Часть 59. Разными путями

      Глаша вышла из операционной. Казалось, снова все делал Семен, ассистировала медицинская сестра, а Глаша просто стояла, ничего не делала и пару раз подала нужный инструмент.       — Это заказ от матери? — спросила она Семена.       Казалось, Семен ничего не понял, поэтому Глаша уточнила:       — Это заказ от матери, чтобы на всю жизнь девочкой осталась, а у нее внуков не было?       — Надоела уже одна и та же шутка, Глаша, — ответил Семен. — Придумай другую.       — У меня замужество на носу, а тут показывают то, что бывает с некоторыми… — уточнила Глаша. — Не подумал о том, что после таких просмотров я мужа к себе в одну постель не подпущу?       — Глаша, если тебя не водить, так ты скажи — не буду водить, — удивился Семен.       Глаша задумалась. Повышать свой уровень знаний было интересно, поэтому, решив, что она просто переплюется, но лучше посмотрит что-нибудь «вживую», девушка ответила:       — Водить меня надо. А если потом надо молчать — ты скажи. Сам же потрепаться, пока куришь, любишь.       — Да мели́, мели́, Глаша, что хочется, — сказал Семен. — Тебе что понравилось, если можно так выразиться? Когда мужику ногу оттяпали?       — Тогда я проплевалась, но это было куда интереснее, — произнесла Глаша.       — Глаша, — задумался Семен. — Мужику, которому ногу оттяпали, было глубоко плевать, какого пола был врач. А если ты научишься бабам кровотечения останавливать, к тебе очереди будут. Как раз из баб.       — Нет, «настоящим» хирургом быть интереснее, — ответила Глаша. — Ты меня хоть взял бы в ближайшие дни на «настоящую» операцию. Просто посмотреть, можно даже не подавать ничего.       — Постараюсь, — сказал Семен. — Посмотреть-то не проблема, хочется так взять, чтобы ты поучаствовать могла…       — Спасибо тебе, Семен, — обрадовалась Глаша.       Поговорив еще какое-то время с Семеном и как будто ненароком услышав от него уже готовые ответы на домашнее задание, Глаша направилась в ординаторскую. Незадолго до нужного поворота девушка увидела Анечку, сидящую прямо с ногами на подоконнике, грустно смотрящую в окно и крутящую в руке папиросу.       — Будешь курить в коридоре — тебе же руки оборвут, если увидят, — донельзя удивилась Глаша.       — Я не курю — неинтересно, — ответила Анечка. — Папиросу дали, чтобы не грустила — я не стала отказываться, потом передарю кому-нибудь.       — С ботинками да на подоконник — такое тоже не особенно приветствуется, — уточнила Глаша. — Что произошло?       — Папа за начальницу обругал, — сказала Анечка.       — А что там с начальницей? — спросила Глаша. — Я знаю, она после первого приговора травилась, потом приговор отменили и направили в суд снова.       — Потом ей дали пять месяцев тюрьмы, назвали такой же беспризорницей, как ты, Глаша, — на этих словах Анечка заметила, что подруга погрустнела. — Глаша, что с тобой?       — Еще, поди, про голубя со сковородкой сказал? — предположила Глаша. — Асадчий.       — Да, именно так и сказал, — подтвердила Анечка.       — Зря про Асадчего говорят, что он лоялен к политическим, — ответила Глаша.       — Глаша, Асадчий лоялен к политическим и не видит смысла быть лояльным к идиотам, — только сказав эти слова, Анечка сообразила, что только что назвала идиоткой Глашу.       Однако Глаша как-то пропустила мимо ушей слова об идиотах. Обрадовавшись, что все обошлось без скандала, Анечка продолжила:       — Папа согласился на примирение, хотя, как он говорил, все это было донельзя натянуто. Примиряться-то особенно не с кем, это уже просто от доброты душевной да по жалости он обосновал, что может быть потерпевшим по этому делу. Ну как представитель власти. Говорил, что вошел в положение — не каждый же день под Калугу ссылают, поверил, что нервы не выдержали. Так-то он прав: то жандармерия вообще ничего не делала, то будто очнулась от пинка и начала заниматься своими делами. Как ты знаешь, начальнице за большее ничего не было, а тут «всего лишь» «неправильные» стишки, помнишь, она и царя прямым текстом ругала и оскорбляла.       — Да, помню, — подтвердила Глаша.       — Так вот, Глаша, мне захотелось ее подковырнуть, спросила, какого черта она не в ссылке — ну сама же понимаешь, иногда хочется что-нибудь «этакое» сказать, — Анечка вздохнула. — А она мне пишет замечание в дневник, обещает не больше тройки по поведению за четверть, предсказывает отчисление за следующий грех до конца четверти и требует подпись папы рядом с этими словами.       В целом, дальше можно было и не говорить. Предположив возможную реакцию Машуньки на подобное, хоть с рукоприкладством, хоть без, Глаша вполне понимала, почему Анечка так грустна.       — Папа предложил маме самостоятельно решить, как наказать меня, — вздохнула Анечка. — А мама сказала, мол, «что толку высечь — поплачет и забудет, надо так, чтобы долго помнила». В общем, Глаша, я до Рождества без вкусностей…       — Без вкусностей — это пряники нельзя, а жареные яйца — это необходимость? — не выдержала Глаша.       — Глашенька, Рождественский пост на дворе, — Анечка вытерла слезы. — Почитай, что по по монастырскому уставу разрешено… И, что самое главное, папа с этим согласился! Глаша, не по мирскому уставу пост, а по монастырскому!       Познания Глаши ограничивались только тем, что по мирскому уставу в Рождественский пост разрешалось есть рыбу. Вникать в тонкости, можно ли есть еду с маслом, а если можно, то когда, либо в подобные сложности не было желания.       — Глаша, я же всегда старалась в больнице не есть — нехорошо это, неправильно, да и невкусно, — Анечка вздохнула. — А теперь специально здесь ужинаю. Сегодня будет картофельное пюре и котлетки.       Картофельное пюре в больнице и вправду делали хуже, чем привыкла есть Глаша, однако котлетки обычно были вполне съедобными.       — А меня сегодня Семен на операцию водил, — решила сменить тему, чтобы повеселить подругу, Глаша. — Ты бы упала кому-нибудь на хвост, может, и этот человек бы тебя тоже везде водил.       — Глаша, мне это неинтересно, — честно ответила Анечка. — Вести занятия у курсистов куда лучше. Хочется им все объяснить, причем как можно проще, без лишних сложностей, чтобы запоминать было легче. А потом, когда самое основное поймут, и уточнять, зачем нужно то или другое. А будет меня кто-то водить на операции — и зачем? Нет, я ему буду все подавать, или держать буду, если смогу, а толку с этого? Пусть те, кто такое любят, и занимаются.       Глаша недоуменно посмотрела на Анечку. Потом, вспомнив, что поступление Анечки на фельдшерские курсы было больше импульсивное и не имеющее под собой какой-то определенной цели, девушка перестала удивляться.       — Выйдешь замуж — вообще трудиться не придется, — с некоторой завистью сказала Глаша.       — Почему же? — спросила Анечка. — Это уже как я захочу. Захочу — брошу заработки, не захочу — не буду бросать. Да и вообще, мне замуж рано, поэтому можно пока об этом не думать.