Глава 21. Из твоих рук, я выпью даже яд.

Фарах сидела на краю своей постели, глядя, как солнечные лучи медленно уползают с ковра, уступая место серым сумеркам. Салиха только что заснула, и в комнате стояла тишина, которая казалась Фарах зловещей. Она поправила на плечах тонкую накидку, но холод шел не снаружи, а изнутри. ​Последние дни она чувствовала на себе чей-то взгляд. Сюмбюль-ага слишком часто «случайно» оказывался в её коридоре. Хасеки Султан молчала, и это молчание пугало больше всего. ​— Ты боишься, Фарах, — прошептала она себе, подходя к зеркалу. — Боишься, что кровь твоих предков заговорит раньше, чем ты успеешь скрыть её под золотом этого дворца. ​В этот момент двери распахнулись. Сюмбюль-ага вошел без стука, его лицо было непроницаемым, а руки спрятаны в широких рукавах. ​— Хатун, — его голос прозвучал как скрип старой двери. — Наша Госпожа, Хюррем Султан, желает видеть тебя. Немедленно. И оставь ребенка здесь. Она хочет говорить с тобой наедине. ​Фарах почувствовала, как сердце пропустило удар. Она знала: если Хюррем вызывает к себе так поздно, это не к добру. Она бросила последний взгляд на спящую дочь, поправила волосы и, выпрямив спину, вышла вслед за евнухом. Двери покоев Хюррем Султан закрылись за Фарах с тяжелым, окончательным стуком. В комнате пахло дорогим кофе и ладаном, но этот аромат казался удушающим. Хюррем сидела на тахте, небрежно держа чашечку из тонкого фарфора. Её взгляд, острый и холодный, медленно скользил по Фарах, словно лезвие по коже. ​Когда последняя служанка покинула покои, тишина стала осязаемой. Сюмбюль-ага замер у дверей, превратившись в безмолвную тень. ​— Фарах… — Хюррем произнесла это имя медленно, пробуя его на вкус. — Светлая, радостная. Так переводится твое имя? Но что на самом деле скрывается за этим светлым ликом, хатун? Любимая женщина шехзаде, мать его дочери… Или нечто гораздо более темное? ​Фарах склонилась в глубоком поклоне, чувствуя, как по спине пробежал первый холодок страха. — О чем вы, Госпожа? Я лишь преданная рабыня Шехзаде и этой династии. ​Хюррем поставила чашку на столик. Звук фарфора о дерево прозвучал как выстрел. — Преданная рабыня? Или сестра того, кто спит и видит, как наши земли утонут в крови? — Хюррем резко встала, её изумрудное платье зашуршало, точно чешуя змеи. — Как странно… Фирузе играла ту же роль. Вы обе — мастера обмана. Но даже самая искусная маска трескается, если на нее нажать. Твоя сообщница оказалась слабее, чем ты думала. Она заговорила. ​Мир перед глазами Фарах пошатнулся. Имя Фирузе, произнесенное устами Хюррем, означало только одно — разоблачение. — Фирузе… она здесь? — голос Фарах дрогнул. ​— Тебя это так заботит? — Хюррем подошла вплотную. — Тебя должно заботить другое. Если Повелитель узнает, что в постели его сына греется персидская кобра, он не просто отрубит тебе голову. Он сотрет само упоминание о тебе. А твоя дочь… несчастная Салиха. А если, Повелитель подумает, что это план Шехзаде Мустафы? Сблизиться с Сефевидами через сестру Шаха? ​Это был удар в самое сердце. Фарах, не выдержав давления, рухнула на колени. Гордость принцессы исчезла, остался только животный страх матери за свое дитя. — Госпожа! Пощадите! — слезы брызнули из глаз, обжигая щеки. — Молю вас, ради Аллаха! Пожалейте мою дочь! ​— Твои руки уже омыты кровью моего сына! — Хюррем схватила её за подбородок, заставляя смотреть в свои пылающие глаза. — Мехмед был чист, а вы, шпионы Тахмаспа, оборвали