Теория бессмертия и родства душ

— По записям он как-будто вообще перестал работать в министерстве, с весны, — задумчиво сказал Волдеморт, перевернув следующую страницу. Он сидел за столом и сосредоточенно читал архив файлов, связанных с последними распоряжениями и проверками, которые должен был проводить Кингсли. Гермиона, устроившись в кресле, вычëсывала Азатота и собирала мягкую детскую чешую в контейнер. Виверна начала линять и обрастать острой жёсткой чешуёй, символизирующей начало её взросления. Она уже была размером с анаконду и вот-вот должна была начать расправлять крылья и учиться летать. И если честно, Гермиона с содроганием ожидала этого момента. Чудище росло слишком быстро и в скором времени жить внутри дома ему должно было стать тесно. — Весной он был занят… — Гермиона замолчала, и Реддл хмыкнул. — Ты хотела сказать, что он искал мой последний крестраж, используя те сведения, которые ты передавала ему? Гермиона покраснела и принялась шипеть Азатоту на парселтанге всяческие нежности, старательно делая вид, что не услышала последней фразы своего напарника. Виверна блаженно прикрыла глаза и плотнее обвилась вокруг её ног. Ей совершенно точно нечего стыдиться. В конце-концов они уж точно с Волдемортом не были друзьями, и её поведение было абсолютно приемлемым с моральной точки зрения. Последние три недели Волдеморт, временно поселившийся в её доме, проводил за изучением архивных материалов, доступ к которым они получили с помощью Малфоя. Пока что у них не получалось найти хоть какие-то следы, которые могли бы привести их к министру магии. — Вся эта ситуация мне вообще кажется странной, ты сказала, что кто-то прислал тебе письмо. Ты так и не выяснила кто это был? — Нет, — девушка покачала головой, — я надеялась, что ты ответишь на этот вопрос. Ведь ты сбежал и… — Мне никто не помогал, — прохладно ответил Волдеморт, не глядя на неё. — И я ни с кем не связывался после того, как покинул Азкабан. — А как же Малфои? — Напомнил им о старых долгах, — колдун хищно облизнулся. — Но кроме них никто больше не знает. В поиске информации Волдеморту, пожалуй, не было равных. Он был поразительно усидчивым и мог часами изучать документы, не пропуская ни единой строчки, с компьютерной чёткостью отсортировывая записи по их возможной полезности для дела. Гермиона всегда считала себя терпеливой, но если честно, ей не хватало седалища, чтобы вот с такой же скрупулёзностью вчитываться в большое количество документации. Зато теперь она прекрасно понимала, почему он владел таким обширным количеством магических техник. Очевидно, помимо практики, он и теорию знал отлично. Вообще, Гермиона сперва испугалась, когда её новый напарник стал по-хозяйски осматривать дом и заявил, что останется здесь до тех пор, пока министр не будет найден. Эта новость её не то, чтобы порадовала, хотя возразить Волдеморту она не посмела. Он облюбовал самую большую комнату на втором этаже и буквально через две недели Гермиона обнаружила, что весьма внушительное количество вещей Волдеморта как-то совсем незаметно перекочевало в её жилище, и расползлось по нему с пугающим натиском. Например кружка. Кто-нибудь знал вообще, что у Волдеморта была любимая кружка? А Гермиона теперь знала. Он пил из маленькой белой фарфоровой чашки, расписанной зелёными змейками. Его одинаково чёрные мантии заняли добрую половину гардеробной. Да что уж там, у него была даже своя личная подушка, в зелёной наволочке! И почему-то невероятное количество астролябий. Буквально. Гермиона насчитала штук двадцать, деревянных и металлических, из стали, серебра и даже из золота. Зачем Волдеморту были нужны астролябии девушка так и не поняла, и через некоторое время решила, что вероятно колдун их просто