Вопросы про личное

— Какая чудесная крассула! — Гермиона наклонилась к цветочному горшку и с любопытством стала рассматривать шапочку розовых соцветий. — У меня тоже была когда-то, только поливала слишком часто. — Я могу отсадить для вас стебель, когда она отцветёт, — миссис Мерсер с любовью протирала листочки ещё одного растения, совершенно Гермионе не знакомого, но видимо достаточно экзотического. У старушки оказалось очень много цветов, весь её дом был заставлен цветами, из-за чего в комнатах стоял смешанный запах цветения, мокрой земли и зелени. Для своего восьмидесяти одного года миссис Мерсер выглядела хорошо, она красила волосы в розовый цвет, пользовалась косметикой и носила жёлтый клетчатый халат, перевязанный розовым поясом. — Я буду вам очень признательна, — Гермиона с интересом разглядывала цветы, изредка кидая любопытные взгляды на хозяйку дома. Её лицо было изборождено морщинами, радужка глаз поблёкла и выцвела, а губы казались совсем истончившимися, под слоем розовой помады. Совсем старенькая, но очень живая и добродушная. Гермиона не ожидала, что старушка так легко согласится встретиться для разговора, да ещё и пригласит её к себе в дом. — Пойдёмте же на веранду, мисс Грейнджер, я поставила чайник. Вы принесли просто чудесные пирожные, думаю они приятно дополнят наш разговор. — Я очень вам благодарна, за то что вы согласились так много времени прошло, да и события, наверное, для вас не самые… — Ерунда, — старушка махнула рукой, — это всего лишь эпизод из моего прошлого, я испытала достаточно счастливых моментов в своей долгой жизни, и счастлива сейчас, чтобы не жалеть ни о чём. Миссис Мерсер проводила Гермиону на веранду, где их ждало два плетёных кресла, столик с чайником и двумя чашечками и вазочка с печеньем. Интересно, было ли в его жизни хоть сколько-то счастливых моментов, чтобы он мог не жалеть о том, что появился на свет? — И всё же я отнимаю ваше время. — Я на пенсии, мисс Грейнджер, — старушка улыбнулась и стала наливать чай. — Пока мой муж играет со старым товарищем в шахматы, я с удовольствием проведу время с юной особой. Вы чем-то похожи на мою внучку. — Чтож, тогда… — Гермиона взяла чашку в руки и нерешительно поджала губы. — Спрашивайте. Что вы хотели узнать? — Всё. Всё, что угодно, всё, что вы вспомните. Это чудо, что я вообще смогла выйти на вас, никто из воспитанников… никого, кто был в том потоке. В общем, я не нашла информации о тех, кто был бы жив. — Времена были трудные, — миссис Мерсер тоже взяла в руки чашку. — Трудные, да. Конечно, мало кто выжил. Судьба у всех разная, хотя моя подружка по комнате почила всего два года назад, у неё тоже всё в жизни хорошо сложилось. Время не щадит никого. Никого, кроме него. Потому что он тоже должен был выглядеть вот так: быть седым, испещрённым морщинами и пигментными пятнами. Быть слеповатым или глуховатым, может быть прихрамывать, может быть носить длинную седую бороду. Глядя сейчас на миссис Мерсер Гермиона, вдруг, остро осознала, что Волдеморт действительно смог достичь бессмертия. Смог обмануть время и смерть. Ведь на вид ему едва можно было дать сорок лет. Морщины на его лице были лишь мимическими, у него были тёмные волосы, без намёка на седину и тёмные выразительные брови. Хотя он был ровесником этой старушки, которая сейчас сидела напротив Гермионы. — Чтож, Том Реддл, да, — мисс Мерсер вынула пирожное из коробки, положила его на блюдечко и принялась резать крохотным ножичком на кусочки. — Был такой мальчишка на потоке. Я его хорошо запомнила, вы зря, мисс Грейнджер, думаете, что я забыла. Такие люди не забываются. — Почему вы его запомнили? — Он был как это называется… — старушка задумалась, припоминая нужное слово. — Маугли. Его так называли нянечки, мальчик-маугли. Потому что он не разговаривал, это я точно помню. То есть я конечно не помню, потому