Прощание

Гермионы хватило приблизительно на неделю — ровно семь дней она не навещала Реддла, сказалась на работе больной и всю неделю просидела дома. И это было тяжело, потому что буквально каждый день она думала о том, что в это время, возможно, монстра снова пытают, и всё её медицинские потуги, все попытки наладить с ним контакт идут прахом. Зато она поняла, что совершенно точно не смогла бы работать колдомедиком, потому что привязывалась бы вот так вот к каждому пациенту и сходила бы потом с ума, если бы кто-то из них не выживал. Гермиона старалась не думать о том, что привязалась она конкретно к Волдеморту, и дело было конкретно в нём. Потому что, да, проклятый змей был чертовски харизматичным, и общаясь с ним, Гермиона очень хорошо поняла причину, по которой он, будучи полукровкой, смог повести за собой чистокровные сливки Британского Магического общества, дважды развязать войну и даже почти одержать победу. Дело было далеко не в его внешности, а в этой странной притягательной энергетике, витающей вокруг, в его манерах, жестах, мимике — всё в нём невероятно притягивало, вдохновляло и завораживало. И даже спустя десть лет мучений в Азкабане, он всё равно умудрялся остаться таким, страшно было подумать, насколько сильной его притягательность была в молодости. Гермиона тщательно убеждала себя в том, что не стала жертвой его харизмы. Просто ей было его жаль, вот и всё. Просто она дура с плюшевым сердцем. Просто… Она слишком глубоко погрузилась в его историю, в масштабе Волдеморт был символом всего плохого, но когда дело коснулось личной истории, символ оказался обыкновенным озлобленным беспризорником, так и не сумевшим преодолеть тьму, в которой вырос. Кто-то смог, например Гарри, а кто-то не смог. Волдеморт не смог, всего-лишь пополнил статистику приюта Вула, и вообще всех приютов того времени, когда из ста воспитанников человеком становился лишь один, а остальные заканчивали свои жизни в тюрьмах, нищих ночлежках, на улицах и в борделях. Просто Том Реддл обладал высоким интеллектом и харизмой, и только поэтому он смог посеять хаос такого масштаба. Не будь он волшебником, сколотил бы банду, грабил бы прохожих и закончил бы свою жизнь в петле, а может в одном из потогонных домов Британии того времени. И это было как-то… Грустно, что-ли. Гермиона всегда считала, что Волдеморт зло просто потому что зло, уродился таким вот — дьявол в облике ребëнка. О влиянии приютского воспитания, наследственности и военного времени она никогда не задумывалась, просто потому что, почему тогда другие дети того времени не стали Волдемортами? О том, что из тех детей выжили единицы, а остальные погибли ещё в детстве, не увидев в жизни ничего хорошего, зато хорошо познав насилие в различном виде, о том, что будь у этих детей такие же способности, как у Тома Реддла и возможно Англия получила бы армию Волдемортов, девушка задумалась лишь сейчас. У монстра наверняка был выбор. У всех есть выбор. Но мог ли он знать, что у него есть выбор? Мог ли пойти по иному пути, если у него не появилось перед глазами нужного примера? Кто-нибудь учил его тому, что достичь своих целей можно не с помощью манипуляций и грубой силы, а с помощью дипломатии и дружбы? Мог ли он знать, что такое безусловная, или хотя бы условная любовь, если никогда не получал ни того, ни другого, и с рождения оказался не нужен абсолютно никому из своих родственников? Кто-нибудь вообще учил его банальным вещам, вроде взаимовыручки и честности? Был ли он с рождения монстром, или имел место быть запущенный педагогический случай? Ей следовало послушаться Волдеморта и уйти навсегда. Не возвращаться. Потому что она остро ощущала, что её отношение к монстру изменилось слишком сильно, необратимо и, самое главное, неправильно. Она не должна его жалеть и волноваться за него, и единственный способ осуществить это — перестать с ним видеться. Но прежде она должна получить ответ на один вопрос. И попрощаться с ним по-настоящему. — Мистер Волдеморт? Реддл повернул голову, лёжа на спине и Гермиона испытала облегчение от того, что он всё ещё не выглядел избитым. Хотя, судя по мелкому подрагиванию всего тела, круциатус всё же схлопотал. И, вероятно, не один. Ладно, она всегда может контролировать невыразимцев регулярными инспекциями в Азкабан. Заходить в камеру «нулевого» и видеть его вовсе не обязательно. Ведь необязательно же? Может стоит обо всём рассказать Гарри и раздуть скандал в прессе? Тогда от Волдеморта точно