коллекционировал. Как и сомнительные темномагические артефакты. Учитывая, что в её доме чернокнижник вроде-бы как поселился временно, такое количество вещей ему просто не требовалось. И Гермиона, если честно, сразу-же догадалась, что вот это вот «временно», это скорее всего надолго. Вот это её и напугало. Она ожидала, что её существование превратится в ад, вспоминая язвительный тяжёлый характер своего бывшего подопечного, а так же его тягу к насилию. Но, что напугало Гермиону ещё больше, в ад её жизнь не превратилась. Существовать с Волдемортом в одном доме ей оказалось на удивление… Комфортно? Интересно? Весело? Начать стоило с того, что аренду дома он оплатил сам, на год вперёд. Это было удобно, потому что снимать этот дом для Гермионы было накладно. Он сразу же установил мощный избирательно проницаемый анти-трансгрессионный барьер, и даже показал ей, как это делается. Такой барьер был лишь в Министерстве, и в Хогвартсе, и был невероятно сложным в техническом смысле. Так что теперь трансгрессировать внутрь дома и из него, могла только хозяйка, и (разумеется) сам Лорд. Несомненным плюсом стало ещё и то, что в его вещах Гермиона обнаружила много интересных и редких книг, которые собиралась прочитать теперь все. По странному стечению обстоятельств, их бытовые привычки совпадали практически на девяносто процентов. Волдеморт, во-первых, был настолько же дотошно аккуратным и всегда оставлял после себя армейский порядок. Во-вторых, он так же оказался совой, и поздно ложился спать (если вообще ложился). И, в-третьих, он был максимально неприхотливым в еде, что удивило Гермиону, почему-то всегда считавшую, что кто-то настолько самовлюблённый и нарциссичный, как Волдеморт, должен быть жутко придирчивым и разборчивым. Но колдун питался чем придётся, и даже находил её безобразную стряпню вкусной. Он бережно относился к книгам. С недоверием к холодильнику и телевизору. Зато с явным одобрением и любовью к ванной комнате, при всей его ненависти к маглам, Лорд явно оценил преимущество современной ванной комнаты, гелей для душа и ароматических солей для воды. Во всяком случае, их количество, как заметила Гермиона, периодически уменьшалось. Это почему-то её забавляло. Но вот что её не забавляло, так это тот факт, что ей действительно, кажется, нравилось, что монстр поселился у неё. С одной стороны, так она могла его контролировать и не опасаться, что он вновь начнёт сеять хаос и смерть. С другой стороны, ей было ужасно стыдно за то, что она так плотно сплела свою жизнь с тем, кто был злейшим врагом для неё, её друзей и вообще всего человечества. Когда они вечерами что-нибудь обсуждали, и он рассказывал ей что-нибудь очень интересное и они начинали иногда с жаром спорить о чём-то; когда Волдеморт занимался с ней парселтангом, ругая за неправильное произношение; когда с утра они пили кофе и читали новости, и колдун ехидно комментировал их, заставляя Грейнджер хихикать. Ей было хорошо и спокойно, достаточно быстро она свыклась с мыслью, что её сосед запросто мог лишить жизни кого угодно, привыкла к этому и задумывалась про это всё реже. И она не чувствовала себя больше одинокой. Такой одинокой, какой она была всегда, всю жизнь, даже среди своих друзей. Даже вместе с Роном в лучшие дни их отношений. Встретив кого-то, чей уровень интеллекта совпадал и даже превышал её собственный, Гермиона впервые почувствовала и поняла, что такое родство душ. И тогда ей стало стыдно и больно. И ночами она иногда начинала плакать, уткнувшись лицом в подушку. Потому что она очень отчётливо поняла, вдруг, что ей лучше и комфортней жить рядом с чудовищем, чем рядом с Роном. С горечью, девушка вспоминала, что с Роном они ругались постоянно, не совпадая ни во