Память о хорошем

У Гермионы действительно начинало получаться разговаривать на парселтанге, не то, чтобы она не верила в свои таланты к обучению, но она определённо не ожидала вот такого эффекта. Однажды, когда Джинни пригласила её в Нору на дружеские посиделки в честь полученного Гарри повышения в Аврорате, к ним в дом заполз уж. Самый обыкновенный, безвредный уж, больше похожий на серый шнурок. Они как раз сидели на кухне, Гарри увлечённо рассказывал о том, как уже месяц гонялся за налётчиком, повадившимся грабить Гоблинские поселения. А Гермиона старательно делала вид, что не замечает попыток Рона наладить с ней общение. Не то, чтобы она всё ещё обижалась на него за тот случай с новой девушкой, с которой Уизли в итоге расстался, но чувство некоторого отмщения и даже злорадства испытывала — с её интенсивной программой обучения, отношения отошли на второй план, и все мысли Гермионы только и делали, что возвращались к монстру, заточенному в Азкабан. Потому что не далее, как вчера во время урока, они почему-то отошли от филологической темы и Волдеморт признался, что создавать семь крестражей никогда не планировал. — Как это, не планировали? — Гермиона в тот момент настолько сильно удивилась, что даже блокнот уронила. — Но ведь создали же! Как можно создать крестраж, не планируя этого? — Нет, ты меня не поняла, грязнокровка, — Волдеморт покачал головой, — изначально не планировал, когда ещё только первый создать решил. — И что же потом пошло не так? Почему вы… ну, изменили свой план? — Подсел, — Реддл хмыкнул, — на эту дрянь… подсаживаешься. Как оказалось. Так что имей ввиду, если вдруг однажды ты решишь… — Что?! Да никогда в жизни! — Никогда не говори никогда, — он разразился высоким холодным смехом. Этот факт, который Реддл вскользь упомянул был сенсационным. Потому что о природе крестража как такового информации не было, никто толком даже не знал, кем был первый колдун, придумавший этот богомерзкий ритуал. Соответственно природа сего явления могла быть изучена лишь на практике, тем, кто этот ритуал вершил. И те жалкие крупицы информации, которой Волдеморт в тот день с ней поделился, привели Кингсли в восторг. Так что все мысли Гермионы находились там, в тесной крохотной камере. Её жгло любопытство, ей было интересно узнать как можно больше, раз уж Волдеморт начинал постепенно идти на контакт. Была бы у Гермионы возможность, она бы вообще из его камеры не уходила, только бы выяснить как можно больше. Открыв для себя практически неиссякаемый источник знаний, Гермиона уже не могла остановиться. И как раз в тот момент, когда она думала о том, что ещё Реддл смог бы ей рассказать, уж заполз в кухню. Джинни взвизгнула, а Гарри засмеялся и сказал, что уж совершенно безвреден, зато может прогнать всех местных мышей. Однако Джинни это ничуть не успокоило, и тогда Рон встал из-за стола и решил героически выпроводить незваного гостя на улицу. Он левитировал змею, и в этот момент Гермиона как раз и услышала. Она даже сперва не поняла, что слышит, ей показалось, что этот уж на самом деле просто по непонятной причине разговаривает на человеческом языке! — Я просто искал воду, — сказал уж, подняв морду и, как показалось Гермионе, с укором уставившись на Рона. — Зачем сразу выгонять?! Я бы и сам уполз! Гермионе действительно показалось, что змея говорила, как человек, ей пришлось прибегнуть к логике, чтобы понять: змея не имеет необходимого строения голосового аппарата, чтобы исторгать из себя человеческие звуки. Змея может шипеть. И уж действительно шипел, просто она понимала смысл его шипения. В этот момент, к счастью никто не заметил её удивлённого и вместе с тем счастливого лица, ей ужасно захотелось попробовать поговорить с ужом, но она во время себя одёрнула. Она была ещё не готова рассказать друзьям о своём маленьком секрете. — Рон, верни змею на пол, она сама уползёт! Ты её пугаешь! Достаточно трудно оставаться безучастной к судьбе существа, которое разговаривает на понятном для тебя языке, да ещё и так вежливо! Гермиона не выдержала. Уж поднял голову и посмотрел на неё с благодарностью, хотя конечно различить что-либо на его змеином лице не представлялось возможным, но Гермиона это сама додумала — рептилия наверняка была бы ей благодарна за участие, в отличии от другой змеи, со скверным характером, каждый вечер ехидно называющей её Мисс Лягушка. — А нечего в чужие дома заползать! — Он просто хочет пить! — Ну с чего ты взяла, что он хочет пить? — Он полз к бочке с водой, если ты не заметил, тебе что, воды жалко? — Гермиона скрестила руки на груди, и ведомый желанием вновь завоевать её интерес, Рон сдался и вернул ужа на пол. — Спасибо, — сказал уж прежде, чем скрылся на улице. Гермиона очень хотела сказать ему: «Пожалуйста», но не стала.