его жизнь. Ты такая же, как они. ​— Нет! Клянусь Аллахом, я не убивала Шехзаде Мехмеда! — Фарах задыхалась от рыданий. — Я не враг вам! Махидевран-султан уничтожит меня, если узнает… Она убьет и меня, и ребенка! Я сделаю все что вы хотите, но никто не должен об этом узнать! ​Хюррем хитро прищурилась. Она видела, как Фарах бьется в её сетях. — Всё, что я прикажу? — вкрадчиво переспросила она. ​— Всё, Госпожа! Только пощадите Салиху! Не выдавайте меня! — Фарах была готова на любую сделку. ​Хюррем сделала знак Сюмбюлю, и тот, бесшумно подойдя, помог девушке подняться. Фарах стояла, пошатываясь, вытирая слезы дрожащими руками. В её голове пульсировал вопрос: знает ли кто-то еще? ​— Шехзаде… он знает? — прошептала Хюррем, испытывая её. ​— Нет! Никто не знает. Только я, — Фарах подняла взгляд, в котором отчаяние смешалось с решимостью. — Я сделаю всё. Ваше слово будет моим законом, лишь бы это осталось тайной. Хюррем медленно обошла Фарах. Тишина в покоях давила, прерываясь лишь прерывистым дыханием плачущей наложницы. — «Всё, что прикажу»… — эхом повторила Хюррем, и в её голосе прорезалась сталь. — Ты понимаешь цену этих слов, Фарах? Ты предашь того, кого любишь. Ты вырвешь свое сердце и бросишь его к моим ногам. Хюррем кивнула Сюмбюлю, и тот вытащил из складок своего кафтана крошечный флакон из темного стекла. Султанша взяла его и поднесла к самому лицу Фарах. — Это яд, — прошептала она. — Он действует медленно. Сначала слабость, потом жар, а через неделю сердце просто замирает, будто человек заснул. Мустафа должен выпить это. По капле, день за днем. Фарах в ужасе отпрянула, едва не упав снова. — Нет… Госпожа, пощадите! Он отец моего ребенка! Я не смогу… — Ты сможешь, — Хюррем больно схватила её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Потому что если не он, то твоя Салиха. Выбирай прямо сейчас: жизнь Мустафы или жизнь твоей дочери. Если завтра к вечеру я не узнаю, что ты дала ему первую каплю, Сюмбюль ага лично сообщит Махидевран-султан о твоей тайне и покажет ей твое истинное лицо. Махидевран не знает жалости к врагам сына. Она разорвет тебя и выбросит твоего ребенка в Босфор, как щенка. Фарах задрожала всем телом. Флакон оказался в её слабой руке. Он казался раскаленным, обжигающим кожу. — Иди, — Хюррем отпустила её и вернулась к своей тахте, вновь обретая величие. — И помни: Фирузе не смогла закончить дело, она оказалась слабой. Надеюсь, в тебе крови персидских шахов больше, чем в ней. Фарах вышла из покоев, едва видя дорогу перед собой из-за слез. Флакон был спрятан в рукаве, но она чувствовала его тяжесть каждой клеточкой тела. Персиянка выбежала в сад, задыхаясь от нехватки воздуха. Ей казалось, что стены дворца сжимаются, а за каждым углом прячется Сюмбюль-ага. Она крепко сжимала флакон в рукаве, и ей чудилось, что его запах — терпкий и горький — пропитывает всё её платье. ​Она свернула в отдаленную аллею, надеясь спрятаться в тени кипарисов и прийти в себя, но внезапно из тени беседки донесся спокойный, леденящий душу голос: ​— Ты слишком громко дышишь для той, кто обучался искусству убивать, принцесса. ​Фарах вскрикнула и резко обернулась. В тени, опершись на колонну, стоял Ибрагим-паша. Его лицо было непроницаемым, а взгляд — острым, как лезвие меча. Он медленно вышел на свет. ​— Паша… — Фарах попыталась поклониться, но ноги её не слушались. Она невольно прижала руку с ядом к груди. ​— Хюррем Султан редко приглашает к себе наложниц