Глава 8. Леви и Микаса.

Леви идет в душ, стараясь не думать о том, что его ждет через час. Хотя думать, мать его, хочется. И не только думать. Когда он, наконец, стряхивает с себя всю грязную одежду, задвигая ее в угол ванной, член уже готовно стоит. Практичная его сторона говорит, что сбросить напряжение перед приходом Микасы бы не помешало – зная, что она готова "попробовать", что бы это в ее милой и все-таки еще наивной головке ни значило, Леви уверен, что спокойно находиться с ней в одной комнате не сможет. Только вот спустя двадцать минут он понимает, что и кончить, когда внутри все клокочет от нервов – не получается. Прислонив лоб к холодной стене, он обреченно стонет и настраивает душ так, чтобы его окатило льдом. Встречает он Микасу свежий, чистый, но на всякий случай надевший брюки посвободнее военной формы. Горячий чайник уже стоит на его столе – как и несколько тарелок с сухими закусками. На кухне ему, конечно, ничего на просьбу организовать еду вне привычного времени не сказали, но посмотрели странно. Как будто их отношения с Микасой останутся тайной надолго – если, конечно, она не решит, что все-таки и "пробовать" не стоило. Он открывает ей дверь и замирает – последние месяцы все члены Разведкорпуса все чаще вне тренировок ходили в чем-то удобном, но неформальном, но… знать, что ее простые темные брюки и светлая рубашка были надеты для него, для Леви – слишком. – Проходи, – растерянно бурчит он, пропуская ее внутрь и скользя взглядом по почти просохшим волосам. Нос улавливает тихий запах хвои – его любимый. Леви сложно поверить, что она готовилась. Что он правда может быть ей небезразличен. Хотя факты – вещь упрямая, он попросту не привык к тому, что его любят. Видят. Хотят быть рядом. А она – хочет, и, кажется, всерьез, раз сама взяла инициативу, когда поняла, что он свою проявлять не будет. Но нет. Не верится. Найдясь, Леви приглашающе машет в сторону одного из стульев, предлагая выбрать, куда она сядет. Микаса, поколебавшись, занимает его место, и Леви как-то обреченно усмехается. Уголки ее губ подрагивают в плохо сдерживаемой улыбке. Он ловким движением разливает чай и садится напротив. – Обед еще не был готов, так что я взял то, что хоть как-то сочетается с чаем, – информирует он, пытаясь развеять гнетущую тишину. Ну не о делах же корпуса и города с ней говорить, в конце концов? Микаса кивает, чувствуя себя так же неловко, как он. – Спасибо, – тихо говорит она. – Это в любом случае больше, чем я обычно ем до обеда. Не то чтобы после интенсивных тренировок вообще хочется есть, особенно когда еще предстоит борьба за душ – но сейчас ей, как старшей по званию, положена собственная небольшая ванная, так что не обремененное схваткой за чистоту тело уже успело прийти в себя и начать требовать еды. Она благодарна Леви, что он об этом позаботился. Хотя стоило признать, что рядом с ним, несмотря на подступающий голод, есть не хочется. Слишком неловко. Леви делает глоток чая и нервно трет колено. Микасу его нервозность, конечно, немного забавляет и даже прибавляет уверенности – зная, что он так реагирует на нее; но все-таки, технически, это она напросилась к нему на чай. И фактически – предложила отношения. Не говоря о том, что в каком-то глупейшем порыве дерзости она расстегнула рубашку на тренировке просто чтобы убедиться: Леви действительно ее хочет, и по какой-то причине даже не может толком это скрывать. Слова Ханджи не выходили у нее из головы. Что для него это – серьезно, и хоть все ее намеки и попытки это проверить сводились скорее к реакции физиологической, Микаса чувствовала, что это действительно так. Легкомысленным человеком капитан не был, врать тоже склонности не имел, так что хотел бы – нашел, с кем переспать, и уж точно не стал бы ей так сдавленно признаваться, что хочет ее не только в своей постели. Хотя, опять же, прямой вопрос на эту тему задала она