Часть 1

Я пыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Где-то в теле гудела глухая боль, как после сильнейшей лихорадки. Каждая мышца, каждый сустав ныли тихим, неотступным стоном. — ...сердцебиение стабилизируется. Неврологические показатели в пределах нормы. Это... невероятно. Голос мужской, сдержанный, но в нём проскальзывало изумление. Я заставила себя открыть глаза. Свет был неярким, но резанул, заставив щуриться. Над головой — белый матовый потолок, пересечённый трубами и жгутами проводов. Я лежала на чём-то жёстком, покрытом холодной, шершавой тканью. Повернула голову — движение далось с трудом, шея заныла. Сквозь полупрозрачную перегородку из ударопрочного пластика виднелась лаборатория: мигающие экраны, стерильные столы, тени людей в белых халатах. Паника, та самая, дикая и слепая, тут же попыталась вырваться наружу, сжать горло. Но тело не откликнулось, оно было слишком истощено, слишком переполнено странной химией боли и лекарств. Вместо рывка я лишь глубже вжалась в подушку, чувствуя, как холодок страха струится по позвоночнику. В памяти всплывали обрывки: рычание, разинутая пасть, падение, мир, уходящий в черноту. Я должна была быть растерзанной или разбитой. Но была целой. Дверь с лёгким шипением открылась. Вошёл мужчина, на халате которого был значок с ДНК и планетой. Норм Спеллман, если я не ошибалась, глава научного отдела. — Очнулись? — его голос был мягким, но профессионально отстранённым. — Не пытайтесь резко двигаться. У вас сильное сотрясение и множественные поверхностные травмы. Но, должен сказать, вам невероятно повезло. «Повезло», — эхом отозвалось у меня в голове. Это слово казалось таким неправильным, таким жалким по сравнению с масштабом того, что произошло. — Зверь... — голос прозвучал хрипло. — Тонатор... — Следов нападения хищника на вашем теле нет, — отчеканил Норм, изучая планшет. — Ссадины, ушибы, химические ожоги второй степени от аксис спиносы — тех колючек. И переломов, что самое удивительное, тоже нет. Падение вы смягчили ветвями, ваш комбез частично амортизировал удар. Но даже так... — Он посмотрел на меня прямо, и в его взгляде промелькнуло то самое недоумение, которое я слышала в голосе. — Ваша жизнестойкость поразительна, мисс Рид. Меня поразила не жизнестойкость, а другое. Они знали, с чем я столкнулась. Откуда? Ответ пришел позже, в виде теней за стеклом. Сначала я увидела их мельком: высокие, гибкие силуэты, сияющую в искусственном свете кожу цвета сапфирового неба. На'ви. В лаборатории. Сердце, только-только успокоившееся, снова заколотилось. Это были не просто на'ви. Это были дети Джейка Салли. И они смотрели на меня с острым, животным любопытством. Тот, что поменьше ростом, прильнул к стеклу, его широкие глаза изучали меня с неподдельным интересом. За ним стояла девушка, её взгляд был иным: не просто любопытство, а какое-то глубинное, меланхолическое созерцание, будто она видела не просто раненого человека, а какую-то тень, отбрасываемую моим присутствием. Ещё один не прильнул к стеклу. Он стоял чуть поодаль, опираясь на древко своего лука, которое казалось игрушечным в этом стерильном мире железа и пластика. Его поза была напряжённой, готовой к действию. Но смотрел он на меня так, словно пытался разгадать не мои травмы, а саму суть. Как будто в том лесу он увидел не только беспомощное бессознательное существо, но и какой-то огонёк, который теперь не давал ему покоя. Этот взгляд заставил меня смущённо отвести глаза, почувствовав себя ещё более уязвимой под этим вниманием. Первым, кто нарушил неловкое молчание, стал не они, а человек. Вернее, мальчик. Он влетел в лабораторию с энергетикой урагана в ограниченном пространстве. Его лицо, человеческое, загорелое, улыбающееся, прижалось к стеклу рядом с младшим на'ви. — Эй! Ты живая! — его голос был приглушен перегородкой, но энтузиазм прорывался наружу. — Они говорили, ты круто держалась, пока не свалилась с того обрыва! Не бойся их. Они крутые. Особенно Нетейам, — он кивнул на того, что повыше, который слегка нахмурился. — Это он настоял, чтобы тебя несли. Говорил, что «Эйва еще не забрала твой дух». Тем временем, приблизилась девушка на'ви. Она не говорила, лишь смотрела. Потом медленно, почти ритуально, приложила ладонь к стеклу напротив моей койки. Её длинные, тонкие пальцы с непривычным для человека количеством фаланг казались хрупкими и одновременно полными скрытой силы. Я, сама не понимая зачем, подняла свою руку, всю в царапинах и бинтах, и прижала ладонь к холодной поверхности напротив её. Младший на'ви фыркнул, отходя от стекла. — Смотри, Нетейам, она как цветочек в банке, — сказал он, и в его голосе звучало озорное недоумение. — Хрупкая. Интересно, если подуть, она улетит? Нетейам ничего не ответил. Он лишь взглянул на брата, и тот замолчал, почувствовав незримый упрёк. Потом его взгляд снова вернулся ко мне, и в этот раз я не отвела глаз. Я смотрела на этого синего великана, спасшего меня из пасти леса. Дверь снова открылась, вошли врачи. Тени за стеклом отпрянули, растворившись в полумраке коридора, но ощущение их присутствия осталось со мной. Страх отступал, сменяясь изнурительной слабостью и роем вопросов.

