Часть 2

Я стала живым экспериментом. «Феномен Рид» — так теперь звучало моё имя в устах ученых. Их глаза, прежде сочувствующие или просто профессиональные, теперь горели холодным, ненасытным любопытством. Я была не пациентом, а образцом. Ключом к загадке, который не желал вписываться в известные науке замки. Тяжесть этого взгляда, этого постоянного, немигающего наблюдения, давила сильнее свинцовых стен. Ночь была единственным спасением. Ночью гасили основной свет, оставляя лишь тусклое аварийное свечение. Ночью уходили большинство ученых, и лабиринт модулей погружался в зыбкую, механическую дремоту, нарушаемую лишь гулом генераторов и тихими щелчками приборов. Именно в эту хрупкую тишину я и сбежала. Я проскользнула мимо дремавшего у монитора лаборанта, отключила простейший магнитный замок на запасном выходе (как Паук вскользь показал неделю назад) и выскользнула наружу, в узкий технический туннель, ведущий к внешним фильтрам. И вот я стояла на краю мира, под куполом пандорианской ночи. Воздух был прохладнее, чем днём, и нёс в себе ароматы, которые не могли проникнуть сквозь фильтры: влажную свежесть почвы, пряную сладость ночных цветов, едва уловимую металлическую ноту далёкого моря. Я задрала голову. Полотно неба, обычно скрытое потолком, было усеяно звездами, но не теми, знакомыми созвездиями Земли. Здесь они располагались иначе, образуя странные, чужие узоры. А между ними плыли светящиеся облака туманностей, окрашивающие тьму в переливы фиолетового, изумрудного и розового. И сам лес будто светился изнутри. Мириады живых огоньков мерцали в траве, на стволах, в воздухе. Я сделала шаг вперёд, босая нога утонула в прохладном, упругом мху. Каждая пора на коже кричала от переполняющих ощущений. Я протянула руку, чтобы коснуться свисающей лианы, усыпанной синими, светящимися, как неоновые лампочки, цветами... — Во второй раз тебя могут уже не подобрать. Голос прозвучал прямо за спиной, тихий, но такой отчётливый, что я вздрогнула, обернувшись, сердце провалилось куда-то в пятки. Нетейам стоял в тени, прислонившись к стволу древнего дерева. Его лицо было скрыто полумраком, но глаза светились собственным, мягким светом, который был чуть ярче звезд. — Я... — голос сорвался. Я не нашла оправданий, они растворились в великолепии ночи. — Я не могла больше там находиться, — прошептала честно, обнимая себя за плечи от внезапного озноба, который не имел ничего общего с температурой. Нетейам молча смотрел на меня. Потом оттолкнулся от дерева и сделал шаг вперёд, в полосу света. Его черты стали чётче. — Твой народ, — сказал он медленно, обходя слово «учёные», — они копаются в тебе, как в мёртвой коре. Он подошёл ближе, и я впервые видела его так, без барьеров, без стекла. Он был огромным. Каждый мускул под синей кожей был виден, каждое движение дышало силой, которой хватило бы, чтобы разорвать меня пополам. — Ты хочешь увидеть дерево? — спросил он. Я могла только кивнуть, слова застряли в горле. И он повёл меня. Он просто шёл впереди, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что я следую. Он показывал мне не просто «достопримечательности», он показывал мне дыхание Пандоры. Остановился у гигантской, похожей на папоротник спирали и приложил ладонь к ее основанию. — Слушай, — сказал он. И я, затаив дыхание, услышала тихое, едва уловимое, но ритмичное потрескивание — растение дышало, втягивая влагу из почвы и выпуская её в воздух. — Пульс земли, — прошептал он. Нетейам сорвал крошечный, не светящийся гриб и растёр его между пальцами, поднеся к моему лицу. — Запах гнева, — пояснил он. — Его выделяет дерево, на которое напали насекомые. Чтобы предупредить других. Затем он провёл рукой по потоку флуоресцентных мхов на камне, и они на мгновение вспыхнули ярче, оставляя за его пальцами светящийся след. — Это не просто свет. Это разговор. Медленный, для тех, кто умеет ждать. Я шла за ним, как слепая, которой внезапно вернули зрение, и не просто видела, а чувствовала. Чувствовала, как моя кожа, которая выдержала яд и падение, теперь, казалось, впитывала эту ночную прохладу, влажность, саму жизнь, и отвечала на неё тихой, внутренней вибрацией. Может, это было воображение. А может, то самое, что позволяло мне дышать. Мы вышли на небольшую поляну, затопленную серебристым светом одной из лун. В центре бился маленький водопад, срываясь в тёмный, усыпанный светящимися камушками ручей. Нетейам