сама. Может, потому он так и нервничает? Микаса делает глоток чая, кидает взгляд на Леви и тут же отводит его в сторону – он выбрал именно этот момент, чтобы посмотреть на нее. Щеки горят. Как же неловко. Леви откашливается. Знает, что по идее, инициативу проявлять должен он, все-таки, свидание почти, а он сидит как истукан и чай хлебает, не решаясь даже захудалый крекер с тарелки взять. Неловко – пиздец. – Давай хоть на "ты" перейдем, что ли, – наконец, бурчит он, и Микаса, выбравшая как раз этот момент, чтобы стянуть со стола конфету, замирает на полпути. Молодец, Леви, на страже запаса продуктов, мысленно язвит он. Отмерев, Микаса берет конфету, и крутит ее в руках. Внезапная мысль о том, чтобы называть капитана только по имени, зная, что это значит, заставляет все внутри пылать. Но, в общем-то, не за этим ли она здесь?.. – Хорошо… Леви, – говорит она, пробуя его имя на вкус, будто впервые, и замечает, как сам Леви чуть сильнее сжимает кружку в руках, а лицо его на мгновение становится непроницаемой маской, прежде чем он позволяет себе расслабиться. В комнате вновь воцаряется тишина. Леви думает, что еще можно сказать, чтобы их посиделки не были такими глупыми. Ну не пришла же она только чай пить в конце-то концов. Как-то по-идиотски выйдет, если и правда допьет кружку да уйдет. И что дальше – напросится на чай еще раз? Или он сам пригласит? А может, поймет, что чурбан он в этих вопросах, да махнет на него рукой?.. Еще и подумает, что в постели дуб дубом, хотя Леви понимал – уж точно не за этим она решила "попробовать". Мысль о том, что она решит, что в постели он ноль, была обидной. Может, и не мастер конечно, как шастающий из койки в койку Кирштейн, но и опыт кое-какой имеется. И желание, в конце-то концов. С его упертостью, Леви знал, освоить что угодно – дело времени; с таким-то желанием – времени очень короткого. Уж что бы он вытворял с Микасой, представься ему возможность, лучше ей и не знать, внутри все кипит при одной лишь мысли. А может, и стоит сказать как-нибудь прямо – хочет долго и всяко-разно, узнавая, как ей нравится. Если дело дойдет. Он откашливается и смотрит в окно, пытаясь отвлечься от своих мыслей. Не время сейчас для них. Так проходит еще несколько минут. – А вы... ты хочешь меня поцеловать? – вдруг спрашивает Микаса, решив, что хуже, чем эта звенящая неловкостью тишина, уже не будет. Конфета, конечно, была вкусной, но когда Леви сидит так близко, когда они оба прекрасно знают, почему они здесь, но молчат – кусок в горло не лезет. К тому же, ей и правда интересно. И вовсе даже не малость, чтобы смолчать. Леви резко ставит чашку на стол и смотрит на Микасу то ли восхищенно, то ли как на идиотку. Может, все сразу. Поджимает губы. Хмурится, будто думая, отвечать или нет. И, наконец, неохотно признает очевидное. – Хочу. Голос звучит незнакомо, низко – Леви смотрит на нее и пытается понять, было ли это призывом к действию, или ей правда просто любопытно? Черт его знает, впрочем, зачем такое спрашивать из праздного интереса. Леви сдвигается на краешек стула и кидает ей вопросительный взгляд. Микаса кусает губу и отставляет кружку в сторону. Они встают одновременно. – Если бы ты только знала, Аккерман, в какого дурака я превращаюсь рядом с тобой, – бормочет он, делая небольшой шаг к ней и медленно опуская руку ей на талию. – Микаса, – тихо исправляет она, поколебавшись, но положив ладони ему на плечи. Леви смотрит ей в глаза серьезно, то ли ожидая, что испугается, то ли пытаясь что-то понять – для себя. – Микаса, – соглашается он, и ее пальцы вдруг ощущают тепло его кожи даже через ткань рубашки. Силу его плеч. Ощущает то, что даже в такой неформальной обстановке, даже откровенно нервничая, он все равно источает уверенность – рядом с ним Микаса чувствует себя в безопасности. И все-таки сама нервничает настолько, что уже готова спросить, собирается он ее целовать или