Гречанка

      Воздушная ткань молочно-белого платья еле видно шевелилась, будто роптала на хозяйку, замершую в ослепляющих лучах Солнца на балконе. Бледные ступни в сандалиях, подвязанная поясом юбка, обеспокоенно вздымающаяся и опускающаяся грудь при каждом вздохе и выдохе — дай только волю фантазии, сделай несколько шагов в сторону, чтобы гречанку полностью поглотила золотистая обжигающая волна, и разволновавшееся воображение тут же обрисует ее обнаженные черты. Кудрявые волосы, пахнущие горячим, сладким, удушающим летом, прячут острые лопатки-крылья.       Вдалеке кто-то кричит, и она чуть поворачивается, безуспешно стараясь отыскать того, чей голос резко зазвенел в ее ушах, а затем так же внезапно оборвался. Кудряшка подпрыгнула и защекотала разрумянившуюся щеку.       У нее лицо точно вылеплено из мрамора — много говорящие о высоком происхождении черты, мягкий изгиб губ и блестящие, влажные глаза — взглянешь раз, утонешь навечно.       Ее чистота, белоснежность, невинность — нетронутая искренность, пронизывающая каждое движение, затаившаяся в изгибе ломких кистей, в выжидающей позе, в испуге и напряжении, исказившем юные черты лица — заставляет замереть воина с окровавленным мечом. Он спрятался в тени колонны, о-к-о-л-д-о-в-а-н-н-ы-й. Дрогнуло сердце.       Оно почему-то замирало и больно ухало каждый раз, когда он видел ее. Когда еще хранил верность народному собранию и навещал ее отца, ее .       Она куда-то бредет по идущей параллельно галерее; сидит на широком подоконнике лицом ко внутреннему дворику — он часто оборачивался, чтобы увидеть ее ласковые к этому миру — ласковые как будто бы к нему — глаза. Она застенчиво улыбается, держа отца под руку и встречая гостей; она много знает и радуется как ребенок, когда он оставляет умнейших мужей общества, чтобы поговорить с ней.       Она хорошая. Слишком хорошая для сегодняшнего дня.       — Афины наши, Гермиона.       Она вздрагивает и оборачивается.       Он впервые видит ее слезы.       Два шага навстречу.       — Твои.       Он минует несколько ступенек, отделяющих его от балкона. Змея выползает из тени на свет Божий. Гермиона отступает. Испуганно, презрительно и… и все так же влюбленно смотрит ему прямо в глаза.       Само ее существование делает его слабым, уязвимым, но вместо того, чтобы закончить кровавую бойню последней и так необходимой для прочности его власти жертвой, он прячет меч за спину.       А затем, загнав ее в угол, другой рукой хватает Гермиону за шею и затягивает в долгий, грубый, жаждущий большего поцелуй.       Ее отец мертв.       Его дочь теперь принадлежит другому.       (Когда-нибудь ненависть в ней победит. Когда-нибудь Гермиона убьет его.       Как же хорошо, что это когда-нибудь — не сегодня.)