Мустафы просто для беседы, — Ибрагим сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. — Махидевран Султан просила меня присмотреться к тебе. Она видит в тебе угрозу, а я… я вижу в тебе загнанного зверя. ​Он внезапно перехватил её запястье — то самое, в рукаве которого был спрятан флакон. Фарах замерла, её сердце пропустило удар. ​— Твои руки дрожат так, будто ты только что держала свою судьбу на кончике ножа, — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. — Что она дала тебе, Фарах-хатун? Или, вернее сказать, какой приказ ты получила из уст ведьмы? Если скажешь правду… возможно, мы найдем способ спасти и твою дочь, и шехзаде. Фарах вырвалась с хватки паши и медленно выпрямилась. Страх в её глазах сменился холодным блеском — тем самым, что когда-то выдавал в ней принцессу-воина. Она поняла: чтобы выжить среди этих львов, нужно самой показать клыки. Она не стала прятать флакон, а наоборот — медленно разжала ладонь, показывая темное стекло Паше. — Хюррем Султан недооценивает тех, кого запугивает, — голос Фарах все еще дрожал. — Да, она дала мне это. Она хочет, чтобы я убила Шехзаде, угрожая жизнью моей дочери и моим прошлым. Она думает, что я — загнаная в угол лань. Она сделала шаг навстречу Ибрагиму, глядя ему прямо в глаза. — Но вы, Паша… вы ведь знаете, что я — не лань. Вы знаете, кто мой брат и чему меня учили в Персии. Хюррем хочет использовать меня, чтобы уничтожить Мустафу. Но я предлагаю вам другое: позвольте мне использовать Хюррем, чтобы уничтожить её саму. Ибрагим прищурился, заинтригованный её смелостью. — И что же ты предлагаешь, принцесса? — Защитите мою дочь и сотрите мое прошлое. Я буду делать вид, что исполняю её волю. Я буду приносить ей ложные вести о болезни Мустафы, заставляя её совершать ошибки и выдавать себя перед Повелителем. Она доверилась мне, Паша. Она думает, что держит меня на поводке, но этот поводок я передаю в ваши руки. В голове созрел план. Она никак не могла упустить этот шанс, не предложив работу Ибрагиму-Паше. Она протянула ему флакон с ядом. — Возьмите это. Замените его на безвредную настойку, которая вызовет лишь легкое недомогание. Пусть Хюррем-султан торжествует, думая, что я её рабыня. А когда она окончательно потеряет бдительность, мы нанесем удар. Ибрагим долго молчал, рассматривая девушку, будто видел её впервые. Наконец, он взял флакон, и его пальцы на мгновение коснулись её руки. — Ты опаснее, чем я думал, Фарах-бейим, — произнес он с оттенком уважения. — Мустафа нашел себе не просто женщину, а настоящую проблему… или спасение. Хорошо. Я принимаю твое условие. Сегодня вечером Сюмбюль ага получит «доказательство» твоей верности Хюррем. Но помни: если ты вздумаешь играть в свою игру за моей спиной — я лично прослежу, чтобы твое имя навсегда исчезло из истории этой династии. Вечером. ​В покоях Шехзаде Мустафы царил полумрак, нарушаемый лишь треском свечей и тихим колыбельным пением. Фарах сидела на тахте, прижимая к себе маленькую Салиху. Малышка уже засыпала, вцепившись крошечными пальчиками за волосы мамы. ​Мустафа сидел тихо за столом, наблюдая за этим нежным моментом. Его лицо, уставшее от государственных дел, светилось следя за этой картины. Он подошел и коснулся лба дочери, а затем нежно погладил Фарах по щеке. ​— Она — само спокойствие, — прошептал он. — Вся в тебя, Фарах. ​В этот момент в двери постучали. Это была Бейза. Фарах, стараясь, чтобы руки не дрожали, передала спящую Салиху