3. Эйфория

      Сколько уже прошло времени? Это было известно только Питеру; я же оставалась в неведении, даже касаясь того, день сейчас или ночь. Сон постоянен.       Казалось, легче умереть, чем продолжать жить так. Это не жизнь, а сплошные боль и страх, которые душат день ото дня. Никогда не знаешь, когда он вернётся с новыми извращёнными прихотями, будь то «любящие обнимашки» или игра «увернись от вилки», сопровождаемая смехом. Каждый его шаг в мою сторону вызывал рвотные позывы.       Даже на такие мелочи, как встать, сил стало хватать всё меньше и меньше. Целыми днями мне хотелось лежать и ни о чём не думать, а главное — пытаться не осознавать, где и в каких условиях я нахожусь. Ведь как только я начинала обдумывать происходящее, пытаться придумать план своего высвобождения, то тут же появлялась паника, удушающая и ужасающая. Кричать нельзя — правило было выше всякого страха.       Помню: передо мной стоит миска с едой, наверное, в метре. Я так голодна, что не могу толком разогнуться, чтобы встать и взять то, что должно попасть мне в желудок. При любой попытке чувствую, будто рёбра пришиты к коже, а та — к полу. Где силы? Где хоть капля сил?       Вижу в отражении миски себя, искажённую и страшную. Может, я и выглядела так в жизни, по крайней мере чувствовала себя по-уродски.       Через двадцать минут пришёл мой даритель:       — Это что? — судя по всему, указывая на нетронутую еду. Я лежала всё это время?       Не отвечаю — нет сил. Хочется просто отключиться, чтобы не испытывать все эти отвратительные желания поесть, отмыться, согреться. Тем более в тот момент, когда точно понимаешь, что этого, вероятно, не произойдёт.       — Что это?! — повторил Питер громче. Кажется, его бесило моё игнорирование, но что я могла поделать? Он сам довёл меня до такого состояния.       Ждал он недолго — через несколько секунд каша с мясом, которые только что находились в миске, оказались у меня на волосах. Манка стекала возле левого глаза. Как странно — не было сил даже испугаться. Я просто прикрыла глаза и ничего не делала, ни о чём не думала, стараясь заставить себя отключиться.       Вдруг рука, на которой лежал мой подбородок, отлетела от удара ноги Питера. Не чувствую боли…       Его бесит то, что мне всё равно. Его бесит то, что мне не больно. Он хочет, чтобы я страдала.       — Сука! Отвечай! — он что-то спрашивал? Я не слышала.       В ответ молчу. Не хочу и не могу ничего говорить.       — Мразь! Не отключайся! — это уже не человек, а монстр, бьющий меня то по рукам, то по «пришитым» рёбрам, то по лицу. Странно, что я толком ничего не чувствую.       Зрение медленно сходит на «нет», и я уже не слышу его вопросов, не чувствую его гнева. Моментами проскальзывает чувство эйфории и свободы, будто то, что происходит здесь и сейчас, — не существует. Будто я снова дома, занимаюсь чем-то прекрасным и любимым, будто я не здесь.

Меня здесь не найдёшь,

Меня здесь не достанешь.

Себе ты просто врёшь,

Что мужем моим станешь.

Ты впился в мою душу

И кровь мою сосёшь,

По кусочкам душишь;

Себе ты просто врёшь.