***

На следующий день в Азкабан она летела радостная и предвкушающая — ей нетерпелось поделиться с Волдемортом своим успехом. Одно дело слушать и слышать его, всё же несмотря ни на что, человека, разговаривающего на парселтанге медленно и чётко, чтобы упросить своей ученице возможность понимать. И совсем другое дело слышать рептилию, издающую совершенно естественные звуки! Слышать эти звуки и различать! Гермиона чувствовала себя так, будто парселтанг был ещё одним видом магии и только теперь она поняла, что владеет этой магией, совсем как тогда, когда она узнала, что является волшебницей и ей пришло письмо из Хогвартса. Ощущения были похожими. Возле камеры Волдеморта царила какая-то суматоха. У двери стояло пять невыразимцев, и два колдомедика. Гермиона испугалась, потому что сразу же поняла, что что-то случилось. Она попыталась пробиться внутрь, но её не пустили, сказали подождать. Через полчаса из камеры вышел ещё один колдомедик, он держал в руках большую колбу, наполненную чем-то красным, по виду похожим на кровь. Колбу мужчина протянул своему коллеге и тот быстро спрятал её в чемоданчик, наложив на него охлаждающие чары. Только после этого невыразимцы разрешили ей войти. Монстр избитым не выглядел, только очень вялым, он даже голову в сторону открывшейся двери не повернул. — Мистер Волдеморт? Что с вами случилось? Этот колдомедик, что он здесь делал? — И тебе добрый вечер, мисс Лягушка, — колдун «поприветствовал» её высунувшимся наружу раздвоенным языком. Всё предплечье правой руки у него было забинтовано. Рука вяло свисала с кушетки, почти что касаясь пола. Гермиона подошла ближе, взяла его за предплечье и сняла повязку — поперëк всей поверхности предплечья пролегали глубокие аккуратные надрезы, превращающие руку в неприятного вида кусок мяса, словно бы подвергшийся разделке. Подавив подступившую к горлу тошноту, Грейнджер с недоумением посмотрела на Волдеморта. Поймав её удивлённый взгляд, монстр приподнял правую бровь так, словно она была обязана понимать, что тут произошло и её неосведомлëнность его забавляла. — Что это значит? — Эпидемия снова, видимо, началась. — Эпидемия? — Угу, — монстр вяло дëрнул рукой, и Гермиона чертыхнувшись, стала бинтовать её обратно. — Ты что, научные новости совсем не читаешь? — О чëм вы? Что вы имеете ввиду? — Четыре года назад, гоблинская жёлтая лихорадка. — Было изобретено лекарство, — Гермиона кивнула головой, показывая осведомлённость. Ну ещё бы, в позапрошлом году этой дрянью заболела Джинни, она лишилась бы зрения, а в самом неблагоприятном случае — погибла бы. Если бы не целебное зелье, которое разработал и ввёл в оборот сэр Льюинстонн, получивший за это международную волшебную премию за достижения в колдомедицине и алхимии. — Ага, точно, — Волдеморт ехидно усмехнулся. — Вот я и говорю, эпидемия снова началась, а зелье у них закончилось. Гермиона нахмурилась и с недоумением уставилась на его предплечье. — Нет, не может быть. Вы хотите сказать, что… — Я уникальный, мисс Лягушка, — Волдеморт вяло смеётся, — ты что, ещё не поняла, что я действительно уникальный? Было в этом его выражении что-то болезненно самодовольное, как-будто он сам себя в этом убеждал на протяжении всей жизни и теперь продолжал это делать. И в то же время, неожиданно усталое что-то. Замученное. Как-будто он жалел об этом и хотел бы, что-бы всё было иначе. — Не-е-ет, — она замотала головой. — Ваша кровь, она… Такая-же красная и… — Ключевой ингридиент. Они