ГЛАВА ПЯТАЯ:Раскрытия тайны

Зайдя на кухню, я встретил знакомые лица и запах — не плова, а тяжёлого кофе и молчания. Рашид возился у плиты, Чед что-то жарил с риском поджечь ангар. А в углу, за столом, сидел Йохан. Сидел не просто мрачным — от него исходила чёрная магия под названием «что-то не так». Будто его внутренний немецкий порядок дал трещину, и через неё сочилась серая, беззвучная пустота. Я подошел к нему, хрустя половицей под сапогом. — Живой? Он что-то «букнул» — не слово, а сдавленный стон, звук, который делает человек, когда у него внутри всё обрушилось, а кричать нельзя. Ноутбук перед ним был открыт, и на экране горел чат. Я успел увидеть имя: Лена. И последнее её сообщение, ещё не закрытое: Lena: Es tut mir leid, Johannes. Ich kann nicht mehr warten. Es ist vorbei. Ниже — его ответ, один-единственный, сухой и безжизненный: «Verstanden.» («Понял.») Он резко захлопнул крышку ноутбука, будто хоронил что-то живое. — Не твоё дело, — сказал он глухо, не глядя на меня. — Лучше бы закончил отчёт и зуб починил. Йохан встал, забрал ноутбук и ушёл, не оборачиваясь. Его шаги были слишком ровными, слишком правильными — как у робота, у которого отключили душу. Пак, сидевший неподалёку с чашкой зелёного чая, молча поднялся и пошёл за ним. Ну шпион, сто процентов. Но сегодня даже эта мысль не вызвала во мне привычной едкой усмешки. Я подошёл к Рашиду. — Плова мне. И что-нибудь Йохану. Грустит. — Девушка бросила, — тихо сказал Рашид, не спрашивая лишнего, накладывая мне в тарелку. — Звонила вчера. Говорила по-немецки, но по голосу всё ясно. Подростковая любовь. Я усмехнулся, хотя у самого что-то ёкнуло в груди — глухо и неприятно, как отзвук старой боли. Зуб ныл огненно, напоминая о собственной хрупкости. — Давай ему плов, — кивнул я. — Пусть хоть ест, пока мир рушится. Рашид накрыл вторую тарелку, положил сверху ломоть лепёшки. — Отнесишь? — Отнесу, — сказал я, беря обе тарелки. — А там посмотрим. --- Я вышел из столовой и двинулся по длинному, стерильному коридору. Мимо одинаковых, безликих дверей — ангар-общежитие, клетки для прирученных зверей. Дверь Йохана была не заперта. Я вошёл внутрь. Он лежал на койке, уставившись в потолок. Лица в нём не было — будто кто-то вынул основу, оставив только оболочку, выглаженную форму и пустоту внутри. На тумбочке рядом стояла фотография в простой рамке: Йохан, лет на пять моложе, и блондинка с ясными, светлыми глазами. Снято на фоне зелёных холмов — Бавария, наверное. Оба улыбались. По-настоящему. Без этой вечной напряжённости, без этой брони. Он почуял моё присутствие, повернул голову. Взгляд был пустым, выгоревшим. Потом отвернулся обратно к стене. — Чего надо? — пробурчал он с ещё более недовольным голосом, в котором теперь не было даже раздражения — одна лишь серая, беспросветная усталость. Я поставил тарелку с пловом на тумбочку рядом с фотографией. Пар поднимался тонкой струйкой, упираясь в стекло рамки, запотевая улыбку той девушки. — Ну, во-первых, надо поесть, — сказал я, кивнув на тарелку. — Во-вторых, тебе надо выговориться. Я готов слушать. — Иди в жопу, — отозвался он в стену, голос приглушённый тканью матраса. — Вот, молодец. Уже неплохо ответил. Огонь пошёл, а не сопли. Он резко перевернулся, сел на кровати. Глаза блестели не от слёз — от гнева. Настоящего, живого. Уже лучше, чем пустота. — Ты хоть понимаешь, что происходит? — прошипел он. — Что я чувствую? Я прислонился к косяку, скрестив руки. — Неа. Я не ясновидящий. И не психолог с дипломом. Но я понимаю, когда человек тонет. И иногда достаточно просто плюнуть в его сторону, чтобы он начал грести. Он смотрел на меня, сжав кулаки. Потом взгляд