***

Дни в стеклянном коконе текли, сливаясь в одно бесцветное, стерильное пятно. Их отсчитывали не часы, а циклы: приход врачей с их холодными датчиками и бесстрастными вопросами; мерцание экранов, рисующих кривые моей жизнедеятельности; смена дежурного света с дневного на ночной, такой же искусственный и бездушный. Боль от ожогов и ушибов притупилась, сменившись глухим, фоновым нытьём. Но другая боль, тоска по пространству, по воздуху, по жизни за пределами этой прозрачной коробки, росла с каждым часом. Она сжимала горло тугим узлом, заставляла пальцы непроизвольно теребить край простыни. Я ловила себя на том, что часами смотрю в узкое окно модуля, туда, где за стеной из поликарбоната и стали бушевала, дышала, пела настоящая Пандора. Я видела, как колышутся гигантские листья, как пробегают стайки крылатых существ, как ночью весь лес загорался фантастическим светом. Он был так близко и так далеко. Визиты моих спасителей стали единственной радостью в этом вакууме. Паук приходил чаще всех, принося с собой шум и неловкую, искреннюю теплоту чужого мира. Он садился на пол у самой перегородки, его человеческая фигурка казалась такой маленькой рядом со шкафами с оборудованием. — Слушай, а помнишь, как тебя тонатор напугал? — он говорил быстро, жестикулируя. — Ло’ак говорит, он, наверное, думал, что ты какая-то новая, дурацкая птица, которая не умеет летать. А Нетейам молчит, конечно. Он всегда молчит. В его болтовне была милая попытка создать связь. Он был живым напоминанием, что границы между мирами иногда могут быть проницаемыми. Его присутствие согревало, но одновременно и обнажало пропасть: он был свободен. Он мог уйти. Я — нет. Девушка Кири приходила тихо, часто молча. Она приносила иногда странные, полупрозрачные цветы или причудливые камешки и прикладывала их к стеклу, показывая мне, как те откликаются на прикосновение слабым свечением. Она, чувствительная к потокам Эйвы, вероятно, ощущала во мне какую-то аномалию, тихую вибрацию, не вписывающуюся в привычную песню планеты. Ло’ак являлся вихрем, с ухмылкой и парой колких, но незлобивых замечаний. Он смотрел на меня как на диковинную игрушку, забавный артефакт из мира «небесных людей». Его энергия была заразительной и немного утомительной, но в ней была жизненная сила, которой так не хватало в стерильном воздухе лаборатории. И был Нетейам. Он приходил реже братьев, но когда появлялся, стоял, прислонившись к стойке с оборудованием, и наблюдал. Его визиты часто начинались с долгого, изучающего взгляда, потом он мог задать один-единственный, всегда неожиданный вопрос. — Тебе было не страшно? — спросил он как-то, его голос был едва слышен через стекло. Я, сбитая с толку, уставилась на него. — Когда бежала. Ты же не знала, куда бежишь. Я задумалась. Страх тогда был слишком всепоглощающим, чтобы анализировать. — Я боялась остановиться, — выдохнула честно. — Думала, если остановлюсь, это будет конец. Он кивнул, как будто это был самый разумный ответ на свете. Потом сказал, глядя куда-то мимо меня, в своё воспоминание: — Первый раз, когда я столкнулся с ним, тоже бежал. А потом отец сказал: «Бегство — это выбор. Но чтобы выбрать, нужно сначала увидеть все пути». Он не стал развивать мысль, просто оставил эти слова висеть в воздухе и ушёл. А я осталась с ощущением, что он поделился не просто историей, а частью своей философии выживания. И вот настал тот день. Они втроем — Нетейам, Ло’ак и Паук — снова были у моей перегородки, уходя после короткого, шумного визита. Ло’ак что-то доказывал Пауку, размахивая руками, Паук смеялся. Нетейам, уже повернувшись к выходу, бросил на меня последний взгляд, и что-то в этом взгляде, какая-то тень усталости и сочувствия к моему заточению, заставило меня поступить импульсивно. Я встала и пошла за ними, как тень, как призрак, прикованный к источнику жизни. Я хотела продлить этот миг, это ощущение почти-присутствия среди живых. Хотела ещё на секунду почувствовать, что я не просто образец под стеклом. Я прошла через шлюз карантинной зоны. Холодный воздух служебного коридора ударил по коже. Они были впереди, уже у внешнего шлюза, ведущего в переходной отсек. Дверь с шипением открывалась. Я увидела, как за ней мелькнул кусочек настоящего пандорианского дня — ослепительная зелень, луч солнечного света. И я забыла о правилах, об опасности, о своей человеческой сути. Забыла нацепить респиратор, который всегда висел у выхода, как символ нашей чужеродности. Я сделала шаг вперёд, прямо в открытый шлюз. Воздух снаружи хлынул на меня — тёплый, влажный, невероятно густой. Он пах цветами, почвой, жизнью, разложением, озоном после дождя — миллионом запахов сразу. И я, как в том лесу, когда бежала от страха, сделала глубокий, судорожный вдох, готовясь к спазму, к жжению, к удару токсинов по легким. Но удара не последовало. Воздух вошёл в лёгкие плавно, мягко, как долгожданный глоток воды после долгой жажды. Он наполнил каждую альвеолу, не сопротивляясь. Не было ни кашля, ни головокружения, ни сжатия в груди. Я замерла, застыв на пороге между двумя мирами, и сделала еще один вдох. И ещё. Каждый — полной грудью, без страха, без боли. Я оторвала взгляд от зелени за шлюзом и обернулась. Ло’ак застыл с широко раскрытыми глазами, его уши прижались к голове в немом шоке. Паук стоял, его рука замерла в воздухе на полпути к запасной маске у его пояса, лицо обездвижено полным непониманием. Нетейам смотрел на мои глаза, которые, должно быть, отражали ту же самую ошеломлённую, неверящую растерянность. В его синих глазах промелькнула целая буря: первобытный ужас перед немыслимым, стремительная оценка угрозы, и ожидание последствий. Он видел не просто нарушение закона биологии. Он видел, как рушится фундаментальная стена, отделявшая его мир от моего. Потом тишину взорвал сигнал тревоги. Коридор наполнился бегущими людьми в халатах, их голоса перекрывали сирену: «Код красный! Незащищенный контакт! Немедленная изоляция!» Ко мне уже бежали двое санитаров в защитных костюмах, их лица за масками были искажены паникой, но я не могла отвести глаз от Нетейама. Он, подчинившись инстинкту, отступил на шаг назад, в безопасную зону отсека, но его взгляд всё ещё держал меня. В последний момент, прежде чем меня грубо схватили за руки и потащили назад, в глубину лаборатории, я увидела, как его губы беззвучно сложились в одно слово. Не звук, а форма. Возможно, это было просто «как?». А возможно, что-то другое. Двери шлюза с грохотом захлопнулись, отсекая зелень, солнечный свет и три потрясённых силуэта. Меня снова втолкнули в карантин, но теперь уже не в обычный, а в модуль высшего уровня изоляции. Датчики гудели, щупальца аппаратов протягивались ко мне, но я почти не чувствовала их прикосновений. Все мои мысли сосредоточились на одном, невероятном, невозможном факте: Я дышу. Я дышу их воздухом.