ей. — Она уже уснула, Бейза. И не отходи ни на шаг, — голос Фарах прозвучал чуть более резко, чем обычно. Бейза уже с утра замечала изменения в ней, но ничего не говорила. ​Когда она унесла ребенка, в комнате повисла тишина. Слуги уже накрыли на низкий столик — софру поздний ужин. Аромат запеченного мяса и пряных трав, который обычно радовал, сейчас вызывал у Фарах тошноту. Взгляд зацепился на кувшине с красной жидкостью. Яд она добавила уже в кухне. ​— Ты сегодня сама не своя, — Мустафа сел напротив и жестом приказал слугам удалиться. — Тебе не нравится в Стамбуле? Или матушка тебе что-то сказала? ​Фарах заставила себя улыбнуться. Она взяла кувшин с шербетом и медленно наполнила его кубок. Это был момент истины. — Мой Шехзаде, во дворце Стамбула даже у стен есть уши, а у воздуха — вкус яда. Я просто боюсь потерять этот миг. Только ты, я и наша дочь. ​Она протянула ему кубок. Её пальцы коснулись его ладони — его рука была теплой и надежной, а её — холодной как лед. ​— Выпей, Мустафа. Это настойка из мяты и роз, я сама просила приготовить её для тебя. Ты слишком много работаешь ради будущего империи. Тебе нужно отдохнуть. ​Мустафа посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде было столько безграничного доверия, что Фарах захотелось закричать и выплеснуть напиток в окно. Она знала: через час у него начнется жар. Он будет метаться в бреду, а она будет сидеть рядом, играя роль убитой горем женщины перед глазами Хюррем-султан и лекарей. ​— Из твоих рук, Фарах, я выпью даже яд, — с улыбкой произнес шехзаде. ​Он поднес кубок к губам и сделал несколько больших глотков. Фарах замерла, почти перестав дышать. Сердце в её груди билось так сильно, что казалось, оно сейчас сломает ребра. ​«Я спасаю тебя», — твердила она себе, глядя, как он отставляет пустой кубок. — «Я спасаю нас всех от Хюррем-султан». ​— Вкус странный… — Мустафа прищурился, прикладывая руку к виску. ​— Тебе кажется, мой шехзаде, — Фарах быстро пересела к нему и положила его голову себе на колени, запуская пальцы в его волосы. — Просто закрой глаза. Я здесь. Я никуда не уйду. ​Мустафа тяжело вздохнул, его веки начали отяжелевать. Настойка Ибрагима начала действовать быстро. Фарах смотрела на его спокойное лицо, и одна-единственная слеза скатилась по её щеке, упав прямо на его лоб. ​Этой ночью игра началась. Теперь пути назад не было. Хюррем сидела на своей тахте, прямая и величественная, как статуя. Она медленно подносила к губам чашку из тончайшего фарфора, и пар от чая едва заметно касался её лица. Рядом с ней, склонив голову, сидела Михримах-султан. Игла в её руках двигалась ритмично, пронзая шелк — стежок за стежком, будто она вышивала не узор, а саму судьбу. У их ног, на мягком персидском ковре, устроился Джихангир. Маленький Шехзаде был полностью поглощен старинным томом, лишь изредка поправляя соскальзывающий с плеча кафтан. — Матушка, — голос Михримах прозвучал мягко, но в нем чувствовалась гордость. — В последнем письме Повелитель писал, что восхищается братом Селимом. Это его первый поход, но отец говорит, что он проявляет мужество, достойное истинного Османа. Хюррем слегка улыбнулась, и в её глазах мелькнул теплый огонек. — Я ни на миг не сомневалась в моем Селиме. Он тихий, как лесной ручей, но в нужный момент может стать бурным потоком. Но… — её брови едва заметно дрогнули, — меня очень волнует Баязид. Его вспыльчивость пугает меня. Он как огонь: согревает, но может и пепел