нет. Губы Леви опускаются поверх ее. Она и сама не заметила, как подалась ему навстречу. Сухие. Мягкие. Их первый поцелуй короткий и невинный – и не поцелуй вовсе, так, касание. Проверка, как оно может быть. Шанс отстраниться. Но Леви даже от этого малого прошибает током. Микаса чувствует пресловутых бабочек в животе, о которых всё щебетали другие. Тех, которых, как думала, когда-то чувствовала по отношению к Эрену. Леви обхватывает ее верхнюю губу и подается к ней чуть сильнее – горячее дыхание опаляет ее рот, и Микаса готовно приоткрывает его, давая капитану больше доступа. Пальцы Леви сжимаются на ее талии, но он не спешит. У Микасы кружится голова. Если бы ей не было так хорошо, она бы обязательно возмутилась – почему, черт возьми, он медлит?.. Ей тягуче, безмятежно и сладко – поцелуй углубляется, и язык Леви, наконец, скользит в ее рот, показывая, как можно; позволяя делать, как хочет. Одна из ладоней Микасы обвивает его шею и зарывается пальцами в волосы на затылке – тихого, низкого звука, срывающегося с губ Леви, достаточно, чтобы ее колени задрожали. Ей это нравится. Более чем. Выждав еще немного, пробуя копировать то, что он делает губами, Микаса проходится пальцами по его загривку еще раз – сперва одними подушечками, а затем и коротко обстриженными ногтями. Он дрожит в ее руках, она это чувствует. Практически незаметно, но ее тело слишком напряжено, чтобы не обратить внимание на эту перемену, чтобы не быть чуткой, к тому, как он реагирует на их близость. Внутри растекается какое-то неизвестное ей до этого собственническое удовлетворение. Это только с ней. Это только ее. Леви сглатывает стон, но дыхание сбивается, и она чувствует – он как будто пытается отстраниться. Хоть и продолжает ее целовать, пока она позволяет, пока притягивает его к себе, он знает – хочется большего. А для большего – пока рано. Они целуются так еще какое-то время, и хоть Леви все так же дышит часто, да и сама Микаса чувствует себя так, будто пробежала километр-другой, ее не устраивает то, что он сдерживается. Ей хорошо, и ему тоже – почему он так напряжен и словно держит дистанцию, когда они так близко? Спрашивать его прямо в такой момент – себе дороже, чувствует она. Слишком хорошо. Может… попробовать поддеть?.. – Капитан, вы... меня боитесь? – спрашивает она, позволяя себе тень улыбки, когда он отстраняется после очередного поцелуя. Микаса тоже подается назад, создавая небольшое расстояние между ними. Губы капитана чуть припухли, а на лице куда меньше недовольства жизнью, чем обычно. Его скулы краснеют. Все – из-за нее, понимает Микаса, и ее улыбка становится чуть шире. – Еще чего, – бурчит Леви, убирая руки с ее талии, чтобы сложить их на своей груди. Защищается, но ведь с ней ему это не нужно: нужно быть слепым, чтобы не видеть, что ее реакция на поцелуй едва ли более целомудренная, чем его. Нет, так просто уйти от разговора она ему не даст. Микаса чувствует себя слишком обнадеженной его поведением: мало кому дается шанс увидеть сурового капитана таким. Мало кому – она уверена – удавалось оказаться в его руках и узнать силу его чувств. А ей, столько лет смотревшей только в одном направлении, вдруг почувствовав такую отдачу от человека, что точно никогда не обидит, вовсе не страшно. Волнительно. Неловко, что осознание пришло как-то внезапно и спешно. Но очень хорошо и очень правильно. ...