упал на фотографию, и что-то в нём надломилось. Он не заплакал. Он просто закрыл лицо руками, будто пытаясь стереть с себя всё — и боль, и этот день, и самого себя. — А ещё я понимаю, что через три… Кулак прилетел в челюсть. Быстро. Твёрдо. Немец всё-таки учился бить — не как уличный боец, а как солдат: коротко, точно, в цель. Я отшатнулся, провёл рукой по подбородку. Зуб, и так треснувший, отозвался огненной волной. Хорошо. Я ждал этого. — Успокоился? — спросил я, выпрямляясь. Он стоял, тяжело дыша, сжатые кулаки дрожали. Но в глазах уже не было слепой ярости — только опустошённая ясность. — Теперь есть два варианта, — продолжил я, вытирая кровь с уголка рта. — Либо ты задержишь это внутри и сгниёшь, как та тушёнка в моём старом БТРе. Либо расскажешь мне. И будет хотя бы… спокойнее. Не легче. Но спокойнее. Он сломался. Не с рыданием, а с тихим, глубоким выдохом, после которого из человека будто выпустили весь воздух. — Она ждала три года, — начал он, голос сорванный, без интонаций. — А я… я всё откладывал. Говорил «после следующей миссии», «после повышения», «когда всё устаканится»… А она хотела просто жизни. Дома. Не телефонных разговоров раз в месяц. — Хотя бы сказал «молодец» и на этом, — пробормотал он уже в пол, словно оправдываясь перед кем-то невидимым. — А теперь слушай, — я говорил, уже не обращая внимания на возможные удары. — Если она не дождалась, если не понимала — то одно из двух: либо это длилось несколько столетий, либо она не та. И я уверен, что не то чтобы любила она тебя. Любила бы — прождала бы и десять, и в ад за тобой бы полезла. А раз не дождалась — значит, уже не твоя. Или никогда не была. Он швырнул в меня подушку. Слабо, без веры. — Заткнись, — прошипел Йохан, но в его голосе уже не было силы. Была усталость. Та самая, когда уже не можешь даже злиться. — И ты не прав, — добавил я, садясь на пол спиной к стене. — Не ты один виноват. Она тоже. Любовь — это не ожидание. Это движение. А вы оба стояли на месте. Ты — здесь. Она — там. И в итоге разошлись в тишине. Так и надо забыть. Не потому что не больно. А потому что иначе сожрёт. И тогда ты станешь бесполезен не только ей, но и здесь. А здесь, между прочим, от тебя ещё жизнь других может зависеть. Так что выбери — гнить или жить. Даже если жить — больно. — Лучше гнить, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся глубина его немецкого, идеально организованного отчаяния. И тут я взорвался. По-настоящему. — Ладно, ладно! Слушай сюда меня! Ты — слабак? Нет! Ты — урод? Нет! Ты — тупой? Нет! А знаешь, что если ты идиот не видишь, я скажу тебе: ты не тот, кто будет один. У тебя не тот характер, чтобы остаться одному. Да вот та же Софи — ты видел, как она на тебя смотрит? Я сделал паузу, давая словам врезаться в его броню, как штурмовой отряд. — Ты просто не туда смотришь! Ты пялишься в экран, в старые фотки, в ушедшую тень, а вокруг тебя люди. Живые. Которые даже в этом аду умудряются быть рядом. И один из них — я, ебанутый русский, который вместо того чтобы зуб лечить, тут с тобой в душной комнате сидит и слушает твою нытьё о потерянной любви! Понимаешь? Может, пора глаза открыть, фашист? Йохан посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел — впервые за весь разговор. В его глазах что-то дрогнуло, побежали трещины по ледяному панцирю. — Как Софи смотрит на меня? — спросил он тихо, будто проверяя, не ослышался. Идиот, подумал я, но уже без злости. — Вот именно. Не видишь. Она даже со мной, когда говорила, что-то прошептывала: «Как бы сделал Йохан?». А ты помнишь задание в Нигерии? Так она вошла последней в вертолёт потому, что боялась, что ты не войдёшь. Он медленно сел на кровати, лицо начало менять выражение — от пустоты к недоверию, от недоверия к медленному, тяжёлому осознанию. — Да даже тогда я перехватывал её разговор, — продолжил я, добивая. — Она орала на Клайна, что помогать забирать нас четверых Йохан не поедет. Цитирую дословно: «У него рана в области левой руки! Я не прошу не тебе, не жене, не никому — если он умрёт!» Я выдержал паузу. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как гудит вентиляция где-то в стенах. — Понимаешь теперь? Ты тут ноешь про какую-то Лену, которая уже вышла замуж за архитектора и ждёт ребёнка, а тут, в трёх метрах от тебя, женщина готова рвать глотку начальству, лишь бы ты не полез под пули со сломанной рукой. Потому что для неё ты — не строчка в уставе. Ты — живой. И нужный. Йохан сидел неподвижно, будто его заморозили. Глаза были широко открыты, в них мелькали отблески экрана ноутбука, улыбка на фотографии, мои слова. Он смотрел куда-то внутрь себя, перематывая моменты, взгляды, случайные фразы Софи. Всё, что раньше казалось нейтральным, служебным, теперь обретало другой, глубокий и тревожный смысл. — Она… — начал он и замолчал, будто боялся произнести это вслух, сломать хрупкую реальность, которая вдруг выстроилась перед ним. — Она никогда не говорила. Ни намёка. — Потому что ты был занят, — сказал я грубо, но уже без злости. — Потому что ты смотрел в прошлое, а не вокруг. А она — снайпер. Она ждёт. Выбирает момент. Но даже у снайпера есть предел терпения. И, судя по всему, она его уже перешла. Молча. Он провёл рукой по лицу, будто стирая с него пелену, усталость, весь этот тяжёлый день. — Что мне делать? — спросил он, и в его голосе не было уже ни вызова, ни отчаяния. Была растерянность. Человеческая, простая, уязвимая. — Для начала — доесть плов, пока Рашид не пришёл и не выебал мозг за то, что еда пропадает, — сказал я, вставая и чувствуя, как ноют и челюсть, и плечо. — Потом — посмотреть ей в глаза. Не как на сослуживицу. А как на человека, который за тебя переживает. А там… жизнь покажет. Обычно она показывает что-то более интересное, чем уставы и расписания. Я уже повернулся к двери, когда он тихо, но чётко сказал: — Спасибо, Женя. — Не за что, фашист, — бросил я через плечо, уже выходя в коридор. — Теперь, если можно, я пойду искать обезболивающее. Твой кулак — говно, но зуб болит так, будто его пытали. Я вышел, оставив дверь приоткрытой. За спиной услышал, как он медленно открывает тарелку, как ложка звякает о фарфор. Первый звук, который не был звуком разрушения. --- На кухне Рашид посмотрел на меня, на мою разбитую губу, на лицо, искажённое зубной болью, и мудро, молча покачал головой. Он протянул мне кусок льда, завёрнутый в чистую тряпку. — Ну что, полегчало немцу? — Пока не знаю, — сказал я, прижимая холод к щеке. — Но он хотя бы начал есть. А это уже что-то. — Это начало, — кивнул Рашид. — Иногда, чтобы выжить, надо сначала просто поесть. Всё остальное — потом. Я прислонился к стене, закрыл глаза. В ушах ещё стоял голос Йохана: «Как Софи смотрит на меня?» В нём было не просто удивление. Была первая, робкая надежда. Та, что пробивается сквозь асфальт отчаяния. Где-то вдалеке, за стенами «Аккорда», гудел вертолёт, готовящийся к ночному вылету. Где-то в моей камере ждал планшет с неотвеченным сообщением от Алисы — от того единственного человека, который видел во мне не призрака и не оружие, а просто Женю. А здесь и сейчас — болел зуб, ныло плечо, и в воздухе висело странное, тихое ощущение, что что-то сдвинулось. Не глобально. Не по-геройски. Но сдвинулось. И, чёрт возьми, иногда этого достаточно. Чтобы продолжить жить. Даже в цирке. Особенно в цирке.