оставить. — Я заходила к нему сегодня, — Михримах на мгновение отложила вышивку. — Баязид мрачнее грозовой тучи. Он ранен тем, что отец не взял его в поход. Хюррем вздохнула и нежно погладила Джихангира по волосам. Мальчик поднял на неё свои умные, не по годам серьезные глаза. — Я поговорю с ним, — тихо добавила Хасеки. — Он должен понять, что верность и терпение в столице ценятся не меньше, чем отвага на поле боя. В этот момент тишина была буквально разорвана. Тяжелые дубовые двери распахнулись так резко, что Джихангир вздрогнул, а Михримах случайно уколола палец иглой. В покои буквально ввалился Сюмбюль-ага. Его кафтан был в беспорядке, а лицо — обычно хитрое и подвижное — теперь напоминало посмертную маску, бледную и застывшую от ужаса. Сюмбюль замер на мгновение, увидев идиллию семьи Хасеки. Его глаза лихорадочно бегали, а руки судорожно сжимали края широких рукавов. Он быстро опомнился и рухнул в самый низкий поклон, едва не коснувшись лбом пола. — Госпожа! О Аллах, за что нам такие испытания?! Неужели беды никогда не закончатся в этом дворце?! — запричитал он, и его голос сорвался на высокий, дребезжащий фальцет. Хюррем медленно посмотрела на него. Она уже знала, какой отчет даст ей верный евнух, но её лицо осталось непроницаемым — маска власти была надета идеально. — Сюмбюль, — её голос был холодным и режущим, как сталь. — Что случилось? Сюмбюль поднял на неё глаза, в которых читался неприкрытый страх — настоящий или мастерски сыгранный для ушей Михримах и Джихангира. — Шехзаде Мустафа… — выдохнул ага. — Беда пришла в его покои, Госпожа. Во время ужина ему стало внезапно плохо… Жар, судороги… Весь дворец на ногах, лекари бегут, не касаясь земли ногами! Шехзаде умирает! Михримах вскрикнула, выронив пяльцы на пол. Джихангир испуганно застыл. В покоях повисла звенящая тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание Сюмбюля. Хюррем медленно поднялась с тахты. Её рука, секунду назад уверенно сжимавшая чашку, теперь бессильно упала вдоль тела, а сама чашка со звоном опрокинулась на столик, разливая остатки чая по дорогому дереву. Это было сделано так естественно, что даже Михримах не усомнилась в подлинности её ужаса. — Что ты такое говоришь, Сюмбюль?! — голос Хюррем дрогнул и сорвался. — Он же был полон сил еще утром! О Аллах, сохрани его душу… Она прижала ладонь к груди, прерывисто вдыхая воздух, будто ей внезапно стало нечем дышать. Глаза её расширились, наполнившись мгновенной влагой. Она выглядела как мать, пораженная известием о беде с сыном, а не как женщина, которая сама вложила яд в руки персиянки. — Матушка, вам плохо? — Михримах вскочила, подхватывая Хюррем под локоть. — Сюмбюль, позови лекарей! Матушка бледнеет на глазах! — Нет, Михримах… — Хюррем опёрлась на плечо дочери, её пальцы судорожно впились в ткань платья султанши. — Не обо мне речь… Мустафа… Если с ним что-то случится, как я посмотрю в глаза Сулейману, когда он вернется из похода? А если это план наших врагов, чтобы столица осталась без главы? Она перевела взгляд на испуганного Джихангира и, притянув его к себе, поцеловала в макушку, скрывая за этим жестом лицо от Сюмбюля. В этом мгновении в её голове пронеслась одна четкая мысль: «Фарах справилась. Теперь главное — сыграть свою роль до конца, пока Мустафа мечется в бреду»* — Я сейчас же должна пойти туда, — Хюррем вдруг обрела мнимую решимость, хотя её голос всё еще подрагивал. — Михримах, останься с братом. Я должна