отстанут. Или… Гермиона вздохнула и поняла, что её совершенно точно сожрëт совесть, когда она бросит тут Волдеморта на волю судьбы. — Да ладно тебе, — низкий насмешливый голос монстра выводит её из задумчивости. — Десять лет же я как-то терпел и ничего. — Откуда вы…?! — Ты слишком громко думаешь. — Перестаньте читать мои мысли! — Я и не пытался, или ты считаешь, что это так просто? Сразу видно, талантами в легиллименци ты обделена. — Тогда как?! — У тебя всё на лице написано, Мисс Лягушка. — Вы просто невыносимый временами! — Зачем ты пришла? — Попрощаться, — её голос слегка дрогнул. Волдеморт облизнулся. Гермиона, вдруг, подумала, что ей его не хватало всю эту неделю. Уроков, разговоров и вот этого вот раздвоенного змеиного языка, постоянно улавливающего коллебания воздуха. Он сейчас не казался ей жуткими и уродливым. — И ещё… Я хотела спросить. Вы обещали. Помните? Если я задам вопрос на парселтанге, то вы… — Если посчитаю нужным. — Ну конечно, — Гермиона фыркнула, несколько обиженно. Реддл принял сидячее положение, завернулся в плед, что-бы подрагивание конечностей было заметно не слишком сильно. — Спрашивай. Гермиона начинает кусать губы. Невольно её напряжение передаётся узнику, он не может взять в толк, что такого она хотела бы узнать, раз так боится спрашивать. Крестражи? Он просто не ответит. В конце-концов, он скован и не может добраться до неё, чтобы причинить вред. — Почему ты боишься? — спросил Лорд как раз в тот самый момент, когда Гермиона уже почти собрала всю смелость по закромам. — Вопрос… Ну, мне кажется, он может вам не понравиться. — Но ведь я скован, — Волдеморт вскидывает одну бровь. — Я не смогу причинить тебе вред, что-бы ты не сделала. Поначалу его слова раздражают и пугают Гермиону, потому что она ясно представляет, как монстр освобождается от оков и душит её голыми руками. Неужели эти оковы — всё, что его удерживало от убийства? Ей хотелось бы верить, что не только оковы. И она вглядывается в лицо Волдеморта и не видит в нём угрозы. Он не угрожает. Он действительно не понимает и спрашивает. — Дело вовсе не в том, что я боюсь, что вы меня убьёте, мистер Волдеморт. Я боюсь, что вопрос вас расстроит. Просто так, понимаете? Я не хочу, чтобы вы расстраивались не потому, что боюсь мести, а просто не хочу. Волдеморт нахмурился и поджал губы, он всегда так делал, когда задумывался о чём-то. — А, — сказал он, — я понял. Это как с пытками? — Что? — Ты сказала, что не будешь меня пытать, хотя у тебя была отличная возможность. — Аналогия, конечно, так себе… Но да, в целом, вы правильно поняли. Это как с пытками. — Так что ты хотела спросить? Гермиона тщательно вспоминает отрепетированный заранее на Парселтанге вопрос. Шëпот шелестом разносится по камере, достигая Волдеморта. — Та девочка, из приюта, которую убило бомбой, скучали ли вы по ней, и как её звали? Он сперва даже и не понимает, какая ещё девочка и о чём Грейнджер вообще спрашивает. А потом шелест затихает и Гермиона смотрит и видит, как лицо Лорда, словно в замедленной съёмке, меняется. Что-то в нëм появляется растерянное и детское. Величайший злодей всея Магической Британии, бледнеет, подносит руку к лицу и как-то остервенело проводит по нему, словно стирая с кожи что-то неприятное. Зрачки его глаз в этот момент становятся крохотными, он чешет бровь и спрашивает на языке змей: — Откуда ты знаешь? — Вы не единственный, кто выжил. — Кто? — Это не важно. Волдеморт молчит. Так долго, что Гермиона начинает думать, что он не ответит. Но спустя ещё некоторое время, Реддл говорит: — Кейт. — Просто Кейт? — Я не знал её фамилию. — Вы писали ей письма? Реддл не отвечает. — Вы скучали по Кейт? — Гермиона переходит на обычную речь, потому что вести полноценный диалог на парселтанге оказывается слишком трудно. — Я не знаю, о чём ты говоришь, я не умею скучать. — Но письма… — Не было никаких писем! — резко и насмешливо отвечает Волдеморт, — с чего ты вообще взяла? Мне было всё равно и я не испытывал сожалений об её смерти. — Неужели вам совсем не было её жалко? Впервые за всё время, что они провели вдвоём, Лорд отворачивается. Смотрит куда-то в стену, явно не желая продолжать разговор, как кажется Гермионе. Лорд немного всё же задумывается, как-будто пытается представить, как это, когда ты кого-то теряешь. Что ты должен испытывать в этот момент? Сопоставить с собой не получается, потому, что если Волдеморта однажды не станет, до этого никому не будет дела и никто не расстроится. Никто