взглядах на жизнь, ни в бытовых привычках, ни даже в интересах. Но что с ней не так, если во всех этих аспектах она совпадала с Лордом Волдемортом? Ведь Рон был человеком чести, во всех смыслах этого слова. Он был человеком добрым, широкой души, он был отзывчивым, смелым и главное — на стороне света. В то время, как Волдеморт представлял полную его противоположность. И что же? Как она — хорошая девушка, с высокими моральными принципами, могла предпочесть кого-то подобного? Она такое же чудовище, как и он? Или же он не такое чудовище, как все считают? Как так вышло, что спустя десять лет после войны она делила крышу со своим злейшим врагом и чувствовала себя рядом с ним… счастливой? Самым тяжёлым во всей этой ситуации была невозможность поделиться своими терзаниями хоть с кем-то, потому что в мире не существовало человека, который понял бы её и не стал осуждать. Она сама себя осуждала. Особенно сильно она осуждала себя за то странное интуитивное чувство, которое предсказывало ей, что их судьбы с монстром связаны теперь и это не пугало её, и не отталкивало. Она просто знала это. И от этого ей становилось хорошо, как-будто она всю жизнь искала свой дом и наконец-то нашла. — Знаешь… в последнее время, когда Кингсли приходил ко мне, — Волдеморт выдернул её из своих мыслей, наконец-то отложив стопку с документами в сторону, — он вёл себя не так, как обычно. Он задавал мне странные вопросы. Нет, всё те же — про крестражи. Но их направление изменилось. Я только сейчас это вспомнил. Лорд встал из кресла и стал потягиваться и разминать затёкшую шею. Гермиона завороженно наблюдала за его плавными движениями и размышляла о том, что в их странном образовавшемся тандеме сомнения терзают не только её. Она всё ещё хорошо помнила весь тот поток мыслей, который колдун показал ей, когда впустил в свой разум в день их первой встречи после его побега. Он сомневался. Буквально вся картина его Вселенной рушилась на глазах, все его убеждения трещали по швам и всё его прошлое становилось бессмысленным. Слом, который в его душе произвела обычная маглорожденная девица, поменял его жизнь так же круто, как и его появление в её жизни. Получался обоюдоострый кинжал. И кинжал этот ранил их обоих, потому что их тянуло друг к другу, как магниты, и в то же время, оба они слишком хорошо понимали недопустимость и аморальность этого явления. Ведь они были на разных сторонах. Ведь их разделяли годы, статус, окружение. Абсолютно всё, кроме некоторой неуловимо тонкой материи, из которой были сплетены их души, и которая, очевидно, идеально совпадала, из-за чего им и было необыкновенно комфортно друг с другом. От мыслей, что страдает не она одна, что Волдеморт должен сомневаться даже больше, Гермионе становилось легче. — Раньше его вопросы всегда вертелись вокруг предполагаемого тайника, в который я должен был спрятать якорь. Всегда, все эти годы он хотел найти его и уничтожить. Но потом он стал спрашивать про другое. Про последствия. Про способ объединить осколки души обратно. Про ощущения. Я тогда подумал, что он пытается зайти с другой стороны, чтобы разговорить меня. Но сейчас я начинаю думать, что возможно… наш министр преследовал иные цели. — Нет, нет, не говори такие вещи! — возмутилась девушка. — Какие такие вещи? — маг прищурился. — Кингсли не мог! — Почему нет? — Все знают, насколько это губительно! — Зато какая власть. — Оно того не стоит! — Ещё как стоит. — Почему ты не рассказал ему? — вдруг перевела тему Гермиона, отложив щётку в сторону. Виверна у неё на коленях зевнула и встопорщила гребень; и сразу же по белой змеиной шкуре побежали лёгкие судороги, когда Гермиона успокаивающе погладила длинное тёплое туловище Азатота. — Не рассказал ему что? — Про