Корабль Тесея

Эва была воплощением кротости. Да и целовалась также — с толикой стеснения, осторожностью и боязнью показаться слишком настырной. Она едва касалась мужских губ, задерживала дыхание и крепко жмурилась, едва заметно улыбаясь. В ней, как во всяком прекрасном цветке, незримо цвела безупречная непорочность. И каждый женский вздох, каждый осторожно брошенный взгляд, был полон по-настоящему детской наивности и искренности. Быть может, потому что та не успела побыть ребенком, ощутить тепла добрых материнских слов и испытать отцовской заботы… однако сейчас отыскав того, кому захотелось довериться и открыться, она твердо решила, что непременно сделает это. Мягкое сердце, разгоревшись чистой и нежной любовью, в присутствии божества едва не выпрыгивало из груди. Но если Эва и была благоухающим цветком, то Сет — раскаленной омертвелой пустыней. Она медленно увядала в душащих объятьях — гниющие лепестки тянулись к земле, а затем и вовсе бесследно рассыпались. Сету такое приходилось по нраву: раз земли его, устланные разгоряченными песками, были безжизненными, то таковыми и должны были оставаться. Эвтиду сравняла с землей их больная любовь. И тем не менее, девушка стала той, кем он желал ее видеть — частью мертвенной пустыни… Пустыни, которая запекала заживо нерадивых путников. Да и сама шезму была предана жадным до крови языкам пламени, которые выжгли в ней целомудрие. В той мучительной тянущейся боли родилось ее мерзкое подобие, вмещающее в себя небывалую жестокость. То, которое он сам взрастил, вложив зерно ненависти, начавшее давать плоды. От которого страдал. Которое любил.

***

Она убивала, поэтому сошла с ума? Или сошла с ума, поэтому убивала? Эва теряла не воспоминания, а себя настоящую. Безвозвратно и окончательно — пути назад не было, только полыхающая огнем тропа. В том пламени сгорели все: лучезарный улыбчивый лекарь, сердобольный названный брат и три черномага, успевших стать семьей… А еще беззаботная юность, проведенная в храме Тота, вечерняя болтовня с Дией, знойные беззвездные ночи и оживленный рынок, на котором та мало что могла себе позволить. Но Эва умудрялась быть счастливой и без звенящих грошей за пазухой. Мать ее, откровенно говоря, была полоумной, но в некоторых словах женщины имелся толк — те, кто за душой своей ничего хорошего не имел, старался восполнить отсутствие красоты внутренней красотой внешней. Потому ни один вельможа, расточительно и разгульно живущий, не упустил бы возможности обвеситься украшениями, выпятив свое богатство. Сам же в то время был беднее нищего, и речь шла не о деньгах. Темно-красный калазирис Нефтиды был расшит золотыми нитями. Не каждая фараонова дочь могла похвастаться таким одеянием, а если и могла, то наверняка надевала его по великим праздникам. Да и казалось, этим драгоценным металлом богиня была подкована — пресыщенность земными благами ее избаловала. — Гермополь… Я всегда хотела вернуться домой, — растянув губы в вымученной ностальгической улыбке, прошептала она. Плевать, что до того, как Сет заставил ее пережить те светлые беззаботные годы вновь, девушка сама была готова отказаться от них. Теперь, окунувшись в омут памяти, Нефтида оттаяла, чувствуя, как по щекам потекли влажные дорожки. Она не готова расстаться с воспоминаниями. Не готова забыть, окончательно отказавшись от себя прежней. Не сейчас… Никогда. Она рассеяно моргнула, почувствовав мужскую ладонь на лбу. Слезы, успевшие выступить на женских глазах, ссохлись столь же быстро, как и появились. Эва внезапно осознала, что утратила нечто важное, но вот что именно — вспомнить уже не могла. Он уничтожил ее. Однако Нефтида считала боль самым ярым проявлением любви, свежие шрамы — страстными порывами, зацветающие синяки — поцелуями. Быть может, вымазанная черной кровью, и лишь тогда, девушка могла ощутить всполохи собственных чувств в груди. Такое извращенное понимание любви, несомненно, очерняло ее еще сильнее. Но она улыбалась Сету — вымученно и мягко, едва заметно приподняв уголки раскусанных бледных губ. И алые глаза, потерянные и пустые от испытываемой ею боли, были устремлены