проводили много опытов со мной, чтобы изучить, прежде, чем открыли это свойство. У меня иммунитет к большему числу магических заболеваний, Грейнджер. — Так было всегда или уже после мутаций? — Не знаю, — он пожал плечами, рассеянно глядя в потолок. — Я не уверен. Но я никогда ничем не болел, волшебным, я имею ввиду. Это было отвратительно, с точки зрения морали. Его разбирали на ингридиенты для зелья, как какое-нибудь животное или растение. Гермиона, вдруг, подумала, что в таком случае Волдеморт действительно нужен им, живым, не только Кингсли, волшебникам в целом, до тех пор, пока не будет найдена замена его крови — сотканной самой тëмной магией в награду за его глубокие познания в этой сфере. Почему-то ей стало легче, тоесть ей всё ещё было жалко это чудовище, которое было бы гораздо проще казнить десять лет назад. Но в то же время монстр… Приносил пользу. Пускай не по своей воле — он участвовал косвенно в спасении множества волшебников, получивших лечение от лихорадки, являющейся смертельной в пятидесяти процентах случаев. И это неожиданно приятно согревало душу, Гермиона почувствовала себя гораздо лучше. Она, вдруг, поняла, что всё ещё держит Волдеморта за руку, и даже машинально поглаживает по тыльной стороне ладони, сидя рядом, а он не обездвижен. Из-за двух месяцев, проведённых в его камере, сперва в качестве колдомедика, а потом ученицы, она потеряла бдительность и забыла наложить на него «Иммобулюс». Гермиона испуганно охнула, и застыла, не решаясь совершать резкое движение, чтобы отпрыгнуть в сторону, подальше от Волдеморта. Слово резкое движение могло бы его спровоцировать на нападение. Почувствовав её испуг, Реддл, поняв причину, на мгновение перестал дышать, повёл плечами, убеждаясь, что действительно не обездвижен, и в этот момент ему удалось поймать испуганный взгляд Гермионы. Время как-будто застыло, этот момент Гермиона потом будет ещё долго помнить, в тот вечер она как-будто погладила дракона, она чувствовала тепло его кожи и видела, как вечно узкие пульсирующие зрачки его глаз вдруг… расширились, растеклись блестящими лужицами по всей радужке и глаза у него стали чëрными и почти что человеческими. Монстр, словно завороженный, неотрывно смотрел, как змея, услышавшая звуки флейты. Это мгновение длилось, как-будто вечность, чувствуя себя загипнотизированной, Гермиона не находила в себе сил прервать контакт, она смогла это сделать лишь тогда, когда Волдеморт сам отодвинул руку и закрыл глаза. Только тогда она смогла отойти подальше, и понять, что всё это время не дышала, от сковавшего её страха. — Я буду спать, — устало сказал колдун, — уходи и не мешай мне. Уроков сегодня не будет. Не найдя в себе силы, чтобы попрощаться, Гермиона молча вышла за дверь, и только там почувствовала, как у неё трясутся руки и ноги. Она была на волоске от возможных неприятностей — змея могла захлопнуть пасть в любой момент. Она гладила его по руке, видела колодцы расширившихся зрачков, как у какого-нибудь кота, и… может быть ей показалось — чувствовала неловкость, которую испытал в этот момент Волдеморт. Оставшись наедине с самим собой, Волдеморт не смог уснуть. Он чувствовал что-то неприятно болезненное внутри, оно ворочалось и заставляло страдать. Это была душевная боль. И в последний раз он чувствовал нечто похожее ещё до того, как создал свой первый крестраж. Ему… Понравилось. Когда Грейнджер погладила его по руке — он уже десять лет не ощущал тактильных контактов, и за всю свою