Тепло. – Тогда почему отстраняетесь? Я вам не нравлюсь? – говорит, и сама чувствует, что вдруг начинает смущаться. Вспоминает, как близко они были в лесу, и как тепло было просыпаться рядом с ним. А что, если... Леви хмурится. – И давно ты стала такой смелой? Сама еще неделю назад стеснялась раздеваться при командире – который, между прочим, вообще ни о чем таком не думал, – интересуется он как будто бы язвительно, но на последних словах его голос становится тише. Ну дурак ведь – думал, да еще как. Не осознавал просто в полной мере, насколько все серьезно. Тешил себя мыслью, что само пройдет, поколется да перестанет. Микаса делает шаг вперед, снова сокращая расстояние между ними – он, скорее интуитивно, расцепляет руки на груди, готовый вновь принять ее в свои объятия. – А сейчас? – тихо, неловко кусая губы, спрашивает она. – Ты ведь... сам сказал... Леви морщится, скорее по привычке, пытаясь как-то спрятать нарастающую неловкость. Ну знает же она, как он на нее реагирует, знает! Сама слышала – и он подтвердил. Помучить его решила, что ли? Стыдно – донельзя. – Я знаю, что я сказал, – резко отвечает он, поворачивая голову в сторону и избегая ее взгляда. – И если тебе так интересно, поэтому и отстраняюсь. Микаса молчит, и Леви вздыхает, как-то слишком уж растерянно признавая: – Не хочу торопить события. Заботливый, мать его. Откуда столько нежности понабралось? Даром, что член стоит давно – чуть ли не с первого поцелуйчика. Была бы наглее, давно бы уже почувствовала да убежала – а может, уже бы и стонала под ним на столе, если бы хватило наглости не только прижаться, но и потереться как следует. Леви стискивает зубы, призывая всю свою выдержку, чтобы думать не об этом, а о том, что он должен позаботиться о девушке перед ним. В самом, что ни на есть, благородном, мать его, смысле. Микаса смотрит на него так, будто впервые видит. Удивленно, немного восхищенно и... кажется, очень даже открыто. Как будто рядом с ней никогда не было тех, кто готов о ней заботиться. А может, и были – понимает Леви. Но вряд ли – вот так. Чтоб как она с Йегером носиться – сердце наголо и до гробовой доски. А он... Пока он не успевает окончательно прийти к выводу, что пропал, Микаса кладет руки ему на грудь и целует. Нежно так, медленно, но по-своему исступленно. Леви начинает плыть. Какой идиот откажется быть с ней, зная, как сильно способна любить Аккерман? На нее пускает слюни половина мужской части корпуса – и пусть редко кто решался хотя бы попробовать с ней сблизиться по-настоящему, слепцов не было. Если о подобной спутнице и не мечтали, то как минимум о том, чтобы найти ту, что сможет любить так же беззаветно – да. И пусть даже именно он каким-то образом стал везучим сукиным сыном, который привлек ее внимание, Леви не собирался брать все и сразу. Только не с ней. Она заслуживает того, чтобы все было правильно. Так, как она мечтала. – Микаса... – бормочет он ей в губы почти жалобно, умоляя остановиться. Ему слишком хорошо с ней, но Леви чувствует, что хоть она и целует его робко, но хочет продолжения – и, черт бы побрал его благородство, было бы неправильно форсировать события вот так. – Ты боишься? – спрашивает она тихо, позволяя ему отстраниться, но все еще удерживая ладони на его груди. Ее понимающий, глубокий взгляд заставляет его сердце болезненно сжаться. – Что ничего не получится? Или что я не уверена в чувствах? Леви сглатывает собственное раздражение на то, что она говорит об этом – вот так просто. И да, она права, и это тоже. Разумеется, и это тоже. Микаса хмурится, подбираясь. Она достаточно позволила себе быть уязвимой рядом с ним – может, поэтому он и ведет себя так?.. Боится, что она будет носиться с ним, как долгое время носилась с Эреном? Или что она побежит за любым, кто будет готов предложить ей свое тепло? Зубы сводит от злости на себя и на подобные мысли. – Я просто не уверен, что ты готова, – тихо отвечает Леви, и Микаса не знает, быть ей благодарной за заботу или злиться. Его голос почти спокоен. – Это не значит, что я тебя не хочу. – Он возвращает руку на ее талию и серьезно смотрит в глаза. – Хочу. И, строго говоря… даже уверен в своих чувствах. Она ждет, что он скажет дальше, но Леви молчит. Не растерянно, а как-то даже сурово, подбираясь, словно готовя себя к тому, что она может сказать. Микаса с разочарованием понимает, что он все-таки не уверен в ней – и, да, положа руку на сердце, у него