что мы все маленькими были. Но нянечки это обсуждали между собой и старшие дети — он всё время шипел, пока ему лет семь не исполнилось. И ни с кем не разговаривал. Я то его уже помню более-менее нормальным, когда он уже разговаривал. — Это единственная причина, по которой вы его помните? — Он был очень красивым, — миссис Мерсер улыбнулась, — очень. И странным. С ним происходили странные вещи, и поэтому мы все его ужасно боялись. Дети постарше его сперва пытались обижать, сами понимаете, как это в приютах бывает, но вскоре и они стали бояться. — Он делал что-то плохое? — Не думаю. Я имею ввиду, что не больше, чем другие дети. Мы все делали плохие вещи, мисс Грейнджер, обижали друг-друга, дрались, крали вещи, обзывались и ещё… всякое бывало. Так что в этом смысле я не помню, чтобы Том сильно выделялся. Он просто пугал. Он ведь не дрался никогда, понимаете? Просто с теми, кто его обижал что-то плохое непременно случалось, при чём сразу же. Поэтому мы все считали, что Том бесноватый и боялись его. Нянечки даже один раз священника приглашали, что-бы он изгнал из Тома бесов. И знаете что? На священника упала люстра. Прямо во время службы. К счастью, он не погиб, но вы можете представить себе наш ужас? — Тома наказали за это? — Заперли в подвале на три дня. Гермиона поëжилась, вспомнив, как Гарри запирали в чулане его злобные родственники. — Вы думаете, это он скинул на священника люстру? — Я думаю, всё это была череда трагичных совпадений, — старушка грустно вздохнула. — Люстра была старая и плохо закреплена. Мы, этого не понимали, и думали, что это Том. Но мы были детьми. Я до сих пор про это думаю, мисс Гермиона. Мы-то были детьми. Но нянечки были взрослыми женщинами. Как они-то могли верить в то, что ребёнок был виноват в этих жутких совпадениях? — Как это было? Жизнь в приюте. Как вы жили? — Трудно. Есть нечего было, война ведь началась. Всё время бомбы падали. Мы часто убегали из приюта, чтобы найти еду где-нибудь на улице, многие потом не возвращались, и к сожалению, я думаю, что их постигала страшная участь, этих детей. — Том тоже убегал? — Конечно, как и все. Все убегали. И он убегал. Потом, когда его в эту секту забрали, он уже редко в приюте бывал. — В секту? — Да. Приехал какой-то человек, мужчина, странно одетый. И Тома забрал. Вроде как в школу-интернат, но мы сперва думали, что в психушку. — В психушку? — Да, я же говорю, он был странным. Его несколько раз забирали. — Забирали? — Несколько раз. Потом назад выпускали. Вылечить пытались. Мне его было всегда жалко, когда его забирали, хоть я и радовалась, что бесноватого наконец-то заберут, но в то же время жалела, — старушка покачала головой. — Электросудорожная терапия. Не всякий взрослый выдержит. А мы же дети были. Он был странный, но интеллект то у него был в порядке и шизофреником он не был. У нас часто забирали. Всех, кто был не слишком удобным, а из-за своих странностей, Том был очень неудобным, вот от него и избавлялись. Нянечки были очень рады, когда его в секту забрали. Мне кажется, он тоже был рад. — Вы помните что-нибудь ещё? — После того, как Тома забрали в эту школу, я его почти и не видела больше. Он ещё года четыре появлялся, летом, а потом, уже когда нам лет по пятнадцать было, он летом не появлялся. Придёт, может быть на пару дней и снова уйдёт. Но странные вещи с ним не происходили больше, хотя мы его по прежнему боялись, по старой памяти. — Он совсем ни с кем не общался в приюте? — Была какая-то девочка, — миссис Мерсер подлила чаю себе и Гермионе. — Имя не помню. Она помладше была, года на два. Мне, кажется, Том с ней общался. По крайней мере они пару раз вдвоём сбегали, да и во дворе вместе иногда сидели. Он даже письма ей писал, из этой секты. — Вы совсем её имени не помните? — Гермиона спросила это с надеждой, шокированная ответом миссис Мерсер и