пустую и бесполезную жизнь — заботы. Его, исковерканная изуродованная приютским детством, душа, жадно, словно чахлый цветок, хватала неожиданно проявленное участие и жалость к своей судьбе. Незаслуженно проявленное. Он этого не заслуживал — милосердия, или снисхождения. Но Грейнджер жалела его. Заботилась. И, едва ли осознавая механизмы своего поведения — Волдеморт начинал скучать по ней и ждать, когда она снова придёт. И её прикосновения сейчас успокаивали и вместе с тем причиняли боль. Находясь в смятëнных чувствовах, монстр всю ночь ворочался и пытался успокоить заходящееся бешенным стуком сердце — чёрное, как сама ночь, и злое. Но всё-таки желающее получить то, чего так не хватало в детстве. В этот момент он чувствовал, как заскорузлая огрубевшая броня злобы трещит и прорывается наружу что-то беспомощное и жалкое — его неприглядное, напитанное страданиями, прошлое. Озлобленное ожесточённое до крайности существо, щедро причиняющее боль всем вокруг, шипело и хотело убить Грейнджер, как нарушительницу спокойствия. Какие-то жалкие крохи сохранившейся человеческой сущности, что-то детское, так и не выросшее, хотело оставить девчонку в живых, только чтобы раз за разом ощущать её заботу. Волдеморт маялся и не знал, что ему делать и как дальше жить. Впервые за много лет он, вдруг, подумал, что если сбежит, то их с грязнокровной пути разойдутся и они снова будут воевать, потому что других целей, замученный за десять лет в Азкабане, Волдеморт более не преследовал. Только отомстить, а там будь, что, будет. И главной его целью станет, конечно, Поттер. И все, кто ему дорог.

***

С того происшествия что-то в их взаимоотношениях с Волдемортом неуловимо изменилось. Нет, он, конечно остался таким же надменным подозрительным засранцем, и иначе, как Мисс Лягушка её называть категорически не желал, хотя и это можно было считать прогрессом. Да, прогрессом. Из обихода исчезло слово «грязнокровка», сменившись презрительным и холодным: «девочка». Во-первых, монстр стал с ней здороваться и прощаться. Во-вторых, их разговоры стали выходить за рамки простых занятий парселтангом, Гермиона всё чаще делилась тем, как прошёл у неё день, а монстр молча слушал, иногда вставляя едкие комментарии. И, в-третьих, его зрачки. Они расширялись только тогда, когда монстр испытывал положительные эмоции, и девушка твёрдо могла быть уверенной, что Волдеморт был рад её видеть, потому что теперь она часто могла наблюдать эти растëкшиеся чёрные озëра, стоило ей тепло улыбнуться, сказать ему что-то приятное или сесть чуть ближе, чем обычно. Раньше она и не подозревала, что физиология чернокнижника предполагает что-то подобное, сколько она помнила, зрачки в красных радужках всегда представляли собой узкие ниточки, напитанные холодной яростью. В какой-то момент, Гермиона поймала себя на том, что всматривается в его глаза, напрочь забыв о технике безопасности, только чтобы понять расширены зрачки или нет. И когда зрачки были расширены, Гермиона совсем переставала его бояться и испытывала какое-то странное тëплое чувство удовольствия. Волдеморт, с хирургической аккуратностью продолжающий незаметно проникать в поверхностные слои её сознания, чувствовал это удовольствие — оно входило в унисон с его собственными ощущениями и связывало их невидимой прочной нитью. В такие моменты монстр забывал кто он и где он, и кто такая Гермиона Грейнджер — он жадно впитывал странные чуждые ему эмоции и ощущал, как крепнут хрупкие швы, связывающие