быть там. Махидевран, должно быть, обезумела от горя… О Аллах, дай нам сил пережить эту ночь! Она быстрыми шагами направилась к выходу, её изумрудное платье шуршало по коврам, точно змеиная чешуя. Проходя мимо Сюмбюля, она на долю секунды задержала на нем взгляд — холодный, расчетливый и абсолютно спокойный. Ага сразу же последовал за ней. Фарах сидела на холодном полу, прижавшись спиной к каменной стене, которая казалась ей сейчас единственной опорой в рушащемся мире. Её плач перешел в тихую, жуткую истерику. Плечи судорожно вздрагивали, а пальцы впивались в ткань платья, раздирая его. ​В её голове, точно рой разъяренных ос, кружились страшные мысли. Она смотрела на бледное, почти серое лицо Мустафы и не узнавала в нем того льва, которого любила. «Что я наделала? О Аллах, что я наделала?» — билось в её висках. ​Страх предательства со стороны Хюррем ледяной хваткой сжал её сердце. Она вспомнила холодный взгляд Хасеки и ту легкость, с которой та дала ей флакон. А что, если Хюррем использовала её лишь как прикрытие? Что, если жидкость Паши была безвредной, но Хюррем, зная о плане, подослала своих слуг, чтобы те добавили в еду настоящий, смертельный яд? Мысль о том, что она стала невольным орудием в двойной игре, заставляла Фарах задыхаться от рыданий. ​В центре покоев разыгрывалась другая трагедия. Махидевран Султан была на грани безумия. Она пыталась вырваться, чтобы упасть на грудь сына, но Шах Султан крепко держала её за плечи, не давая мешать лекарям. Лицо Шах Султан было бледным, но решительным — она понимала, что сейчас нельзя поддаваться чувствам, хотя её собственный взгляд, прикованный к племяннику, был полон ужаса. ​Хатидже Султан стояла чуть поодаль, её тонкие пальцы судорожно перебирали четки. Она смотрела на Мустафу так, будто видела в нем всех своих утраченных близких. Для неё этот момент был возвращением в кошмар, от которого она так и не проснулась. ​— Махидевран, приди в себя! — сквозь зубы шептала Шах Султан, удерживая рыдающую султаншу. — Лекари делают всё возможное. Твои крики ему не помогут! Двери покоев распахнулись, Хюррем Султан вошла как полноправная хозяйка этого дворца. Её осанка была безупречна, а лицо, хоть и хранило печать тревоги, оставалось величественным и непроницаемым. Она медленно перевела взгляд на кровать, где среди белых простыней метался Мустафа, окруженный суетящимися лекарями. На мгновение её глаза задержались на бледном лице Шехзаде, а затем, словно невзначай, скользнули к стене, где в тени, содрогаясь от рыданий, сидела Фарах. Этот короткий взгляд был острее кинжала: в нем читалось и предостережение, и проверка на прочность. Хюррем изящно склонилась перед сестрами Повелителя, сохраняя идеальный баланс между почтением и собственным достоинством. — Госпожи, — её голос, спокойный и глубокий, прорезал истеричный плач в комнате. — Я пришла сразу, как только весть достигла моих ушей. Что говорят лекари? Какая беда поразила нашего Шехзаде? Услышав этот голос Махидевран замерла лишь на секунду, чтобы в следующее мгновение обернуться с яростью раненого зверя. — Что ты тут делаешь, змея?! — вскричала она, пытаясь вырваться из рук Шах Султан. — Как у тебя хватило дерзости переступить этот порог? Твои ноги оскверняют покой моего сына! — она указала пальцем на Роксолану. — Я знаю, что это ты! Это твои чары, твои яды! Ты годами плела свои сети вокруг Мустафы, и вот теперь ты торжествуешь?! Уходи! Вон из этих покоев, пока я не