совершенно внезапным открывшимся ей фактом из жизни монстра. Письма. Юный Лорд Волдеморт писал письма какой-то магловской девочке из приюта? Может быть девочка тоже была волшебницей? Ей сперва показалось странным, что никто из журналистов, пытавшихся раскопать биографию Волдеморта, не догадался связаться с кем-нибудь из оставшихся в живых воспитанников приюта Вула. А потом она поняла, что магловская жизнь Тёмного Лорда просто никому не была интересна. Волшебникам не было дела до того, как жил Волдеморт в приюте, никто не мог связать его с той жизнью, за пределами волшебного мира, никто не думал, что сможет узнать что-то интересное о монстре из уст простой маглы. А ведь эта мысль была первой, что пришла Грейнджер в голову, когда она начала слишком много размышлять о Лорде Волдеморте, о его личности. Как маглорожденная, она в первую очередь заинтересовалась именно этой частью его жизни. — Совсем, да вам имя то и не поможет ничем. Девочка эта умерла. — Её убили? — спросила Грейнджер с неприятным предчувствием. — Осколком от бомбы убило. Но вы можете поискать некрологи, списки погибших. Может быть найдёте имя. Десятое мая, тысяча девятьсот сорок первого года. Гермиона почувствовала непонятное облегчение от того, что хотя бы эта неизвестная ей девочка не стала жертвой Реддла. — Она была обыкновенной? Почему Том с ней общался? Он ведь был странным. — Обыкновенной, да, обыкновенная девочка, никаких странностей. Светленькая такая, маленькая. Я потому то её и не запомнила, что она была очень тихой, забитой, понимаете? Всего боялась. Вот она к Тому и прицепилась, как к защитнику. Потому что его все боялись, и её тоже обижать перестали. Уж не знаю, почему он её не прогнал и не запугал. Может быть потому, что она его не боялась. А может быть просто так. Всем нужны друзья, мисс Грейнджер. После этого он и перестал летом в приюте надолго оставаться, после того, как её убило. Свой первый крестраж, Волдеморт, кажется, создал в шестнадцать лет? Два года спустя. — Как думаете, что с Томом потом стало? — Не знаю, но ничего хорошего, думаю. — Почему вы так думаете? Миссис Мерсер как-то неожиданно грустно посмотрела на Гермиону. — Том Реддл ваш родственник? — Нет, не совсем… почему вы так решили? — Вы такая-же красивая, вот мне и показалось. К тому же интересуетесь им очень. — В той секте, про которую вы говорили, Том… прославился. Очень. — О, так вам известно о нём даже больше, чем мне, выходит. — Не совсем. Но кое-что я знаю. — И как? Как всё у него сложилось? Гермиона немного помолчала, прежде, чем ответить. Ей почему-то было трудно говорить. — Плохо. — Я так и думала, — старушка кивнула головой. — Но почему? — Потому что все там плохо кончили, мисс Грейнджер, почти все. Хорошо сложилось только у тех, кто поздно появился в приюте, или у кого родственники были. У меня вот сестра была старшая. Она, когда на ноги встала, меня к себе забрала. А все, кто круглые сироты, все плохо кончили. И дело не только в проституции, наркотиках, алкоголе и прочем криминале, просто никто из них не сумел потом построить свою семью. Перестать быть одиноким. Психика формируется иначе. Не получается создавать прочные связи. Никто не научил. Попрощавшись с миссис Мерсер, и пообещав вернуться за саженцем «крассулы спрингтайм», Гермиона отправилась домой, торопясь скорее записать всю информацию, услышанную от старушки. Она чувствовала себя паршиво. В горле стоял ком, а фантазия буйно рисовала перед глазами изображения мрачного приюта, сумасшедшего дома и кладбища. Сильнее всего представлялась ей почему-то маленькая светловолосая девочка, убитая осколком. Помнил ли Волдеморт её имя спустя столько лет, в отличие от миссис Мерсер? Была ли эта девочка простой маглой, или всё-таки колдуньей? Дружил ли с ней Волдеморт? По рассказам миссис Мерсер — дружил. Как он воспринял её смерть? Могло