есть на это причины. Все, что у них было в прошлом – запутанный комок противостояний по тем или иным поводам, периодически переплетающийся с уважением и признанием навыков друг друга. Достаточно ли этого, чтобы сказать, что она его любит? Нет. Но Микаса также наблюдала за собой достаточно, чтобы знать – не будь у нее никаких чувств, она бы не была так ошарашена тем, что ему нравится. В конце концов, отмахнуться от ухаживаний других солдат да избегать намеков Жана у нее выходило довольно неплохо. Да, ее смущение усиливало то, что он офицер. Да, играло роль то, что он старше, что он обычно довольно закрыт и вообще о его личной жизни известно не так много. Но именно поэтому понять, что он не просто уважает ее, а видит в ней девушку, внезапно позволило Микасе понять, что и ее желание получить его уважение и одобрение было не таким уж невинным. Что ей нравится его закрытость, потому что если она ответит ему взаимностью – это будет по-настоящему и накрепко. Потому что она, всю свою жизнь, ровно этого и хотела. Моргнув, Микаса понимает, что все это время молчала. А Леви... Леви терпеливо ждал. Вот так просто – удерживая ее в объятиях и не выражая нетерпения. Спокойный, взрослый человек, который о ней заботится и который примет ее отказ, если она сейчас скажет, что даже думать об их отношениях было ошибкой. И именно поэтому Микаса не сомневается: пусть даже знает, она действительно спешит. Потому что из всех претендентов на ее сердце, которых она толком и не замечала, если кому она и может его вручить, так это ему. Сильнейшему воину человечества, влюбленному в нее. Признавшему это как факт, и будто бы надеявшемуся на то, что это может ее испугать. Может быть, когда-то. Точно не сейчас. – В таком случае, дай мне принять свое решение, – говорит она, наконец, и Леви хмурится. Устало, недовольно. Знает, что их решения будут разными. Микаса тоже от этого устала – и хоть разногласий с годами стало меньше, споры менее интенсивными от этого не становились. Но сейчас – она не его подчиненная. Она может решать за себя. Или, может, дело и правда не в ней? – Я знаю, чего я хочу, – твердо говорит она. – Даже если это заставляет меня нервничать, это не значит, что я сомневаюсь. Леви сжимает челюсть, но молчит, позволяя ей договорить. Взрослый. Мудрый... недостаточно. Микаса продолжает. – Я понимаю твои опасения. Может, не полностью, но понимаю, правда, – старается смягчиться она. – Но я приняла решение, и не хочу, чтобы мы тратили время на споры. Особенно если хотим одного и того же. Леви вздыхает и едва заметно покачивает головой. Ах да. Еще упертый – все в тот же список. Она начинает раздражаться. В голосе появляются стальные нотки. Чем больше он упирается, тем сильнее ей хочется надавить – в конце концов, когда она шла сюда, и правда рассчитывала не больше чем на чай, ну, может, предполагала, что поцелуются. Но находиться с ним рядом, чувствовать его заботу – в каждом движении, в каждом слове, которое ей, к тому же, нравится… Микаса не собирается терять ни минуты. Тем более, что-то подсказывает ей – сдастся сейчас, они еще полгода будут вокруг друг друга ходить аккуратными шажками. А ей, хоть и знает, что в сомнениях и заботе Леви есть своя правда, хочется сразу – чтобы в омут с головой. Микаса уверена, что они не пожалеют. Осталось только донести это до него. – Если, – с нажимом начинает она, стараясь очертить свою точку зрения и дать ему сказать свое слово, – ты боишься, что я завтра обо всем пожалею, или что я разобью твое сердце, так и скажи. Ей стоит больших сил сохранять хотя бы внешнее спокойствие, хоть она и знает – Леви видит сквозь нее. Но и повышать голос в такой серьезный момент она не хочет: они оба взрослые. Она с ним на равных. Хотя формулировка "разобью твое сердце" кажется донельзя детской. Что сказано, то сказано. По форме – она считает себя в своем праве. Капризы и избыточные, особенно