куски его разрозненной души. Светлая магия, или чувства бывают, зачастую, сильнее, чем тёмные. Созидательная энергия Гермионы, её искренность и начавшая укрепляться к Волдеморту привязанность, исцеляли чудовище, делая его сильнее с каждым днём. Гермиона не могла знать, насколько роковым стало то письмо, которое ей прислали три с половиной месяца назад. — Плавнее выдох, сколько можно повторять, ты глухая, или умственно отсталая?! — У меня в горле першить начинает! — У меня тоже, когда я вижу твои жалкие потуги, но я же терплю! — Волдеморт перемежает человеческую речь со змеиной и кривит губы, сегодня он не в настроении. — Можно подумать у вас есть выбор! — огрызается Гермиона, злая на себя за то, что не могла произнести этот сложный звук вот уже неделю. — Ты забываешься, девочка, — багряные глаза монстра сверкают злостью. — А вы не упрощаете задачу своими подколами! А ещё профессором хотели стать! Какой из вас профессор?! — Какой есть! — шипит Реддл, задетый её словами. — Хреновый! — Лучшего ты не достойна! Гермиона краснеет, не зная, что ещё сказать такого вроде-бы колючего, но не слишком — Реддл мог и отказаться от дальнейших уроков, пусть даже это и грозило бы ухудшением условий его существования здесь и вернуло бы избиения и пытки. Его гордыня была непомерной. Не найдя более-менее подходящего выпада, волшебница зашипела на своего учителя, вложив в это выражение максимальную злость. Колдун удивлённо вскинул брови. — Ты ещё и смеешь на меня шипеть, невоспитанная девчонка?! Грейнджер поджала губы и хмуро смотрела на него теперь исподлобья, не желая идти на попятную. Надо же, змея какая… Ругательства освоила в совершенстве. Волдеморт против воли чувствует некоторую гордость — раз она стала переходить на парселтанг в эмоциональные моменты, то его влияние на подружку Поттера действительно было сейчас сильным. Волдеморт облизывается. Щурится. — Твой уровень культурного образования говорит о многом, раз уж ты умудрилась так хорошо запомнить лишь нецензурные выражения, — Лорд возвращает своему голосу холодное спокойствие. — Ученик всегда находит своего учителя, — ехидно отвечает Гермиона. — С кем повелась… — Чего? Да ты и сотой моего ума не стоишь! — Думаете, что вы весь такой культурный?! Я вас разочарую, вы самый невежливый, грубый и неотëсанный хам из всех, кого мне доводилось встречать! — Ты забываешься, девочка! — снова шипит Реддл, теряя только что вернувшееся самообладание. — Неблагодарный, наглый, лишённый чувства такта, как… как… Маргинальный подросток из неблагополучного района Лондона двадцатых годов! Поняв, что кажется, переборщила, Гермиона замолкает. Волдеморт смотрит на неё с ненавистью в красных глазах, шумно втягивает воздух и опасно ласково уточняет: — Ты всё сказала? — Я не это имела ввиду. — Нет почему же, продолжай, — Реддл зло ухмыляется, — что ты там ещё обо мне думаешь? Такое поведение злит. Потому что она дементор побери, могла высказать что угодно ублюдку, развязавшему войну и едва не убившему её и её друзей десять лет назад. А он вёл себя так, словно бы она его оскорбила незаслуженно! — Я думаю, что вы — чудовище! Но мне вас жаль, потому что вы и не могли вырасти во что-то иное, с вашей дурной наследственностью, беспризорным воспитанием и слизеринским окружением! Вас стоило казнить десять лет назад, а не держать здесь, смерть для вас была бы наилучшим финалом! — Моя наследственность? — Волдеморт щурится и Гермионе кажется, что она замечает, как он