ли это стать причиной, по которой он решил создать свой первый крестраж? Гермиона чувствовала себя опустошённой, обычно такое случается, если ты наблюдаешь чью-то трагичную историю и счастливого конца у этой истории не предвидится. От этого становится паршиво. Существо, которое учило её парселтангу — её «наставник», «пациент», «подзащитный», не могло иметь счастливого конца, и вся история его жизни, как пазл, складывающаяся перед ней, теперь рисовалась лишь красками, разбавленными страданиями. Вот уже две недели Реддл ежедневно учил её произношению и тонкостям змеиного языка. Не то, чтобы она привыкла к монстру, и перестала считать его до трясучки пугающим, но определённо привязалась, поскольку он почти всё время требовал некоторой заботы о себе. Стоило ей наконец-то срастить его переломанные кости, выяснилось, что его кашель с кровью ни что иное, как посттравматическая пневмония. И вот уже целую неделю Гермиона колола монстру обычные магловские антибиотики, так как пневмония считалась исключительно магловской болячкой и волшебного зелья для неё изобретено не было — Волдеморт психовал, боялся уколов и проклинал маглов и все их изобретения. Гермиона ругалась и говорила, что только благодаря маглам он сейчас может получить лечение, а так помер бы от воспаления лёгких — ошейник из кости аравийского чёрного дракона снижал волшебный иммунитет и маг начинал цеплять всё, что мог подцепить обычный человек. Волдеморт вёл себя, как сволочь, и ехидно отвечал, что это Грейнджер его и заразила — магловское отродье и разносчик магловских болячек. Гермиона злилась и старалась сделать укол чуточку более болезненным. Вот так они и ругались каждый день, и в какой-то момент девушка стала замечать, что эта ругань её скорее забавляет, чем раздражает. Из-за того, что Гермиона вынуждена была вот уже почти месяц заниматься лечением Волдеморта и таскать ему еду, она в какой-то момент стала воспринимать его чуточку более лично, чем просто «чернокнижника» и «величайшего монстра столетия». Она подмечала слишком много привычек и повадок у Реддла, которые делали его человечным. И заинтересованность его биографией в какой-то момент заставила её начать своё расследование, потому как на любые личные вопросы Волдеморт реагировал молчанием или агрессией. А ей так хотелось узнать. Хоть что-то. Во всём этом были несомненные плюсы: со своим новым «питомцем» Грейнджер и думать забыла про Рона и его новую девушку. С каждым новым выученным словом на парселтанге её самооценка росла, как на дрожжах. Рос и её интерес к существу, запертому в камере.

***

— Мисс Лягушка, — Волдеморт развалился на кушетке и читал толстую подшивку газет, он даже не удостоил Гермиону взглядом, когда она вошла, только перевернул страницу газеты. Он это вообще любил — демонстративность и артистичность монстру были не чужды, Гермиона была почти уверена, что он это специально. Страницу газеты перевернул, небрежно развалился на кушетке — специально. Он её ждал. Он точно знал, когда она должна была прийти, его раздвоенный язык отлично улавливал колебания воздуха. — Добрый вечер, мистер Волдеморт, — Гермиона заходит в камеру уже почти смело. — Как ваше самочувствие? — Я бодр и готов сеять зло. Юмор у него был специфичный и не всегда было понятно, шутит он или нет, но Гермиона иногда различала, как, например, сейчас. Это, в какой-то степени, символизировало определённый уровень расположенности к ней монстра — первое время Волдеморт лишь огрызался и хамил. — Укола вам всё равно избежать не удастся, мистер Волдеморт. Так что можете меня не обманывать. — Грейнджер достала из сумочки ампулу с антибиотиком, шприц в пластиковом блистере, ватные диски и спирт. — Ты уроки выучила? — монстр прищурился и отложил подшивку газет в сторону. Ехидство в его голосе не укрылось от Гермионы и она фыркнула. — Проверите, когда