крестраж. Ты ведь… ты хотел умереть. То что происходило с тобой в Азкабане могло длиться ещё целую вечность, а если бы твой якорь нашли и уничтожили… тебя бы казнили и всё это закончилось бы. Волдеморт задумался. Ответ прозвучал неохотно. — После смерти меня не ждёт ничего хорошего. Обычно смерть приносит покой, избавление от страданий, но не для того, кто разорвал свою душу. Я всегда знал это и всегда думал, что потом как-нибудь всё исправлю, да и умирать я не собирался. А значит мне не было смысла бояться наказания. И когда… было совсем плохо. Я всегда взвешивал, знаешь. Где будет хуже, здесь, в Азкабане, или там. И приходил к выводу, что здесь всё-таки лучше. Там… нет ничего, — голос его неожиданно дрогнул, — только пустота. — Ты рассчитывал сбежать рано или поздно? — Да, — маг усмехнулся и небрежно провёл рукой по волосам, — конечно. Что такое для бессмертного десять лет? Ничего. Я мог ждать дольше. И однажды случай бы подвернулся. И оно действительно так и вышло. Не прошло и ста лет. — Ты мог сойти с ума там, — тихо сказала Гермиона. — Я могущественнейший из легиллиментов, девочка, — самодовольно заметил Лорд, багряные глаза сверкнули, и Гермиона уловила знакомые холодные нотки в его голосе, — я не мог сойти с ума. Хотя, некоторые деформации моя личность очевидно претерпела. Ещё какие деформации, это уж точно. Но сейчас Гермионе показалось, вдруг, что деформации эти вполне положительного качества оказались. Колдун явно разуверился в своей неуязвимости. С него сбили спесь. Он начал ценить хорошее к себе отношение. И даже после побега не спешил теперь снова нападать, очевидно, не желая снова попасть в ад. Разве всё это не означало, что в какой-то степени Азкабан исправил его? Гермиона читала, что беспризорные дети могут быть очень агрессивными и плохо поддаваться воспитанию, но при правильном подходе из них могут вырастать хорошие люди. Все живые существа хотят быть нужными, и чтобы о них кто-то заботился. Волдеморт это наглядно подтверждал, учитывая, как сильно он привязался к своей спасительнице. Может быть его поведение можно скорректировать ещё больше? Или хотя бы направить его энергию в правильное русло. Заставить спасти мир, например. Пару раз. Мало-ли, какое ещё зло придёт однажды. А у них тут экс-Тёмный Лорд в союзниках. Разве плохо? Ну что плохого в том, если Гермиона Грейнджер сумеет наставить зло на путь истинный? Это ведь её кредо! Ведь она обожает наставлять, поучать и сеять добро. Чем плох проект под названием «Волдеморт»? Что если ей действительно удастся сделать так, что он послужит человечеству на благо? Это будет обозначать торжество света над тьмой. Разве риск того не стоит? Она искала оправдания себе изо всех сил. Искала любые возможные причины, по которым ей не следовало разрывать их хрупкую связь. — Ладно, — Волдеморт снова прервал её размышления, — я предлагаю оттолкнуться от обратного. Всё это время мы связывали пропажу министра с моим побегом. Считали, что он спрятался, опасаясь вполне справедливого возмездия. На этих словах Гермиона фыркнула и закатила глаза. — Но, что если предположить, что он исчез по иной причине? Если предположить, что он задался целью создать крестраж, что, к слову, так же можно связать с моим побегом — Кингсли мог испугаться и решил перестраховаться, заделавшись бессмертным. Тогда его длительное отсутствие можно связать с вероятной неудачей. — Что ты имеешь ввиду? — Он скорее всего мёртв, — с неприятной улыбкой сказал колдун. — Ритуал крестража очень сложный, и при неправильном проведении волшебник может умереть. Или, что несомненно ещё страшнее, заключить свою душу в сосуд целиком, таким образом став кем-то вроде джина. Гермиону передëрнуло. Нет, поверить в то, что Кингсли мог