забыла, кто ты, и не вырвала твое лживое сердце! Шах Султан еще крепче сжала локоть Махидевран, пытаясь удержать её от рокового шага, в то время как Хатидже лишь плотнее сжала губы, глядя на Хюррем с нескрываемым презирением. Хюррем же не отступила ни на шаг. — Твоё горе велико, Махидевран, и я прощаю тебе эти безумные слова, — тихо, но твердо ответила Хасеки. — Но не забывай: Мустафа — старший наследник нашего Повелителя. И пока его жизнь висит на волоске, мы все должны молиться, а не искать виноватых там, где их нет. Хюррем медленно повернула голову, и её взгляд, холодный и расчетливый, вновь остановился на съежившейся у стены фигуре. Фарах в этот момент представляла собой жалкое зрелище: волосы спутались, лицо распухло от слез, а плечи мелко дрожали от подступающей тошноты и страха. — Вы только посмотрите на состояние этой бедолаги, — произнесла Хюррем с притворным сочувствием в голосе, указывая на Фарах тонкой рукой, украшенной тяжелым изумрудным перстнем. — Она так извелась от горя, что едва держится на ногах. Если она упадет здесь замертво, это лишь прибавит работы лекарям. Ей лучше вернуться в свои покои и прийти в себя. Сюмбюль! Двери тут же бесшумно приоткрылись, и евнух, который, казалось, материализовался из самих теней коридора, вошел в покои. Он низко склонился перед султаншами, стараясь не смотреть на мечущегося Шехзаде, хотя в его глазах блеснула искра любопытства, когда он перевел взгляд на Фарах. — Слушаю, моя Госпожа, — проскрипел он. — Помоги хатун вернуться к себе, — распорядилась Хюррем, не сводя глаз с Фарах. — Проследи, чтобы ей дали успокоительный отвар и чтобы никто не тревожил её покой. Сюмбюль-ага подошел к Фарах и осторожно, но крепко взял её за локоть. Его пальцы сжались на её руке чуть сильнее, чем того требовала вежливость — это был негласный приказ молчать. — Идемте, хатун, идемте, — зашептал он ей на ухо, приподнимая её с пола. Фарах подняла взгляд на Хюррем. В этом секундном контакте она прочитала всё: угрозу, напоминание о дочери и приказ уходить, пока она не выдала их общую тайну. Ноги девушки подкашивались, она едва переставляла их, опираясь на Сюмбюля. Двери покоев закрылись за ними, отсекая крики Махидевран и тяжелый запах болезни. В коридоре Сюмбюль наклонился к самому уху Фарах и прошипел: — Держись за меня крепче и не смей открывать рот, пока мы не окажемся за дверями твоих покоев. Госпожа очень недовольна твоей излишней… эмоциональностью. Фарах лишь всхлипнула, чувствуя, как мир вокруг окончательно погружается во тьму, где единственным законом была воля Хюррем Султан. Коридоры дворца, еще недавно казавшиеся Фарах надежным укрытием, теперь давили на нее своей пустотой и холодным эхом. Едва они свернули в безлюдный переход, где свет факелов едва разгонял густые тени, Фарах резко остановилась. Она с силой вырвала локоть из цепкой хватки евнуха, едва не потеряв равновесие. Сюмбюль-ага замер, его глаза округлились от неожиданности, а рот приоткрылся в немом протесте. Но Фарах уже не видела перед собой верного слугу Хасеки — она видела лишь символ того гнета, который душил ее последнюю неделю. — Излишняя эмоциональность?! — её голос, сорванный от долгих рыданий, теперь вибрировал от неистовой, почти безумной ярости. — Ты смеешь говорить мне об эмоциональности, Сюмбюль?! В той комнате, на той постели умирает отец моего ребенка! А твоя госпожа… эта ледяная женщина, называет мою боль «излишней»?! Она шагнула к нему