закончим с медицинскими манипуляциями. — Я себя хорошо чувствую. Вот снова. Это повторялось каждый день. Волдеморт пытался уклониться от антибиотиков любым способом, не чураясь даже вероломных попыток проникнуть в её разум с помощью легиллименции и использовать внушение! Хотя до этого ничего не имел против любых других медицинских манипуляций и стоически терпел боль. Магловские приспособления его, очевидно, пугали даже больше, чем пытки от невыразимцев, что казалось Гермионе совсем уж непонятным и странным. — Курс рассчитан на две недели. Прошло всего лишь семь дней. — Ты мне уже все плечи исколола! — Потерпите ещё чуть-чуть, мистер Волдеморт, вам же лучше будет. Монстр хотел что-то ещё возразить, однако кашель прервал его попытку на корню. Гермиона торжествующе возвела глаза к потолку, как бы в доказательство своей правоты — помимо кашля, он, кажется, снова температурил, потому как слишком сильно кутался в плед. Хотя в камере было тепло. — Иммобулюс! Кое-что, в прочем с первого дня её пребывания в этой клетке не изменилось — неизменный страх, завладевающий Гермионой всякий раз, когда она подходила к Реддлу слишком близко, садилась рядом с ним на кушетку и дотрагивалась до его тела. Она боялась каждый раз, как в первый. И каждый раз, под пристальным взглядом его красных глаз, у неё начинали подрагивать руки. Монстра это, похоже, забавляло, так как он практически переставал моргать и таращился на неё слишком откровенно. В первое время её это ужасно злило, но потом она поняла, что скорее всего Волдеморту так самому спокойней. Его успокаивал её страх, ведь логично было бы ему бояться, обездвиженному и скованному. Наблюдая за тем, как «мисс Лягушка» нервничает, он должен был вероятно испытывать некоторое облегчение от своего положения и не ощущать себя настолько беспомощным. — Это всего лишь укол, ничего страшного. Гермиона принялась протирать бледную кожу на плече спиртом. Она видела, как жилка на шее Волдеморта, под ошейником, стала биться чаще. Он дышал прерывисто и неспокойно. И, конечно, не моргал. Проклятая рептилия. И как у него глаза не пересыхают в такие моменты? Он был похож даже не на змею. На крокодила, вот что. На огромного крокодила. Как можно не бояться крокодила, когда ты заплываешь с ним в реку? Его острое хищное лицо и вот эти жуткие глаза. И хотя у него были объективно красивые черты лица, они всё равно были жуткими, пугающими, нестандартными. Кто-то хоть раз ставил укол крокодилу? Наверное, даже оказаться в реке с настоящим крокодилом было бы не так жутко, как с Реддлом в одной ванной. Почему-то в голову пришёл дурацкий образ Волдеморта, сидящего в наполненной пеной и уточками воде. — Вот так, — волшебница прижала диск, смоченный спиртом, к месту прокола. — Теперь осталось всего лишь шесть уколов. Волдеморт вздохнул. Ему не нравилось то, что его лечили магловскими средствами, он считал, что это унизительно, и делает его похожим на сквиба. Но в то же время ему было забавно наблюдать за тем, как эта дурочка пытается успокоить величайшего тëмного мага своими увещеваниями. Грейнджер оказалась весьма способной ученицей, и как только она поняла основной принцип произношения шипящих звуков, она стала очень быстро усваивать информацию. Волдеморт однажды поймал себя на мысли, что сравнивает её с собой в юности, когда он с таким же рвением изучал что-нибудь новое для себя. Эта мысль ему не очень понравилась и он её заблокировал в своей голове с помощью окклюменции. Сегодня что-то изменилось в поведении грязнокровки. Волдеморт это заметил по её выражению лица, она как-то странно на него смотрела, во-первых, а, во-вторых, казалась не такой весёлой и бодрой, как обычно. Поскольку у Реддла всю жизнь были проблемы со считыванием эмоций и установлением причинно-следственных связей, он привык считывать собеседника с помощью своего