пойти на создание крестража, девушка никак не могла. Не каждый тëмный маг на такое решится, а тут министр магии, хороший во всех отношениях человек, с правильными убеждениями. Не мог он решиться на раскол души. Гермиона вспомнила некстати, что её саму смущало, с какой жадностью Кингсли расспрашивал её обо всём, что ей удавалось узнать от Волдеморта о крестражах. И как подбивал её, что-бы она выведала у монстра как можно больше информации, касаемо последствий. Тогда она наивно решила, что министр желает получше узнать природу богомерзкого ритуала только во имя научного интереса. Сейчас, когда Лорд стал высказывать неприятное предположение, поведение Кингсли предстало с иной стороны. Всё-таки Волдеморт обладал потрясающе неприятным талантом, видеть во всех только зло. — Как Герпий Злостный вообще смог изобрести этот ритуал? Сидел, курил пальмовую ветвь, и потом решил, а не убить ли ему пару-тройку человек, чтобы отщепить от себя кусочек? — Ритуалы с использованием души на самом деле не редкое явление в мире волшебства, — менторским тоном пояснил Волдеморт, — гаитянские жрецы практиковали Худу и трансмиграцию души ещё задолго до того, как Герпий создал крестраж. Ритуал не менее отвратительный, я бы даже сказал более. Ведь при создании крестража ты всего-лишь убиваешь жертву, это прискорбно, однако душа её обретает покой. А при трансмиграции, душа жертвы, у которой отнимают тело, отправляется в ад. И из ада она не может выбраться до той поры, пока жив чернокнижник, совершающий ритуал. А Кощей Бессмертный? Ходят слухи, что он жив до сих пор, и его смерть так и не была найдена. Это не крестраж. Но смысл тот же самый — никто не знает каким образом, но он смог поймать и заключить свою смерть в сосуд и обрести вечную жизнь. Безумный арабский чернокнижник Васад аль-Махди пошёл ещё дальше и создал сложнейший ритуал «саритох-рух», позволяющий подпитывать жизненные силы за счёт чужих душ, он действовал буквально как дементор и высасывал из людей души, чтобы продлить свою жизнь. Он практически стал дементором. И таких примеров в мире существует очень много. — И ты, конечно, знаешь их все, — вздохнула Гермиона, с плохо скрываемым осуждением и одновременно любопытством, слушавшая краткий экскурс в мир чёрной магии душ. — Крестраж неидеален, — ответил Лорд, — и я не имею ввиду сложность проведения ритуала. На самом деле это куда проще трансмиграции, например. Но побочные эффекты слишком сильны. — Безумие? — И это тоже. Но я ведь тебе уже говорил, что на это подсаживаешься, помнишь? — Честно говоря, я так и не поняла, как именно, — вздохнула Гермиона. — В буквальном смысле. Провести ритуал крестража может далеко не каждый волшебник. Для этого нужно три вещи: сильный страх перед смертью, сильная душевная боль и высокий уровень магической силы. Ты должен буквально хотеть оторвать от себя кусок. Спрятаться от чего-то. Унять какое-то внутренне страдание. И когда ты создаёшь крестраж, ты буквально отщепляешь от себя ту часть души, которая отвечает за эти эмоции. Это приносит тебе облегчение. Страдания проходят. И в следующий раз, когда в твоей жизни снова что-то происходит, ты хочешь создать ещё крестраж. И ещё. И ещё. Чтобы отщепить от себя всё, что причиняет тебе неудобства. Но чем больше ты отторгаешь от своей души, тем слабее становится твоё самосознание, личность меняется и деградирует. — А маглы тем временем просто изобрели антидепрессанты, — вздохнула Гермиона. — Что? — Волдеморт растерянно моргнул. — Ну, такие… таблетки. Выработку серотонина стимулируют. А… впрочем забудь. Вот, значит, как. Душевные страдания. Крестраж, как способ отречься от того, что причиняет боль. Антидепрессанты от Герпия Злостного. Психотерапия от Лорда Волдеморта. Просто