогда действительно больно. На самом деле, Антон сегодня не должен был идти в театр: у него был выходной, между прочим, один из немногих в этом месяце (и не думайте, что его руководители настолько жестокое зверьё, которое не щадит людей. Нет, Антон сам пожелал, чтобы его нагрузили работой. Потому что, во-первых, он был без ума от всего, что было связано с театром, а во-вторых, у него был спектакль, в котором (просто представьте!!!) он играл вместе с Людмилой Марковной). Парнишка явно не слышал того, что ему говорили про эту женщину, о том, что она опасна, что может воспользоваться им, а затем выкинуть, как испачкавшуюся перчатку. Не верил Миронов в эти байки. Не мог даже представить, чтобы вот это божество с нимбом на голове могло быть таким дьяволом. Ведь настолько уж она была красива, умна, талантлива и великодушна. Бриллиант в чистом виде, с которого нельзя было отвести глаз. А порой, между собой говоря, Антон и впрямь самым наглым образом засматривался Людмилой Марковной. Глядел без остановки и даже не думал, насколько неприлично выглядел в такие моменты. Хотя, женщине, что всю жизнь купается в лучах славы, подобное, казалось, даже нравилось. Она никак не одергивала Антошку, не ставила его в неловкое положение, не делала замечаний. Просто относилась к нему по-дружески любезно, как к сыну своего друга, разумеется, не более. Сегодняшний день и впрямь не предвещал ничего плохого: парнишка как обычно вошёл в театр через парадный вход, поздоровался со всеми, с кем только мог он поздороваться, а затем, ловко перебирая ногами, шустро забрался на второй этаж, где и находилась их гримерная. Неизвестно, что им руководило в тот момент: то ли мысль о том, что он всегда приходил первым, а потому сто процентов внутри никого быть не могло, то ли ещё что-либо, но он вошёл в комнату, даже не постучавшись, о чем быстро пожалел. То, что он увидел там, его совершенно не обрадовало. Взгляд медленно плыл сначала от лица Людмилы Марковны, глаза которой были прикрыты, вероятнее всего, от накатившего на нее желания, к затылку Михалкова, к его рукам, что так нагло сжимали тело актрисы, к стройным ногам женщины, что успели обручем обхватить тело мужчины. Миронову вмиг стало душно. Он аккуратно, чтобы его никто не услышал, покинул комнату и поспешил в туалет. Первая мысль, какая посетила его голову, кричала о том, что ему стоило бы умыться холодной водой. Потому, добежав до нужного места, он быстро опустил руки под потоки ледяной воды и совершенно ничего не почувствовал: ни привычного жжения, ни покалываний, ничего… К горлу подступил противный, склизкий комок нервов, ревности и обиды. Это было очень поганое ощущение, когда горло буквально сдавливает, когда на глаза наворачиваются слезы, когда руки начинают трястись. Антон совершенно не понимал, почему… Почему женщина его мечты выбрала не его, Антона Миронова, такого прекрасного во всех смыслах парня? Почему она выбрала это чудовище… Неужели он лучше? Неужели он, это чертово усатое чудовище, смеет касаться ее? Неужели он, это чёртово усатое чудовище, смеет целовать? Почему, сука, не Антон, а он, это чёртово усатое чудовище? Парень не понимал и готов был закричать от обиды и несправедливости. Однако, что Миронов точно понимал, так это то, что в таком состоянии здесь ему делать нечего. Потому, всё-таки умывшись этой пресловутой холодной водой, он направился к выходу из театра. Наверное, это был единственный из тех случаев, когда Антон был невероятно рад тому, что театр находился довольно далеко от дома: 40 минут ехать на метро, до которого добираться ещё минут двадцать. И того час. Именно столько, как Антону казалось, ему и было нужно, чтобы привести мысли в порядок. Сначала, как только он вышел из театра и прошел ещё метров двести пятьдесят, парнишка достал из кармана рубашки пачку своих любимых сигарет, подцепил губами одну из лежащих внутри и, подпалив зажигалкой, сделал крепкую затяжку. Табачный дым ядом растекался внутри юношеской груди, приятно обжигал, словно пытался вытравить все ненужные мысли, каких у Антона уже прилично скопилось. Юноша шел, даже не смотря на дорогу, просто чувствовал, что ноги его сами идут, словно на автопилоте, потому взглядом своим нечетким он следил лишь за витиеватыми узорами серого дыма, что подхватывал ветер и быстро растворял в воздухе. Оказавшись в вагоне метро, юноша устало опустился на кресло и прикрыл глаза, тяжело вздохнув. Его голова была тяжёлой, отчего, кажется, уже начинала болеть. Удивительно, но он умудрился уснуть, сидя в метро, а проснулся, когда его случайно толкнул уместившийся рядом с ним толстопузый, грузный мужчина. С ненавистью оглядев того, кто смел его разбудить, парнишка подорвался с места и бегом направился к выходу из вагона метро. Наконец, спустя ещё минут пятнадцать, он оказался в квартире, где запах крепко сваренного кофе и сигарет ударил в ноздри. На лязг открывшейся металлической двери из кухни вышел отец Антона и, с улыбкой оглядев сына, усмехнулся:       — Не иначе, как без тебя справилась госпожа Гурченко? Эта довольно безобидная фраза смогла проникнуть в юношескую душу, разбившись на осколки и оставив на стенках души довольно глубокие, кровоточащие раны. Руки вновь затряслись, а голос дрогнул:       — Справилась… без меня…да… От глаз мужчины не могла скрыться подобная смена настроения у его сына, поэтому он вновь спросил, но уже деликатнее, с тревогой и переживанием:       — Тох, ты чего, что-то случилось? Юноша лишь пожал плечами, ничего не ответив, а затем подошёл ближе и уткнулся в здоровое отцовское плечо, чувствуя, как окончательно сломался и как из глаз начали литься противные слезы.       — Сын, родной ты мой, не пугай так… Что случилось? — мужчина коснулся руками его спины, прижимая к своей груди, согревая и успокаивая. Ответа вновь не последовало. Лишь спустя несколько минут Антон все же смог успокоиться и отстраниться от отца. Вытер покрасневшие глаза рукой и криво улыбнулся.       — Я сейчас умоюсь и потом все тебе расскажу, ладно? — на выдохе произнес парнишка.       — Я поставлю чайник, — понимающе кивнул отец, заходя обратно на кухню. Антон вошёл на кухню спустя минут пятнадцать и очень удивился, увидев на столе уже заваренный в небольшом чайничке травяной чай.       — Здесь мята, пустырник и ромашка. Не зря всё ж у дядь Славы в деревне набрали, сейчас будем тебя на ноги ставить, — улыбнулся Миронов, призывая Антона сесть за стол, и быстро разливая горячий напиток по чашкам. Стоило им обоим уместиться за столом, Андрей посмотрел на сына и произнес отцовское: — Ню? Что ж такое произошло там у вас?       — Там… Да я пришел в театр, думал, сейчас прогоним текст как обычно, может, с Людмилой Марковой удастся поговорить наедине…       — С Люсей то? — мужчина усмехнулся, делая глоток чая. — Это дааа… С ней, конечно, только о разговорах и думаешь, дааа… — он начал недвусмысленно намекать, о чем именно сейчас говорил.       — Не говори так про нее! Она ведь такая красивая, такая добрая, такая чудесная, такая невероятно волшебная!!! Она лучшая, пап! Я… Ради нее на все был готов! А она… — юноша тяжело вздохнул и нахмурился. — Сегодня я увидел, как она в гримёрке с этим… усатым…       — С Никитосом что ли? Ну и чего они? Никак обсуждали новые теории касательно советского кинематографа? — мужчина засмеялся.       — Нет, пап, они целовались… Причем этот усатый так ее трогал… Я бы ему за такие прикосновения к этой богине все пальцы бы переломал! — с ненавистью отчеканил Антошка. Отец его тем временем во всю закрывал свое лицо, пытаясь хоть как-то унять приступ смеха, какой его сейчас накрыл. Но получалось у него все хуже и хуже.       — Да ты что, милый ты мой! — Миронов прыснул в кулак. — Прямо таки целовались? Они? В гримёрке? Ну и дела… На самом деле Андрей давно знал об этом романе между Гурченко и Михалковым, да только тщательно помогал подруге этот роман скрыть. Ведь, во-первых, она не хотела сплетен, не хотела, чтобы в ее сторону лилась грязь и различного рода оскорбления по типу «шлюха, шаболда, михалковская подстилка» и прочий бред. А во-вторых, она не желала, чтобы люди думали, что свои роли она получает исключительно через постель, ведь это было совершено не так и все роли, какие у нее были, она получила благодаря своему профессионализму. В конце концов, она тоже женщина и у нее есть свои потребности, но о которых никому из посторонних знать было совершено точно необязательно. А ещё Миронов, конечно же, знал про увлечение своего сына. Видел, какими горящими глазами тот смотрит на Люсю, как восхищается и боготворит, и в целом не имел ничего против этого. Особенно после разговора с Люсей на эту тему, где женщина заверила его, что касательно Антона он может не переживать — он исключительно ее друг (с очень большой натяжкой. Скорее даже, друг из жалости) и не более.       — Пап! Ну чего ты смеёшься, скажи мне?! — взревел юноша и вмиг поднялся из-за стола.       — Нет, ну что ты, — мужчина прокашлялся и попытался прекратить смеяться. — Я совершенно серьёзен, особенно во всем, что касается твоей прекрасной госпожи Гурченко!       — Тогда лучше помоги мне как-то ее…добиться! Я хочу быть с ней, понимаешь? Я…       — Сын…ты… — вмиг ошалел Миронов, изменившись в лице. — Ну нет, Антон, нет… Ты ее…? Любишь?       — Я… Нет! — сказал, как отрезал, Антон. — Но… Просто она мне нравится. Как человек, как актер, как прекрасный товарищ. Ну в целом…как женщина тоже, наверное… Она ведь такая красивая!       — Сыыын, не пугай меня! Ты, конечно, прости, но Люся это определенно не твой вариант. Да, хочешь общаться — общайся на здоровье. Но вот эта вот любовь, чувства? Ну уж нет! Тебе нужен кто-то, с кем у тебя все будет взаимно и по любви… А здесь… Здесь ты можешь приносить к ее ногам хоть миллион цветов, она этого не оценит.       — А вот и нет! Оценит! Я докажу! Это было последнее, что Антон произнес, прежде чем выбежать из дома, вновь направляясь в сторону театра…