врождённого дара легиллименции. Но Грейнджер, как назло, старательно избегала смотреть ему в глаза и Волдеморт не мог понять, какие эмоции она испытывает. Из-за этого он начал нервничать и подозревать, что она или Кингсли задумали что-нибудь страшное в его отношении. Может быть снова пытать будут? Месяц отдохнул и хватит. Хотя все в этой богадельне были свято уверены, что Тëмный Лорд не сможет сломать ошейник и сбежать, они всё равно предпочитали сделать всё, чтобы он ослаб окончательно. Следовательно они не могли давать ему слишком большую передышку. — Сегодня ты будешь учиться не просто произносить слова, но и слышать, — сказал Волдеморт, когда Грейнджер сняла с него обездвиживающее заклинание, отойдя на безопасное расстояние. — Мне повторить все слова, которые вы задали выучить? — Нет, не нужно. Я уверен, что ты выполнила задачу, — Реддл помассировал плечо, поморщился. Уколы были болезненными. Маглы виделись Лорду теми ещё извращенцами и чудовищами, раз уж лечили друг-друга такими дикими способами. — Сегодня я буду говорить. А ты попытаешься перевести мою речь и понять, о чëм я тебе говорю. Это было что-то новенькое. Волдеморт ещё не разговаривал с ней на парселтанге, он всё это время учил её произносить слоги или слова, но не целые фразы и предложения. Хотя Реддл объяснял ей принцип времëн у парселтанга, Гермиона не была уверена, что сумеет правильно перевести его речь. Она разволновалась, но не посмела что-либо возразить. Когда Волдеморт стал говорить, она закрыла глаза и стала внимательно слушать, стремясь уловить тональность и частоту, на которой он произносил фразу. Шёпот окутывал её сознание, словно она погружалась во что-то вязкое, тягучее, мысли в голове путались и становилось трудно думать, как человек. Парселтанг обладал странным эффектом выбрасывать человека из реальности и погружать в себя. Язык безумия и чёрной магии. Волдеморт владел им с рождения. Гермиона слушает и слышит. Перед глазами встают смутные образы, запахи и краски. Он рассказывает ей про небо. Предрассветное — багряное, или ночное, с мерцающими равнодушными белыми точками звёзд; дневное, покрытое голубоватой глазурью, и штормовое, затянутое тяжёлыми свинцовыми тучами. Он рассказывает ей про молнии, пронзающие воздух, про дождь и ветер. Он любит небо. Любит летать. «Полёт» было первым словом, которое Волдеморт написал ей тогда на бумаге. Некоторые слова Гермионе совершенно непонятны, иногда Реддл меняет интонацию и частоту, и смысл от неё ускользает. Но она всё равно понимает, ощущает — небо. Общий смысл. Его шёпот проникает под кожу, бежит по венам и кажется, что он везде и всюду. Гермиона раскидывает руки в разные стороны, как-будто она сама летит и чувствует, что улыбается, но не может заставить себя стать серьёзной, потому что ей кажется, что она тоже там летит, в этом небе. И ей так хорошо и спокойно вдали от земной суеты. И когда шёпот прекращается, девушка открывает глаза и сталкивается взглядом с монстром. И она не отводит глаза, хотя понимает, что вероятно, он этим воспользуется и сейчас же начнёт копаться в её мыслях. Но ей слишком хорошо, и не хочется возвращаться на землю, и переходить на человеческий язык. Если бы она смогла, она бы ответила ему на парселтанге, но она ещё пока что не умеет. — Я бы тоже хотела летать, — говорит Гермиона. Реддл щурится, удовлетворённый тем, что она поняла смысл его слов, и волшебница затем прерывает их зрительный контакт, чтобы он не смог добраться до тех воспоминаний про её вчерашнюю встречу с миссис Мерсер. — Тебе понравилось, — говорит монстр, с усмешкой, — я видел, что ты улыбалась. — Я никогда не смогу разговаривать так же чисто. — Не сможешь, — он кивает головой, — хотя, парселтанг волшебный язык. Это язык не змей, а магии в первую очередь, и он так же непредсказуем, как магия. Ты никогда не сможешь быть