убей кого-нибудь и отрежь от своей души всё, что мешает жить. Удобно. И страшно. Что же, в таком случае, должно было происходить внутри шестнадцатилетнего подростка в тот момент, если он подходил под все три пункта, которые только что перечислил Волдеморт и смог создать первый якорь? — Именно по этой причине вернуть душу обратно очень трудно. И именно поэтому это может убить того, кто решил раскаяться и воссоединить осколки. Всё, что этот человек когда-либо испытывал, но не прожил, а отверг, всё это вернётся троекратно. И умрёт этот человек вовсе не потому, что его разорвёт на куски, а потому, что он вероятнее всего просто покончит с собой. В этом же и заключается сложность проведения ритуала. Если у волшебника мало сил, то ритуал просто не пройдёт. Если у волшебника нет сильного страха перед смертью, то в момент создания крестража он умрёт. А если, и это самое страшное: он вершит убийство, имея незапятнанную горем душу; если ему нечего отщеплять, если он жил неплохо и нет у него ничего, что мучило бы его настолько, что он готов был бы пожертвовать всем, в таком случае… душа покидает тело целиком. И оказывается навечно заточенной в сосуде, который колдун избрал, как вместилище. И эта участь хуже всех, потому что после уничтожения сосуда душа сгорает и от неё не остаётся ничего. Воцарилась тишина. Гермиона услышала, как идут в соседней комнате часы. И как спящий Азатот у неё на руках издаёт тихое сопение. Девушка, вдруг, сняла вивиерну с ног, поцеловала в сонную змеиную морду и крепко обняла, прижав к груди. Это был способ выразить свои собственные эмоции. Потому что сейчас, выслушав всю эту историю с крестражем, Гермиона поняла, что говорит Волдеморт исходя из своего собственного опыта. Из того, что он сам когда-то пережил. Буквально объясняет ей причину своего падения. Причину того, почему он пошёл на убийство и подсел на крестражи. И сейчас, в современном мире, с помощью магловской медицины, тому шестнадцатилетнему подростку, может быть смогли бы помочь. Скорректировать. И сколько невинных жизней было бы спасено. И ей снова стало жаль Волдеморта. И противясь глупому желанию подойти к нему, чтобы обнять, Гермиона натравила свой душевный порыв на виверну и вместо Лорда, обняла питомца. Азатот на внезапный «чмок» и объятия одобрительно зевнул и стал обматываться уже вокруг всего её туловища, а не только вокруг ног. Он стал таким тяжёлым, что девушка почти сразу почувствовала, как у неё устали мышцы спины и пресса от оказываемого на них давления. — Но тогда почему ты выбрал именно крестраж, если у него такие серьёзные побочные эффекты? Гермиона очень старалась, чтобы её голос звучал весело и беспечно, но скрыть охватившую её печаль не смогла. И Волдеморт это сразу же заметил, с каким-то странным неодобрением покосившись на Азатота. Вопреки его любви к змеям, виверну он почему-то слегка недолюбливал, что безгранично Гермиону удивляло. — Пойти на трансмиграцию в свои шестнадцать лет я бы не смог. И по этическим соображениям, и по техническим — сил бы не хватило. — Этические соображения?! — Гермиона даже вскрикнула от возмущения. — Совершенно верно, — спокойно ответил колдун, — что тебя так возмущает? — Ты буквально стал убийцей, чтобы расколоть душу! Какие ещё этические соображения?! — Чужая жизнь не стоит для меня ничего, — всё так же спокойно ответил маг, и от этого спокойствия в его голосе Гермиона чуть слюной не подавилась. Исправился он, как-же… — Чего ты так смотришь? Я тебе уже объяснял. В моём мире имеет ценность только моя жизнь, а что будет с другими мне всё равно. Или ты, или тебя. Простой принцип. Выживает сильнейший. Но изгнать душу того, кого я убил в материальном мире в ад… это слишком даже для меня. Я