не возложит цветов на его могилу и не вспомнит, что он когда-то существовал. Когда в приюте кто-нибудь умирал, никто не грустил из-за этого и не переживал, поэтому монстру сейчас было трудно понять, что именно имеет в виду Гермиона, даже если он смутно мог тогда испытывать что-то такое, то распознать это как сожаление у него не вышло бы. — Умерла и умерла, — говорит Лорд. — Все умирали. Кто-то уксус с голодухи и глупости выпил, кто-то с крыши упал, кто-то повесился, кого-то продали, мне то какое должно быть до этого дело, до этих жалких маглов? Он помнил имя Кейт. Вот так. Кейт давно не было, и пожила то она совсем ничего — песчинка, безызвестная и печальная судьба. А самый опасный монстр столетия помнил её имя. И может быть даже черты её лица. — У неё всё равно шансов выжить не было, — Волдеморт нехорошо ухмыляется, — я это всегда знал. Так что ей повезло. Жалкая магла, ни магии, ни силы, ничего — в этом мире она была обречена. — Но ведь вы сами боитесь смерти! Неужели вы никогда не пытались экстраполировать это чувство на других людей, чтобы понять, что они боятся и не хотят умереть не меньше, чем вы! Все хотят жить! — Боялся, — с тонкой насмешкой говорит Реддл, — но, это курортное место способствует знаешь-ли… избавлению от некоторых страхов. Я избавился от ещё одной слабости. С неприятным чувством Гермиона, вдруг, думает, что возможно Волдеморт действительно был бы не против умереть, а не влачить своё жалкое существование в Азкабане, испытывая постоянные истязания и издевательства. Заложник собственных крестражей. Жестокая насмешка Судьбы ли, или же Смерти — он был пленником на этой Земле и даже казнить его боялись, потому что он мог потом воплотиться вновь. Каким его боггарт был бы сейчас? Вечность здесь, в Азкабане? Или невыразимец, с занесённой для круциатуса, волшебной палочкой в руке? — Моя смерть тоже ничего не значит, девочка, она важна лишь для меня самого, — сказал колдун, — в этом весь смысл. Ты убиваешь, или тебя убивают, дела житейские. До твоей смерти есть дело лишь тебе, остальным это не важно. И смерть Кейт не могла быть для меня хоть сколько-нибудь важной. Он очень похож был в этот момент на ту самую лисицу, убеждающую себя, что виноград то ей и не нужен вовсе. Гермиону больно задели слова Лорда о том, что ему было всё равно на гибель девочки, и что никаких писем он никому не писал, почему-то тот факт, что Волдеморт мог с кем-то дружить в далёком детстве был очень важен для Гермионы. Лгал ли он сейчас? Разве не было бы ему проще прикинуться нормальным и наплести ей с три короба, о том, как он скучал по Кейт, чтобы разжалобить и заставить и дальше себе помогать? Она читала, что для детдомовских детей это было свойственно — пытаться вызвать жалость. И это было бы логично для Волдеморта, манипулировать Гермионой и пытаться разжалобить, раз уж силой он сейчас сделать ничего не мог. Но он упорно делал вид, что ему наплевать, пытался ли себя в этом убедить, или Гермиону, вот только она почему-то остро поняла, что Волдеморту на самом деле даже сейчас, кажется, было не всё равно. Как не всё равно ему было неделю назад, когда он попросил Гермиону не возвращаться. Он как-будто этого просто не понимал. Обладая высоким уровнем эмпатии и видимо, врождённым талантом понимать людей, Гермиона интуитивно чувствует, что монстр лжёт, при чём вероятно даже не столько ей, сколько самому себе. Значит здесь всё же имела место быть приобретенная душевная патология, а не врождённая. Когда-то Том Реддл умел привязываться и, возможно даже, сострадать. Просто, под воздействием агрессивной среды, он разучился это делать. — Жаль, — говорит Гермиона, — я думала, что вы всё же способны на светлые чувства. Реддл смотрит на неё и холодная самодовольная усмешка искривляет тонкие резко очерченные губы. Это абсолютно очевидное, и даже в какой-то степени наивное проявление радости от того, что «Мисс Лягушка» поверила в его ложь и ни о чём не догадалась, причиняет боль. Мерлин Всемогущий, и вот это он дважды пытался устроить государственный переворот в Магической Британии? — Наивная девочка, — презрительно говорит Лорд, — не думай, что можешь так просто влезть ко мне в душу. Мне чужды ваши человеческие слабости, я не испытываю ни сожалений, ни привязанностей, иначе Лорд Волдеморт никогда не стал бы великим. «И никогда не закончил бы своё существование столь жалким и трагичным образом» — думает Гермиона, и старательно делает вид, что верит. Может быть так