уверена в том, насколько правильно ты владеешь им. Но ты это почувствуешь. Лягушка, разговаривающая на языке змей. Смешно. Судьба, порою, любила шутить. Реддл никогда бы не поверил, что будет учить парселтангу грязнокровку, а Грейнджер, никогда бы не поверила, что будет заступаться за чудовище. Но у жизни были свои планы, и даже если в этих планах всё казалось абсурдным, им суждено было сбыться. Немного порывшись в её поверхностных чувствах, Том не нашёл там жестоких намерений — она всё ещё не собиралась его пытать. Но почему-то он почувствовал острую, разрезающую на кусочки жалость направленную на себя. Грязнокровка его почему-то жалела. А ещё он почувствовал жгучее любопытство — ей очень хотелось у него о чём-то спросить, но она боялась — страх Волдеморт опознал в первую очередь. Страх был его любимой эмоцией. А вот жалость он распознал с огромным трудом, потому что ещё ни разу не встречал её в чужих намерениях в отношении себя. Его никто никогда не жалел. Это казалось ему чрезвычайно любопытным, и он предпочитал бы узнать причину перемены настроения Грейнджер, поскольку сейчас зависел от неё. — Мистер Волдеморт… Я хотела у вас спросить. Гермиона неуверенно кусает нижнюю губу, сместив челюсть вбок. Она очень хочет узнать про девочку из приюта, но понимает, что тогда монстр догадается, что она исследует его биографию, и, вероятно, ищет крестражи. Тогда он станет более осторожным. А ещё, разозлится. Непременно. Он обязательно взбесится, когда поймёт, что грязнокровка знает про его приютское прошлое чуть больше, чем требуется. Гермиона чувствовала, что вопрос, связанный с девочкой, убитой бомбой, был интимным. Чем-то важным для монстра. Она была уверена, что эту информацию он предпочёл бы похоронить вместе с собой. Она просто не могла решиться задать этот вопрос сейчас, может быть потом. — Когда вы научились летать? Это был не тот вопрос, который она хотела задать, Реддл сразу понял. — Это личный вопрос, грязнокровка. Он не относится к занятиям. — Но он же совершенно безвредный! — Ты задаёшь мне слишком много личных вопросов, — колдун неприятно улыбнулся, — не советую. Это не те вопросы, на которые тебе нужно знать ответы. Спрашивай о существенном, пока у тебя есть такая возможность, иначе ты никогда не освоишь парселтанг. — Но это был существенный вопрос! — Повторю в последний раз: это не те вопросы, ответы на которые будут для тебя безвредными. Личное — это путы. Нити, которые связывают вас, когда вы узнаёте о ком-то слишком много. Если оказаться связанной слишком крепко, можно упасть в пучину вод и утонуть. Гермиона это понимала, понимал это и Реддл, и он совершенно не желал, чтобы с грязнокровкой его связывало что-либо. Было довольно и того, что она наблюдала его в самом неприглядном состоянии, дотрагивалась до него и даже смела пререкаться с ним и огрызаться. Откуда же монстру было знать, что пронырливая девчонка уже просочилась в его прошлое? Конечно, в её ситуации, вопрос про полёт действительно был безвредным, по сравнению с тем, о чём она хотела спросить изначально. — Впрочем, — Волдеморт издевательски усмехнулся, — если ты сумеешь спросить меня об этом на парселтанге, то я тебе отвечу. На парселтанге, разумеется. Грязнокровка, похоже, не поняла насмешки и как-будто даже заволновалась, с явной надеждой спросив: — Только на этот вопрос? — Возможно, не только. — А как же ваше нежелание говорить о личном? — девушка недоверчиво прищурилась. — Я хорош во всём, мисс надоедливая Лягушка, и в преподавании тоже, — с безграничным самолюбованием сказал Лорд, — считай это мотивацией. Будешь работать усердней, чтобы достичь цели — овладеешь парселтангом быстрее. — А ведь я спрошу! — Спросишь. — Спрошу! — Не будь излишне наивной и не думай, что я захочу отвечать на вопрос, который покажется мне неудобным. — Но вы только что.! — Ничего подобного