понял, что не смог бы на это пойти. Заставить кого-то жить в аду, если он того не заслуживает и по сути является жертвой — давая мне шанс пожить подольше. — Хорошо, а что тогда с этим… Васадом? — Васад не убивал людей, тут ты права, однако все его жертвы становились тем, чем становятся жертвы дементоров. Это не смерть. Но лучше смерть, согласись. Это тоже как-то… жестоко. Кроме того, ритуал не менее трудный, чем трансмиграция. — Кощей? — О, его вариант был бы для меня просто идеальным, — улыбнулся Лорд, — но вот проблема: секрет его смерти так и не был разгадан. Никто не знает, как он это сделал. Он буквально… похитил свою же собственную смерть. И спрятал. Взял в плен. В заложники. Как он это сделал, я даже представить не могу. Это даже звучит безумно. Кощей не оставил никаких записей. Нет свидетелей. А его труп так и не был найден, что позволяет предполагать, будто он ещё жив и его смерть всё ещё заключена в иглу. Найти самого Кощея не представляется возможным, хотя когда-то я об этом мечтал и даже пытался, и даже нашёл тайник на острове. Но тайник оказался пуст. А меня едва не убило охранными чарами. И в записке, которую я нашёл там, в тайнике, был нарисован весьма неприличный жест. Гермиона хихикнула, ясно представив, как ещё молодой Волдеморт, жадно вскрывает тайник, разворачивает берестяной свиток, и видит нарисованный в нём кукиш. Заметив, что она с трудом сдерживает смех, колдун издаёт недовольный шипящий звук, но Гермиона, пытаясь сделать серьёзное лицо не выдерживает и всё-таки начинает смеяться теперь уже в голос. — Эликсир жизни? — спрашивает девушка, всё ещё давясь от смеха. — Тоже хороший вариант, но где я взял бы эликсир жизни в шестнадцать лет? В тот момент всё, что я смог найти — крестражи, информацию о них. После того, как я отправился в странствия, я искал иные способы. Но либо они мне не подходили, либо я не смог найти способ, как их осуществить. Они снова замолчали. Каждый думал о своём. Гермиона о том, что монстр всё ещё монстр и ей не следовало бы забывать об этом. Волдеморт о том, что вероятно, некоторые свои приоритеты ему придётся пересмотреть, если он планирует завладеть Гермионой Грейнджер; убийства и пытки она явно не одобрит и сбежит от него, едва только он явит своë жестокое нутро. Начать следовало бы, конечно, с выселения из дома виверны. Больно уж много внимания Гермионы получал Азатот, что Реддлу совершенно не нравилось. Ему хотелось бы быть единственным объектом заботы для неё. С эгоистичными опасениями потерять единственное существо, которое компенсировало то, чего он не получил в детстве, колдун всерьёз видел в Азатоте соперника и даже жалел, что сделал этот необдуманный подарок. Кроме того, виверна совершенно ему не подчинялась, хотя парселтанг всегда позволял Лорду заклинать любых змей. Азатот же был привязан к «маме»; и в будущем, когда этот монстр вымахает до огромных размеров, он запросто может убить любого, кого посчитает угрозой для Грейнджер. В том числе Волдеморта. — Хорошо, — Гермиона мотнула головой, — если предположить, что ты прав. Если Кингсли свернул не на ту тропинку и решился на это. Мы всё ещё не знаем где искать его, или его… тело. — Способ есть, — загадочно ответил маг. — Видишь ли… крестраж требует больших сил, помнишь? Чем больше волшебник тратит энергии, тем сильнее остаточный след. По остаточному следу можно попытаться найти, если не самого министра, то хотя бы то место, где он предположительно убил свою жертву, а потом попытался отщепить кусок души. — Я знаю, что ликвидаторы обучены техникам поиска, — девушка принялась задумчиво накручивать локон на указательный палец, — но, насколько мне известно, даже они не могут отследить что-либо на расстоянии. Ведь мы не знаем, где