Часть 1. Знакомство и первая "практика"

Ребекка была неутомимым ребенком. Пока сверстницы играли в куклы, а мальчишки гоняли мяч, она с упоением смотрела ужастики, детективы и триллеры, которые крутили по телевизору до глубокой ночи. Её фаворитами были «Молчание ягнят», «Семь», «Подозрительные лица» и классические слэшеры вроде «Крика». Но больше всего её завораживали не кровавые сцены, а процесс расследования — танец умов, где преступник и следователь вели свою смертельную партию. Она могла часами сидеть с блокнотом, пытаясь вычислить убийцу раньше героев на экране, и частенько ей это удавалось. Её мама, устав бороться с дочкиной «неженской» страстью, однажды вздохнула и сказала: «Что ж, Ребекка, похоже, когда ты вырастешь, ты станешь либо криминалистом, либо детективом. Только обещай не приносить домой улики в банках». Ребекка восприняла это не как упрёк, а как благословение. Её друг Эдди, живший на соседней улице, разделял её странное увлечение. Они выросли на расследованиях: то «пропажу» садового гнома соседа Джонсона разыскивали, составляя карту местности и брав «показания» у местных котов, то «кровавое убийство» куклы Барби инсценировали, используя кетчуп и акварельные краски. Других детей они пугали. Запах «крови» (смесь кетчупа, воды и пищевого красителя) и серьёзные лица маленьких «следователей» заставляли ровесников обходить их песочницу десятой дорогой. «Чокнутые», «странные», «жуткие» — это были самые частые эпитеты в их адрес. Но Ребекке и Эдди было всё равно. Их мир был наполнен загадками, которые нужно было разгадать, и следами, которые нужно было прочесть. Так и прошло их детство в Чикаго, среди бесконечных игр в сыщиков и вечеров у телевизора с блокнотом в руках. 1995 год. Закончив школу с блестящими оценками по химии и биологии, они без колебаний подали документы на факультет криминалистики. Их выбор пал на университет в Хоукинсе. Говорили, что там преподают лучшие молодые умы Америки, практикующие специалисты, а сам город, несмотря на провинциальность, имел в своей истории несколько громких, запутанных дел, что сулило интересную практику. Переезд был авантюрой. Чикаго остался позади, за окном автобуса мелькали бесконечные леса Индианы, а затем и сам Хоукинс — сонный, зелёный, пахнущий влажной землёй и опавшими листьями. Городок показался им декорацией к одному из тех фильмов, где тишина обманчива, а под спокойной поверхностью скрываются тёмные тайны. Общежитие университета было старым кирпичным зданием с длинными, слабо освещёнными коридорами. Их комнаты оказались через стенку друг от друга. Комната Ребекки была маленькой, с одним узким окном, выходящим на университетский парк. Они с Эдди за пару часов расставили свои нехитрые пожитки: книги по криминалистике и судебной медицине, папки с вырезками о знаменитых делах, плакат с Шерлоком Холмсом у Ребекки и с персонажами «Секретных материалов» у Эдди. Ну что, Шарп, готовишься к встрече с местными светилами? — спросил Эдди, развалившись на её кровати и глядя, как она вешает на стену расписание. — Больше, чем готова, — ответила она, пытаясь скрыть дрожь нетерпения в голосе. — Завтра первая лекция. Введение в криминалистику. Ведут… — она провела пальцем по бумаге, — профессор Стивен Харрингтон. Смотри, примечание: «действующий старший криминалист полиции Хоукинса». Эдди присвистнул. — Настоящий практик. Интересно, расскажет ли что-то стоящее, кроме скучной теории. — Он должен, — уверенно сказала Ребекка. — Иначе зачем нам всё это? — Она кивнула на свои книги. За окном сгущались сумерки. Где-то вдалеке, за лесом, завыла сирена. Обычный звук для любого города. Но здесь, в этом тихом Хоукинсе, он прозвучал как первый аккорд ещё не начавшейся симфонии. Ребекка не знала тогда, что эта симфония будет написана кровью, а дирижировать ею будет человек, с которым она мечтала сначала пройти три года лекций и практик, а затем работать бок о бок. Первые пару недель Ребекка вместе с Эдди спокойно ходили на лекции, которые были очень скучными. Много вводных лекций, пар, где изучали то, что уже так все знали, несмотря на то, что это был спецкурс, то есть новая группа студентов, которая обучалась по особой углублённой программе по узкой специализации. Но без теории не познать и практику, постоянно твердила себе Ребекка и подначивала Эдди больше заниматься домашней работой и писать лекции. За это время на лекциях того самого Стива Харрингтона было также скучно как и на других парах, профессор был поникшим и особого внимания студентам не уделял. Они лишь все познакомились между собой, чтобы в дальнейшем можно было грамотно вести теоретическую и практическую часть учебного процесса. Именно эта мысль и не давала Ребекке покоя. Она приехала в Хоукинс за огнём, за острым умом, за тем самым пронзительным взглядом, который видел то, что скрыто. А вместо этого получила сухое, методичное перелистывание учебников и монотонным голоса сексуального профессора. Профессор Харрингтон был безупречен — и смертельно скучен. Он излагал материал ясно, структурировано, без единой ошибки, но и без единой искры. Без той страсти к расследованию, которую Ребекка чувствовала в себе с детства и слышала о нём из различных газет. — Может, он просто выгорел? — шептала она Эдди на перемене, в отчаянии наблюдая, как Харрингтон бесстрастно пьёт кофе у окна, глядя в пустоту. — Или мы ему неинтересны? Ей хотелось подойти и встряхнуть его. Спросить о реальных делах, о том, как пахнет страх на месте преступления, как отличить инсценировку от импульсивного убийства. Она жаждала практики так, что у неё сводило зубы от этой томящей теоретической жвачки. И это было лишь полбеды. Другой половиной было то, что даже в этом своём «поникшем» состоянии Стив Харрингтон необъяснимо притягивал. Не как преподаватель — как мужчина. Его равнодушие было броней, и Ребекке, к своему ужасу, хотелось найти в ней слабое место. Когда он, наконец, поднимал глаза и медленно обводил ими аудиторию, его взгляд, тяжёлый и оценивающий, заставлял её сердце делать нелепый прыжок. Он был пугающим в своей непроницаемости и притягивающим, как глубокая, тёмная вода, где таится нечто неизведанное. Это смешение чувств — разочарование, любопытство и зарождающееся влечение — пугало её своей иррациональностью. Вечером, закончив всю домашнюю работу она легка спать под мысли, что хочет быть похожим на профессора, чтобы все также постоянно говорили о нём как о крутом профессионале.