в их случае, споры уж точно ни к чему не приведут. Леви не из тех, кто ходит вокруг да около – переживет эту фигуру речи. Сейчас главное – донести до него суть. – Я пойму, – заключает она мягче, не найдя, что добавить, но вкладывает в эти слова всю искренность, на какую только способна. – Правда, пойму. И мы... подумаем, как поступить. Как... не торопить события. Страх – это нормально. Чего ей только стоит произнести эти слова, понимая, что не знает, как уверить в себе – когда в противовес неловкости все нутро кричит о том, что он хочет этого так же, как и она, когда только что подтвердил собственные чувства. Только вот знает и то, что поступать против воли Леви она не станет – вдруг он и правда боится чего-то, о чем она не подозревает? Если она хочет ему соответствовать, если хочет, чтобы у них все получилось, то должна знать и его точку зрения. Даже если придется ходит вокруг друг друга на цыпочках. Пускай это будет и нелегко. В глазах же Леви, в противовес кипящей в ней буре, Микаса звучит так спокойно и поучительно, что у него лопается терпение. Поймет она... подумают... ну нет. Он – не железный. Сильнейший, может быть, но не железный, особенно когда видит, как она на него реагирует и что ведь и правда уверена в своих словах, что и правда – хочет. И ему, черт возьми, тоже хочется. Чтобы в омут – и с головой. Чтобы сейчас – и навсегда. Леви знает – он может ей все это дать. Все, что она захочет, и все, что он только сможет придумать. И даст, обязательно. Как только она перестанет его раздражать до зубного скрежета своей уверенностью, что знает лучше. Дуреха накрутила себе в голове черт знает что, и еще думает, что он будет бегать от нее как мальчишка, боящийся сделать первый шаг. Пусть он правда боится, что она пожалеет, страх этот Леви испытывает вовсе не за себя. И оттого, пытаясь донести эти рациональные мысли в столь красивую, но иногда преступно глупую головку, рычит, выдавая эмоции: – Я боюсь не тебя. Я боюсь за тебя. С лица Микасы разом смывает все деланное спокойствие. В глазах плещется осознание. Судя по тому, как она на него смотрит, он только что приобрел себе вечный билет в ее постель. Не то чтобы он против, конечно. Но не сейчас. Не… сейчас ведь?.. – Значит, – медленно говорит она после очень, очень красноречивой паузы и прожигая его не менее красноречивым взглядом, – мы попробуем. Она выдерживает еще несколько мгновений тишины, ждет, не станет ли он спорить – припоминая, что на деле они уже "пробуют", хоть речь шла и об отношениях в целом. Леви молчит. Борется с собой – чертовка звучит донельзя уверенно, а ему до ужаса надоело играть в монаха. Он почти принимает решение, когда Микаса как бы невзначай добавляет: – И если что-то не понравится, то завтра попробуем еще. Леви кажется, что он сейчас смотрит на нее взглядом побитой собаки – это она что, обнадежила его сразу, что продолжению – быть? Что не сбежит никуда, даже если… Ну нет, в постели он точно не облажается, пускай и не эксперт, обиженно мелькает в голове. Так что просто: что никуда не сбежит. – …Еще?.. – срывается с языка как-то хрипло и жалобно, словно умоляя подтвердить, что "еще" обязательно будет. Сердце Микасы совершает кульбит – она чувствует, это последняя грань, на которой они еще могут остановиться. Но она не хочет, только не сейчас, когда в этом единственном слове столько надежды, лишь подтверждающей, насколько она ему, Леви, нужна. Сейчас нужна. Даже если ради нее же пытался оттолкнуть. – Да, – шепчет она, отчего-то смущаясь говорить громче. Это что-то личное. Интимное. Только их. Леви закрывает глаза. Сглатывает. Признает, что на этом полномочия его благородства – всё. Открывает глаза, вглядывается в ее лицо – долго; пальцы, удерживающие за талию, оглаживают ткань ее рубашки – медленно, нежно. Склоняется ближе и вновь накрывает припухшие губы, знакомые и манящие. Ее. Его. Вот теперь – точно всё.