даже лучше? Разве будет легче, если Волдеморт вспомнит, что он человек и умеет испытывать душевную боль? Монстр спокойно переживёт старое доброе насилие, а человек сломается. И эта самозащита вполне очевидна и логична. И всё же ей больно сейчас и обидно до слёз. Гермиона очень хочет что-нибудь ему сказать, но не знает, что именно. Они молчат вдвоём какое-то время. — Я это так не оставлю, — говорит Гермиона, вдруг, — я буду приезжать с инспекциями, обращусь к министру, если надо будет, в прессу! И… — Глупый лягушонок, — смеётся Волдеморт, но как-то не зло, не тем высоким холодным смехом. Другим смехом. Обыкновенным, человечным. Он смотрит на Гермиону со снисхождением, как на маленького ребёнка. Хотя, учитывая их разницу в возрасте, возможно для него она, в свои гордые двадцать восемь и выглядит несмышлëным ребёнком. Лягушонком. Забавным, наивным и маленьким. — Не забывай практиковаться, — сквозь нотки смеха говорит Лорд, — парселтанг требует постоянной практики, если он тебе не родной язык. — Может быть мне и вовсе не стоит уходить, — продолжает Гермиона гнуть свою линию, — это входит в мой служебный долг, контролировать правонарушения! Я буду заявляться с проверками, и… — Заведи себе змею, лучше всего королевскую кобру, — Реддл её не слушает и продолжает давать последние напутствия. — Королевская кобра самая умная из всех змей. С ней практиковаться будет сподручней. — Мистер Волдеморт! — Азы ты уже освоила, остальное освоишь сама. — Мы с Гарри могли бы… — Тебе пора уходить, Гермиона. Навсегда. Волдеморт совершенно, дементор его раздери, спокоен. Ни тени сожаления или страха в холодных красных глазах. Гермиона чувствует себя раздавленной и больной, как-будто бы это ей предстоит мучиться в этой клетке вечность. Она закидывает голову назад, смотрит в потолок, чтобы загнать слëзы обратно. Он заслуживает. Он — чудовище. И всё-таки… — Мистер Волдеморт… Реддл неожиданно протягивает ей ладонь для рукопожатия. Гермиона замирает, растерянно, не знает, как лучше поступить. Ей всё же немножечко страшно, когда она делает пару неуверенных шагов к его кровати и касается кончиками пальцев протянутой руки. Монстр не дëргается, сидит неподвижно, и, слегка осмелев, Грейнджер обхватывает все четыре пальца его руки, скрепляя рукопожатие. Ладонь у него широкая, шершавая и горячая. И снова она видит, как узкие щелевидные зрачки расширяются и заполняют радужку чернотой. И снова ей приятно. — Почему ты была добра ко мне? — вдруг спрашивает Волдеморт, не отпуская её ладонь. — Лечила, заступалась за того, кто желал смерти тебе и всем тебе подобным. Ты ведь могла бы отомстить мне, но ты не стала. Почему? — Хочется ответить что-нибудь пафосное, в духе: «я не такая, как вы», — Гермиона пытается улыбнуться, завороженно рассматривая колодцы расширенных зрачков. Лорд молча вскидывает бровь. — Да дура потому что, — Гермиона вздыхает, улыбнуться не получается. — Такая дура, вы даже себе не представляете. — Очень даже представляю, — ответ ему понравился и монстр снова смеётся этим вот своим человеческим смехом, и Гермиона отчётливо видит забавную ямочку, появившуюся на его правой щеке и почти сразу-же исчезнувшую. Мерлин Всемогущий, у Лорда Волдеморта были ямочки на щеках! Почему она раньше не замечала? Всё внимание на себя перетягивал его змеиный раздвоенный язык, а теперь, когда она привыкла, то стала замечать другие детали его лица. У него, ещё, например, шрам над губой был, тоненький. — Вечно мне всех жалко, знаете, я в детстве червяков дождевых с асфальта собирала и в траву выпускала, чтобы их машины не раздавили. — Да… — Волдеморт продолжает смеяться, — тяжёлый случай. — Безнадёжный, я бы сказала. — Как знать, — он щурится, — возможно… Иногда дипломатия может принести свои плюсы. Для слабых людей, вроде тебя, конечно-же. Да, последнее предложение, конечно, всё портит, хотя слышать нечто, подобное из уст Волдеморта это уже странно. Он отпускает её руку, как и в прошлый раз, и зрачки его глаз снова становятся крошечными. — Прощайте, Мистер Волдеморт. Он ничего не отвечает и Гермиона, покинув камеру, ещё какое-то время продолжает стоять рядом с дверью, но слышит только тишину. Проклятый змей. Заставил её страдать, а сам даже виду не подал, что сожалеет о прощании. Но его зрачки выдавали его с головой. И он умел испытывать эмоции, и не только злые, жаль, что не нашлось никогого на пути мальчика по имени Том, кто рассеял бы тьму на его пути. А теперь уже было слишком поздно.