к мрачному мужскому лицу. Нефтида не могла знать наверняка, почему их общая пытка доставила столько неправильного удовольствия, но богиню приятно согревала мысль — до такого состояния их обоих довела она. Сета заставила едва не убить ее в порыве оправданной злости и ненависти, а себя мучаться в долгих истязаниях. Нефтида желала прижаться к нему близко… До хруста чьих-нибудь костей. Его или ее — неважно. Настолько близко, что места чувствам бы не осталось. Хотела касаться и кусаться… Царапать бледную кожу до глубоких борозд, собирая плоть под ногтями. Драть ими же его лицо, делая острые черты лица еще острее. Раскусить мочку уха и вырвать клыками остроконечную серьгу, проткнув себе язык. — Почему мне нужно бороться за тебя с тобой же? — его усталый голос прозвучал как едва различимый шелест. Горячие мужские пальцы почти ласково дотронулись до бледного уставшего лица, утерев с края нижней губы запекшуюся кровь. — Иб… — она коснулась груди дрожащей ладонью, а ее глаза вспыхнули в тяготящей догадке. Его больше не было. Душа раскололась. Нефтида не считала свое предательство опрометчивым постольку, поскольку девушка знала способ отменить запрет на черную магию. Это значило то, что влияние Сета могло бы вновь начать распространяться по стране — люди воспевали бы его в молитвах и делали подношения. За этим могло последовать отстраивание всех разрушенных храмов. Больше последователей, больше поклонения — больше силы. Ее было необходимо наращивать, чтобы свергнуть Гора. И его взбалмошную жену, верховную богиню Селкет, которая так раздражала Нефтиду. Впрочем, в глазах девушки та ничего не стоила без своего царственного мужа. Сидеть на коленях перед правителями, выполнять их мелочные поручения и клясться в безукоризненной верности — унизительно, но достаточно для того, чтобы они прониклись верой в преданность девушки. Нефтиде нужна была связь, о которой говорил Сет. Та самая связь, которая бы позволила принять обличие Гора и явиться во дворец лежачего фараона, наставив его на правильный путь. Она не посвятила Сета ни во что. Из вредности и желания показать, что может делать то, что вздумается, а еще обладает собственной волей. К тому же, все те унижения, которые претерпела девушка, когда он намеренно уединился с пассией перед ее носом, зная, что боль от предательства затопит сознание и… сдвинет с мертвенной точки затянувшийся душевный недуг — дали о себе знать. И раз Сет нисколько не пренебрегал радикальными мерами, она тоже не собиралась этого делать. Да и не поддержал бы ее идею возлюбленный, никогда не отступающий от своих принципов. Гордость для Сета была превыше всего — Нефтида подобным не страдала и была готова как угодно извиваться, лишь бы достичь желаемого. А еще девушка не знала наверняка того, что может случиться с ней после свершения задуманного. Возможно, она умрет в ужасных муках, ведь навлечет на себя гнев всего пантеона, открыто выступив против верховных божеств. Это, почему-то, даже казалось самым разумеющимся. Исходя из этих соображений, заставить бога ненавидеть себя было необходимо. Но Нефтида была так уверена в нем и их… любви, что ни на мгновение не сомневалась в том, что Сет все равно не убьет ее. А если бы и убил… Это стало бы лишь его проблемой. — Я люблю тебя… — внезапно созналась та, выдавив из себя слова слабым сиплым голосом. Он усмехнулся, даже не взглянув на нее. — Ты предала меня, — презрительно отметил он, поджимая сухие губы. — Я не прощаю предательств. И никогда не забываю о них. — Я рада этому, — девушка криво усмехнулась, поднимая на него затуманенный взгляд. — Тому, что ты всегда будешь помнить о том, что Гор отнял у тебя не только трон и власть… Сет предупреждающе сощурил жгучие алые глаза, обхватывая ее тело крепче — до синих отметин на бледной коже. — Но и меня… даже меня. Какого это — чувствовать себя настолько слабым? Девушка закричала от острой боли так громко, что казалось, из ушей тоже хлынула кровь. Нефтида не понимала, куда именно он ударил ее, но все тело словно вмиг превратилось в оголенный нерв. Это было так невыносимо, долго и… мокро, что та