проводился ритуал. Как мы найдём это место на расстоянии? Ни одно заклинание поиска не рассчитано на большой радиус. — Нам нужен артефакт, одна очень занимательная вещица, которая, если нам повезло, должна всё ещё храниться в сейфе Аластора Грюма, в Гринготтсе. — Замечательно, — девушка фыркнула, — Аластор не был сговорчивым парнем уж точно, но его племянник, унаследовавший ключ к сейфу… ещё более несговорчивый. После гибели своего дяди он занимается частной практикой и практически не контактирует с людьми. — О, не бойся, я могу быть очень убедительным, если это необходимо, — беспечно ответил Лорд и Гермиона, вскрикнула: — Нет! Даже не думай! Знаю я твои методы убеждения! Я попытаюсь сама с ним поговорить! В конце-концов я подруга Гарри, возможно это убедит его в том, что мне можно доверять. Волдеморт посмотрел на неё с сомнением и Гермиона покраснела под его взглядом. — Я вообще-то имел ввиду легиллименцию, ну империус на крайний случай, — насмешливо сказал маг, — а ты что подумала? — Ничего! Гермиона, с тоской вспомнив, насколько Анджелус был вредным, несговорчивым и подозрительным типом, вздохнула: — Мы можем пойти вместе. Но говорить буду я. А ты… — Стоять рядом и угрожать? — с некоторым предвкушением спросил Волдеморт, и его раздвоенный язык азартно высунулся наружу, заставив Гермиону покраснеть ещё больше. — О, конечно, я прямо с порога скажу ему: знакомьтесь мистер Грюм, это мой напарник Волдеморт, — ехидно ответила девушка. — Нет. Ты не будешь угрожать. Ты… должен будешь замаскироваться. Чтобы не выдать свою личность. Нам нужно оборотное зелье. — И зачем в таком случае тебе моё присутствие? — прищурился маг. — Если Анджелус окажется неуязвимым для дипломатии, используешь легиллименцию, в качестве незаметного внушения — неохотно пробормотала Гермиона, отведя взгляд. — И никаких империусов! Услышав её ответ, Лорд весело рассмеялся, тем самым человеческим смехом. Ямочка, вновь появившаяся на его правой щеке, заставила Гермиону завороженно наблюдать. И почему он раньше казался ей уродцем? — Договорились, — маг всё ещё продолжал смеяться, — а если и легиллименция, вдруг, не сработает… мы просто ограбим Гринготтс, кажется, у тебя уже есть опыт, а? Мерлиновы подштанники, да откуда он знает, что из Золотого Трио это была именно её затея?! — Я только сейчас понял, — Лорд все ещё веселился, — только сейчас. Это твоя идея была. Это ты банк грабануть предложила. Гермиона Грейнджер грабит банки, выращивает виверн и организует кампании по спасению Тёмных Лордов. Даже не знаю… не знаю. Кто из нас двоих здесь опасней. Я, или ты. — Это ты ещё про ГАВНЭ не знаешь, — пробормотала девушка, красная, как гриффиндорское знамя. — Про что? — ГАВНЭ, Гражданская Ассоциация Восстановления Независимости Эльфов. Не желаешь, кстати вступить в ГАВНЭ? Впервые за всё время их знакомства, Гермиона увидела, как Великий и Ужасный Лорд Волдеморт начал икать от смеха. Пришлось срочно принести ему стакан воды. Прекратив наконец-то веселиться, они снова замолчали, обдумывая план посещения Анджелуса Грюма. И в какой-то момент, когда на циферблате уже было три часа ночи, и Волдеморт, устав, начал клевать носом, Гермиона выдернула его из полудрёмы: — Слушай… я всё спросить хотела, — задумчиво сказала девушка, наблюдавшая за тем, как маг пытается бороться со сном и вздрагивает, когда его голова начинает свешиваться на грудь. — А? — колдун снова вздрогнул, однако глаза открывать не стал. — Чего? — Ты специально их убил? — Кого? — Отца. И бабку с дедом. Волдеморт ничего не ответил. Он, все ещё с закрытыми глазами, лёг в кресло, свернулся в нём большим мрачным калачом и, положив голову на подлокотник, сказал: — А какая разница? Всё равно это ничего не меняет.