я не говорил, — Лорд засмеялся, наблюдая за тем, как Грейнджер, разволновавшись из-за открывшихся ей перспектив, краснеет и нервно ходит по камере туда-сюда. На месте сидеть она категорически не умела, она постоянно ходила по камере, то садилась, то вставала, один раз даже от радости подпрыгивать начала, когда у неё впервые получилось правильно произнести сложный звук. — Почему вы смеётесь? — Почему ты так суетишься всё время? Она сложила руки на груди и остановилась. — Это личный вопрос! Волдеморт фыркнул, услышав ответ. — Туше. — Мы продолжим урок? Вы устали? Выглядел Тёмный Лорд не то, чтобы бодрым, на его лбу выступила испарина и он зябко ёжился. Конечно он всё равно выглядел гораздо лучше, чем в первую неделю, он уже не был настолько похож на скелет и на его лице не было кроподтёков. Но всё же он по-прежнему болел и по нему было заметно что уроки даются ему не так уж легко. Обычно под конец он уже не сидел, а ложился. С каждым новым уроком Гермиона оставалась у него в камере всё дольше, потому что объемы информации были огромными и ей требовалось время, чтобы всё это записать. Иногда она зубрила и работала над записями и ночью, заливая в себя кофе литрами, вместо того, чтобы спать перед рабочим днём. Усталости она не ощущала из-за эйфории, в которой пребывала всё время. — Продолжим, — сказал Волдеморт. И он разговаривал ещё, и ещё. Шептал, рассказывал. В основном что-то простое. Про змей, про лес и воду, про виверн, охоту, лунное затмение и жаркую июльскую погоду. Что-то Гермионе было непонятно, но что-то она понимала и невероятно этим гордилась. Под конец монстр, кажется, начал засыпать. Он завернулся в плед, как мумия и в какой-то момент Гермиона заметила, что он закрыл глаза, продолжая, впрочем что-то рассказывать. Он перешёл на более сложные слова и слоги и Грейнджер перестала понимать смысл, но она всё равно слушала, думая, правда о своём. Она почему-то ясно представляла, как маленький мальчик по имени Том пытается научить разговаривать на парселтанге девочку с белыми волосами. Ей виделось серое пасмурное небо. Чёрный кирпич и облезшие деревья. Ей виделись никому ненужные дети, уставшие воспитательницы и холодные зимы. Она представляла, как мальчик в слизеринской форме пишет письмо чернилами, ставит кляксу на пергаменте и свою подпись. Она вынырнула из своих мыслей только когда Волдеморт зевнул и перестал говорить. — Ты меня вообще слушаешь, грязнокровка? — сонно спросил Лорд. Гермиона вздрогнула и закивала головой. — Слушаю, просто не всегда понимаю. — Для тебя это нормальное состояние, — ехидно ответил Реддл, принявшись поудобнее устраиваться на кушетке. — Уходи. Завтра я напишу тебе сложные слоги, чтобы ты могла начать учить их тоже. — Не забудьте про зелье от кашля, — Гермиона начала собирать медицинские приспособления, а так же письменные принадлежности в сумку. Она никак не могла теперь отделаться от этих мыслей. Монстр в какой-то момент превратился в ребёнка. В мальчика из приюта. И развидеть Тома Реддла в Волдеморте у Гермионы никак не получалось весь сегодняшний вечер, пока она была в его камере. Это было тяжело и болезненно для Гермионы, потому что она всегда была излишне сострадательной. — Это у тебя память, как у рыбы, а я ничего не забываю, — монстр снова зевнул. — До свидания, мистер Волдеморт. Прощаться в ответ он не стал, и уже почти что провалившись в сон, почувствовал, что грязнокровка с помощью заклинания левитации накинула на него ещё один плед. Видимо трансфигурировала. Волдеморт сонно понадеялся на то, что не из своей дурацкой магловской куртки, спать под одеждой грязнокровки ему совсем не хотелось, но оборачиваться и проверять он не стал, было слишком лениво. Вместо этого он дождался, когда колдунья наконец-то покинет камеру, и тихо, чтобы никто не услышал сказал, вслед закрывшейся двери: — Спасибо.