умоляла его прекратить до той поры, пока голос не превратился в тихое бульканье. Сет оставил ей шрам на шее. Забвенная темнота стала спасением Нефтиды. И даже в ней она дышала через раз, набираясь сил для глубокого жадного вдоха между тихими всхрипами. Сет резко отстранился от изнеможенного тела резко, приходя в себя. Мужчина выдохнул и зачесал пятерней алые пряди волос назад, а потом раздраженно отметил, что ладони были сплошь испачканы ее кровью. Утерев руки насухо руки о подол женского одеяния, тот перешагнул через девушку и растворился в воздухе. Раз уж кучерявая мегера заговорила о слабости, то он с удовольствием понаблюдает за тем, сколько времени пройдет, прежде чем она будет способна подняться на ноги. Не говоря уже о том, чтобы вновь броситься к Гору на шею. Быть может, когда Нефтида очнется, вся та дурь выйдет из ее головы? Или она успела укорениться в ней? Да даже если и так, то Сет уже совершил одну великую милость, позволив ей продолжать влачить свое существование, второй такой не будет — девушка выживет, но не переживет. Мужчина найдет способ вернуть ее к прежним убеждениям, если нет, то… Это станет только ее проблемой. Он вернулся нескоро — спустя пару дней. Нефтида лежала неподвижно, но, признаться, ему было плевать. На кончике языка приятно оседало послевкусие терпкого дорогого вина: в столичных борделях его умели делать искусно и даже не пытались разбавлять водой так, как это делали в трактирах. Сет успел распробовать напиток в обоих местах… да и не только напиток — женщин тоже. Если городские жрицы любви и были опрятнее, то славились своей излишней тепличностью. А девушки в трактирах были сговорчивее и расторопнее, поэтому мужчина не решил, кто нравится ему больше, но вторым платил втрое больше положенного. Затем Сет исчез во второй раз. Для чего — догадаться было нетрудно. Вернувшись, первым, что тот услышал, были едва различимые тихие всхлипы. Ясно было одно — плакала Нефтида. Не то от боли, которую та испытывала, когда очнулась, не то от того, что учуяла запах чужих приторных женских масел. Она ничем не могла себе помочь: ни встать, ни выдавить из себя какие бы то ни было слова, ни умереть. Жалкая. Вот кто был по-настоящему слаб из них двоих.

***

Она исчезла. После девушки осталась лишь запекшаяся кровь, въевшаяся в каменную плиту, и глубокие борозды от ногтей на полу. Запах масел, которыми та пользовалась, развеялся в воздухе так, будто ее здесь никогда и не бывало. Никто не стонал от боли, не всхлипывал и не пытался прочистить горло — было смертельно тихо. Настолько, что эта тишина казалось страшной и сдавливала уши. Сет нервно вертел в руке небольшую серьгу с красным камнем, которую подобрал с пола, и смотрел куда-то сквозь ее кровавые следы. Отметины от босых ступней хорошо давали понять то, насколько тяжело девушке давались шаги — те постоянно выбивались из названной тропы: ее сильно шатало. Она проходила немного, падала, поднималась и двигалась дальше вновь. Упертая. А шла Нефтида к пруду. Омыться от крови или утопиться — Сет не знал. Но тела не было. Он искал. Не только здесь. Когда за спиной послышались странные всплески, мужчина свел брови к переносице и обернулся на пруд. Возле, на большом каменном изваянии, сидела она, свесив босые ноги в прохладную воду. Нефтида ребячески покачивала ступнями, создавая всплески, и задорно смеялась. Заметив его, девушка вперила в мужчину взгляд, и заговорила с улыбкой:  — Пришел уже? Я даже соскучиться не успела, — та мотнула небрежно завязанными волосами, шутливо выказывая безразличие.  Сет недоуменно захлопал глазами, сделав шаг назад. Она выглядела как обычно, — щеки обдавал легкий здоровый румянец, а хитрые алые глаза были аккуратно подведены сурьмой, что придавало им кошачьей выразительности. Мужчина заметил, как промоченное одеяние липло к стройному телу, особенно хорошо очерчивая ее изящные изгибы в некоторых местах. На ней не было ни одного украшение кроме анкха на шее, обвитого змеей — это подарок покойного Ливия, уникальное соединением двух символов: египетского и греческого. Эва верила в то, что эта симпатичная побрякушка оберегает ее. Нефтида нравилась ему такой, по-свойски домашней. — Чего ты? Нужно было встретить тебя земным поклоном? — она вновь рассмеялась, похлопав ладошкой по месту возле. — Идем. Обниму.   