сел на плоский камень, жестом приглашая меня рядом. Я опустилась рядом, сохраняя дистанцию, осознавая нелепость картины: крошечное человеческое существо рядом с воином на'ви под луной чужой планеты. — Почему? — спросила я наконец, глядя не на него, а на воду. — Почему ты не отвёл меня обратно? Почему... показываешь мне это? Он долго молчал, глядя на лунную дорожку на воде. — Когда я нёс твое тело, — начал он тихо, — ты была лёгкой, как птенец. Но в твоем лице... не было мира, была борьба. Даже во сне ты боролась за что-то. Здесь, — он махнул рукой, охватывая всё вокруг, — мы боремся каждый день. За пищу, за территорию, за жизнь. Но твоя борьба была иной. Ты боролась, чтобы понять. — Он посмотрел на меня, и его взгляд был тяжёлым и проницательным. — Моему отцу пришлось стать одним из нас, чтобы понять. Тебе... тебе не пришлось меняться, стена для тебя уже пала. Я хотел узнать, что ты увидишь, когда окажешься по эту сторону. Его слова обожгли меня откровенностью. — Я вижу красоту, — выдохнула я, и голос дрогнул. — Вижу систему. Каждая травинка здесь важна. На Земле мы давно забыли, как это. Мы только берём. Он кивнул, как будто это был ожидаемый, но всё равно важный ответ. — Эйва не любит пустоты, — сказал он. — Она заполняет всё связями, даже самые хрупкие. — Он перевёл взгляд с воды на меня. — Ты слышишь песню? Я насторожилась, прислушалась. Помимо журчания воды, стрекотания ночных насекомых и далекого крика зверя я услышала низкий, едва уловимый гул, исходящий отовсюду: из-под земли, из деревьев, из самого воздуха. Это была не мелодия, а скорее вибрация, фундаментальный тон бытия. — Да, — прошептала я. — Я слышу. Уголки его губ приподнялись. — Это хорошо. Значит, ты не совсем глухая. В ту ночь мы просидели так до рассвета, до того момента, когда небо на востоке начало светлеть, разбавляя звёзды перламутровым сиянием. Мы говорили мало. просто молчали, слушая, как просыпается лес. Когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев, Нетейам встал. — Пора. Они скоро хватятся. У самого техтуннеля он остановился. — Если захочешь увидеть дерево снова, — сказал он, не глядя на меня, — приходи сюда, к этому камню, когда луна будет над водопадом. Не броди одна. И он растворился в зелени, бесшумно, как и появился. Мое истинное «я» осталось там, на том камне, где вибрация планеты пульсировала сквозь босые ног прямо в кровь. Я ждала момента, когда серебряный диск луны займёт положенное место над каскадом воды, и тогда, прикрывшись мантией ночи, я выскользала, как призрак, нашедший лазейку в реальность. Мы не договаривались, но Нетейам всегда был там. Стоял у камня или сидел, чистя наконечники стрел, и его присутствие было таким же естественным и неотъемлемым от пейзажа, как корни древних деревьев. Наши ночные уроки продолжались. Он учил меня «читать» лес: по тому, как складываются листья перед дождем, по тревожному затишью птиц перед появлением хищника, по узорам, которые оставляли на мхе невидимые существа. Я, в свою очередь, рассказывала ему о Земле. Не о войнах и технологиях, а о том, что помнила сама: о запахе старой книги, о том, как шумят листья тополя, о чувстве, когда стоишь на берегу океана и понимаешь своё ничтожество перед его бескрайностью. Нетейам слушал, его уши поворачивались, улавливая каждую интонацию, а в глазах загорался отблеск далёкого, чужого неба. Постепенно и другие стали частью этих тайных встреч. Сначала Паук, который, почуяв авантюру, явился как из-под земли с широкой ухмылкой. Потом Кири, она приходила тихо, садилась чуть поодаль и слушала, не вмешиваясь. Даже Ло’ак заглядывал иногда, больше из любопытства, чем из желания общаться. Он фыркал на мои «глупые человечьи вопросы», но задерживался, слушая ответы брата. А Нетейам менялся. Суровая складка между бровей разглаживалась, когда он что-то объяснял. Его руки осторожно показывали, как отличить съедобный корень от ядовитого. Он начал приходить и днём, в лабораторию, один. Просто стоял у перегородки, не говоря ни слова, иногда по полчаса. Мы сближались, как сходятся два континента после тысячелетий дрейфа — медленно, со скрежетом плит и рождением новых гор. Между нами росло что-то огромное. Оно витало в воздухе, когда наши взгляды встречались и задерживались на секунду. В том, как он незаметно подставлял руку, чтобы помочь мне перепрыгнуть через ручей. В том, как я ловила себя на мысли, что