вплотную, наступая с такой решимостью, что Сюмбюль невольно попятился к стене. Её лицо, распухшее от слез и искаженное гневом, светилось лихорадочным блеском. — Мы ведем игру? — она почти кричала, и её слова хлестали агу, как удары плетью. — Нет, Сюмбюль! Это не игра! Вы заставили меня стать палачом! Вы вложили мне в руки смерть и теперь требуете, чтобы я улыбалась и благодарила за «милость»?! Сюмбюль попытался шикнуть на нее, прикладывая палец к губам и затравленно озираясь по сторонам. — Хатун, тише! О Аллах, ты погубишь нас всех! Стены имеют уши… — Пусть слушают! — Фарах сорвалась на исступленный крик, вложив в него всё свое отчаяние. — Пусть весь мир узнает, на что способна ваша госпожа! — Фарах схватила Сюмбюля за ворот кафтана, приятгивая его лицо к своему. Глаза девушки пылали безумием, от чего Сюмбюль даже сжался. — Послушай меня внимательно, ага, — её голос внезапно упал до леденящего шепота, который был страшнее любого крика. — Если этой ночью с моей головы упадет хоть волос… если моя дочь, моя маленькая Салиха, хотя бы вскрикнет от страха… клянусь Аллахом, утро в этом дворце не будет добрым ни для кого, — она отпустила его и едва держась на ногах, направилась в свои покои. Двери покоев Фарах захлопнулись, отсекая гулкие звуки дворцовых коридоров, но тишина внутри не принесла облегчения. Она была тяжелой, ватной, давящей на виски. Фарах прислонилась спиной к дереву двери, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Её тело, до этого натянутое как струна, обмякло; она едва не сползла на пол, тяжело и прерывисто дыша. Бейза, сидевшая у камина, мгновенно вскочила. Увидев госпожу в таком состоянии — с мертвенно-бледным лицом, с глазами, полными нечеловеческой боли, — служанка замерла, прижав руки к губам. Она хотела броситься на помощь, что-то спросить, но слова застряли в горле. В центре комнаты, на мягком ковре среди разбросанных игрушек, сидела маленькая Нергисшах. Дочери Мустафы было всего два года, и после того как её родную мать, Айше, выслали из дворца, она обрела утешение и тепло именно в руках Фарах. Девочка, облаченная в крошечное шелковое платьице, подняла голову, и её ясные, невинные глаза встретились со взглядом мачехи. Нергисшах не понимала интриг взрослых. Она не знала, что её отец сейчас борется со смертью, а женщина, которую она привыкла называть матерью, только что прошла через ад. Но дети чувствуют беду кожей. Видя, как Фарах застыла у двери, точно каменное изваяние, малышка неуклюже поднялась на ножки. Она подбежала к Фарах и со всей детской искренностью крепко обхватила её за колени, прижавшись щекой к подолу её платья. — Мама Фарах вернулась! — воскликнула Нергисшах, и этот звук в мертвой тишине покоев прозвучал как удар колокола. Фарах замерла. Она смотрела на макушку девочки, на её мягкие кудри, и чувствовала, как внутри что-то окончательно надламывается. Ещё секунду назад она была готова убивать, крушить стены и бросать вызов самой Хюррем, но тепло ребенка заставило её сердце болезненно сжаться. Фарах медленно, дрожа всем телом, опустилась на колени прямо перед дверью. Она неловко, словно боясь осквернить девочку своими «отравленными» руками, коснулась плеч Нергисшах, а затем с тихим стоном прижала её к себе, зарываясь лицом в её крошечное плечо. Взяв на руки Нергисшах, она подошла к колыбельке со спящей Салихой. — Бейза, — повернула она голову в ее сторону. — Запри двери. Уложи Нергисшах. Мы сегодня не должны уснуть.