Девушка облизала пересохшие губы и призывно уставилась на мужчину, вытягивая из него самообладание. Когда Сет опустился возле, в нос ударил запах ее масел — призрачный, легкий и ненавязчивый. Мертвенно холодные руки тут же сомкнулись на плечах бога войны, и Нефтида с нежностью уткнулась в мужскую грудь носом. Ластилась как холеная домашняя кошка, избалованная вниманием. Сет завороженно провел рукой по непослушным буйным кудрям, которые так любил, и в то мгновение ему даже показалось, что все отныне будет как прежде.  — Достань мне тот цветок, — девушка капризно выставила палец, указывая на цветущий лотос. — У меня не получилось.  Не получилось у нее… Она так грустно и раздосадовано прозвучала, словно кто-то умер. Хотя нет, если бы кто-то и умер, то девушка наверняка огорчилась куда меньше. — Что-то не припомню, чтобы ты их сильно любила, — Сет тихо хмыкнул, но в тот же миг лениво зашевелил пальцами.  Порыв ветра принес с собой аккуратный бутон, и Нефтида перегнулась вниз, чтобы достать растение. Сет придержал ее за локоть. — Пощипать его хочу, больно хорошенький… — созналась та с лукавой улыбкой и без зазрения совести принялась обрывать лепестки, бросая их обратно в воду.  Сет тихо рассмеялся, мазнув по увлеченной девушке взглядом.  — Какое коварство… — с наигранным осуждением протянул бог хаоса, растянув губы в улыбке.  — Как будто не знал, что я собираюсь делать…  Потакаешь моим забавам, а потом стыдишь за них, — с шутливой обидой пролепетала Нефтида, а потом звонко рассмеялась, пихнув его в бок, — Вот кто здесь самый коварный.  — Я и коварство? — Сет развел руки в стороны, вскидывая брови так, словно она говорила о двух совершенно разных вещах. — Священные цветы обрываю не я. Да и знаешь, чему я покровительствую после пустынь?  — Чему же? — девушка, подыгрывая ему, глупо захлопала длинными ресницами. Не войне, черной магии и смерти. Разумеется, нет.  — Материнству и любви, — заверил Сет. Поначалу с пухлых губ слетел лишь один короткий приглушенный смешок, а затем она громко захохотала, запрокинув кучерявую голову. И смех ее был таким заразительным и задорным, что мужчина не смог сдержать своего. Без ее бестолковых притворств… напускного высокомерия, страха показаться чрезмерно открытой и крепкой стены, которую она старательно воздвигала вокруг себя, девушка была такой — не боялась искренности и… могла позволить себе посмеяться с какой-то несусветной глупости. Нефтида положила голову на мужское плечо и умиротворенно прикрыла глаза, улыбаясь.  — Мы давно не охотились, — пожаловалась та, поджимая губы. Стебелек в ее руке воспламенился, обратившись в пепел. Она привыкла развлекаться так, как развлекался он — убивать охотников, слуг Гора, было делом не только приятным, но и полезным. — Хочешь свежей крови? — он хмыкнул, поощрительно поцеловав ее в темную макушку. — Маленькая хищница.  — Да удаленькая. Так что? Повеселимся? — она воодушевленно вздернула подбородок, поглядев на него едва ли не с мольбой.  Как Сет мог отказать этим красивым плутоватым глазкам? — Повеселимся, — кивнул ей он, щелкнув по приподнятому кончику носа. Девушка порывисто взобралась к нему на колени, скрестив руки за крепкой шее. Изводя близостью, она с особым вниманием изучала его лицо, придвинувшись настолько сильно, что Сет ощущал щекочущее учащенное дыхание на подбородке. — Можем начать сейчас… — проворковала та, как бы невзначай опустив взгляд к его губам, и подняв обратно. — Хочешь? — Тебя? Всегда. Бог хаоса потянулся к манящим губам, изогнувшимся в самодовольной ухмылке, предвкушая упоительный поцелуй… А потом понял, что сошел с ума. Вода в пруду была мутной и грязно-черной, оттого все цветы завяли, а рассыпавшиеся лепестки плавали по поверхности… Тишина нагнетала. Рядом никого не было. Сет рассеянно моргнул, устало потерев виски, и в тот миг к нему пришла догадка. Что если Нефтида решила найти пристанище у Гора?