ищу в первую очередь его силуэт среди деревьев. Это была симпатия, проросшая сквозь почву страха и непонимания, крепкая и тихая, как корень. Но признаться? Это значило коснуться хрупкого ростка, рискуя обжечь его. А потом всё резко стало плохо. Сначала был тревожный гул, потом крики, не человеческие и не на’вийские, а грохот машин. Запах гари и расплавленного металла перебил все лесные ароматы. Сквозь перегородки лаборатории доносились обрывочные команды, беготня, звук разбиваемого стекла. «Куоритч... похитили...» Сердце упало, превратившись в комок ледяного свинца. Тук. Паук. Похищены. Мир, который только-только начал обретать цвет и смысл, снова рассыпался на осколки. Я металась в своей клетке, чувствуя полное бессилие. Нетейам пронёсся по коридору снаружи, не глядя в мою сторону. В его руках был не только лук, но и тяжелый кожаный ремень с дополнительными клинками — снаряжение для войны, а не для охоты. Он уходил навстречу смертельной опасности. А я должна была остаться, сидеть в безопасности за стенами и ждать, вернется ли он. Целым ли. Живым ли. Решение созрело не из разума, а из самой моего существа. Я выскользнула в суматохе, когда охрана была отвлечена. Лес, который был моим учителем, теперь стал моим союзником. Я не думала о маршруте, я слушала тревожные крики птиц, следовала за запахом дыма и чужих механизмов. Моё тело бежало легко, почти не чувствуя усталости, будто сама Пандора давала мне силы. Я остановилась у скал, где море встречалось с лесом. Картина была вырвана из самого страшного сна. Корабли людей ревели в небе, люди в аватарах Куоритча стреляли из огненных копий. Я видела Джейка, Нейтири, их ярость и отчаяние. И видела Нетейама. Он был подобен богу войны. Его стрелы находили цели, движения были стремительны и смертоносны, он прикрывал отход других, был щитом и мечом одновременно. И в этот момент я увидела Куоритча. Его аватар, кривое подобие на’ви, с лицом, искажённым холодной ненавистью, поднял странное, массивное оружие — не лук, не копье, а какую-то адскую помесь ружья и арбалета. Он целился прямо в спину Нетейама, который, прикрыв Кири, разворачивался к новой угрозе. Время замедлилось. Как в замедленной съёмке, я видела, как палец Куоритча сжимается на спуске. Видела, как мышцы спины Нетейама напрягаются для прыжка, которого он не успеет совершить. И я побежала, как щит, как живой барьер между выстрелом и тем, кто стал для меня целым миром. Удар был не таким, как я ожидала. Не острым, а тупым. Что-то раскалённое вонзилось мне в бок, сбив с ног, отбросив назад. Я не почувствовала боли. Только шок, удар воздуха из лёгких и странную невесомость полета. Земля встретила меня жёстко, но это уже не имело значения. Потом было его лицо, нависшее над моим, заслоняющее небо. Его черты были искажены гримасой ужаса, такого первозданного, что в нём не осталось ничего от воина. Только чистая, детская беспомощность перед лицом несправедливости вселенной. — Нет... НЕТ! Его крик разорвал мир. Он подхватил меня на руки, и его пальцы, сильные и нежные, впились в мои плечи, прижимая к своей груди. Я чувствовала биение его сердец — бешеное, отчаянное. По его щекам, по синей коже, стекали серебристые, фосфоресцирующие слезы, падая на мое лицо и смешиваясь с чем-то теплым и липким, что сочилось из меня. — Аэлита... смотри на меня, смотри! — его голос трещал от рыданий, он тряс меня, но не грубо, а с мольбой. — Не уходи! Эйва, прошу, не забирай ее! Останься... останься со мной. Останься... В его глазах я видела крушение всего его мира, в который он только-только впустил меня. Видела, как рушится будущее, которое даже не успело родиться. Собрать воздух в лёгкие было невероятно трудно. Каждый вдох был похож на глоток раскалённого песка. Но я должна была. Я подняла руку, окровавленную, дрожащую, и коснулась его щеки, смазав синюю кожу алым. — Не плачь, — прошептала я. — Я бы осталась... с тобой... навсегда. Я видела, как в его глазах вспыхивает последняя, безумная надежда. Я хотела сказать больше, хотела улыбнуться, но тьма уже подступала с краёв зрения, тёплая и настойчивая. Его лицо, залитое слезами и лунным светом, начало расплываться. «Он плачет из-за меня, — промелькнула последняя ясная мысль. — Я никогда не думала, что кто-то будет так плакать...» И я закрыла глаза, унося с собой в темноту тепло его рук, солёный вкус его слёз на губах и тихий шёпот: «Навсегда...»