теряется, не знает, что ответить. Злится, но ничего сделать ей не может. — Ты смеешь что-то говорить о моих предках своим поганым грязным языком? Смогла бы ты сказать мне это в лицо, не будь я скован? Он хватается за костяной ошейник и оттягивает его руками. Кандалы на запястьях звенят. — Вам бы никогда никто этого не сказал, — с внезапной тоской ответила Гермиона, — потому что вы сразу же убьёте. Но иногда важно услышать правду хоть от кого-нибудь, мистер Волдеморт. Вы больной психопат, которого нужно было лечить ещё в детстве, а сейчас шанс уже упущен. И вот она — ваша жизнь, бесполезная. Как не жили хорошо с рождения, так и всё время… Вы могли столько всего изобрести и открыть, а потратили своё время на разрушения. И сейчас заканчиваете своё существование в тюрьме, где вас избивают и мучают, и за всю вашу жизнь ни одному живому существу не было до вас дела, а вам не было дела до кого-то. Как будто и не жили вовсе. Ничего хорошего. Совсем. Почему-то от собственных слов ей стало так больно, вдруг. Он ведь был жутко умным и харизматичным, и когда-то вёл за собой людей. Иногда, когда они разговаривали о чём-то, Гермиона забывала кто перед ней и ей всё чаще казалось, что её «питомец» просто ехидный, может быть слишком требовательный, но не такой уж плохой человек, со своими тараканами в голове. Вспоминать потом, что он — монстр, было больно. — И даже сейчас вы не в состоянии понять моего сожаления, потому что никто вас этому не научил. Волдеморт ничего не ответил, он молчал какое-то время, заставляя себя успокоиться. Ошейник снова нагрелся. — Попробуй объяснить, — вдруг спокойно сказал он. — Я ведь не глупый. — Вы не поймете. Реддл качает головой. Не поймёт. Они молчат ещё какое-то время, а потом Волдеморт, вдруг, замечает, что Грейнджер плачет. Беззвучно так, просто слëзы по щекам бегут. Это удивляет его так сильно. Но почему-то не злит, хотя раньше он ненавидел слëзы. Волдеморт чувствует и понимает, что причина этих слëз не обида, не их ссора, возникшая на пустом месте. Причина гораздо глубже. Сложнее. Грейнджер испытывает тот спектр эмоций, который не доступен ему. Он пытается заглянуть ей в глаза, чтобы проникнуть в сознание и понять. Что-то такое светлое и болезненное внутри — сострадание. Не в состоянии самостоятельно испытывать эти эмоции, монстр может ощутить их через Гермиону сейчас. Она, как сурдопереводчица, разговаривающая со слепоглухим, словно погружает его в мир обычных людей. Старое, запрятанное где-то глубоко внутри, воспоминание из прошлого мелькает в сознании. Кажется что-то похожее он испытывал, когда ещё был ребёнком. Кому он сострадал? Кого жалел? Неужели он когда-то умел жалеть? Неужели когда-то он умел плакать? — Уходи, — говорит Волдеморт. Не приказывает — просит. — И не возвращайся. Никогда. Так будет лучше. Гермиона отворачивается и закрывает глаза, позволяя солёным каплям упасть на пол. Она как никогда жалеет, что пришла сюда с проверкой, вступилась за Волдеморта, а потом согласилась на просьбу Кингсли. Та информация, что она узнала о крестражах и прошлом Волдеморта могла теоретически помочь в поисках оставшихся якорей. Но только теоретически. Едва ли это стоило того, чтобы привязаться к чудовищу. Зачем она такая глупая и жалостливая родилась на свет? Но уйди она сейчас, брось его и всё, никто ему не поможет. А стоит ли он помощи? За все свои деяния… — Мне жаль, — тихо говорит волшебница, покидая камеру. — Мне тоже, — равнодушно отвечает Том Реддл.