***

Он заметил её ещё днём, когда она работала в закусочной, он заходил за кофе. Девушка в нежно-розовом платье, которое трепетало на прохладном ветру. Её чёрные густые волосы, блестящие, как вороново крыло, ослепили его сознание. Он замер, слившись с тенью у газетного киоска, и почувствовал знакомый холодный толчок где-то под рёбрами. Идеальная, — пронеслось в голове. Он знал — это будет следующая жертва — Лора Митчелл, которая сегодня ночью после смены в закусочной вдохнула воздух последний раз. Она работала официанткой в кафе на Мейн-стрит и жила одна в маленькой квартирке на окраине. Он узнал это, проделав свою обычную, отточенную работу: незаметно проследил за ней, узнал расписание, изучил привычки. Лора любила после смены идти пешком через парк, слушая в наушниках Walkman. Это был её последний неосторожный ритуал. Той ночью он ждал её на тропинке, укрытый плащом цвета ночи и плотными кронами дубов. В руках, защищённых тонкими латексными перчатками, он сжимал тряпичный мешочек с хлороформом — быстрый, эффективный. Он слышал её шаги, лёгкие, ритмичные. Видел, как она напевает, погружённая в музыку. Её розовое платье мерцало в темноте, как бледный лепесток. Когда она поравнялась с ним, он вышел из тени бесшумно, как призрак. Одним движением прижал пропитанную тряпку к её лицу, другой рукой обхватив за горло, чтобы заглушить возможный крик. Её тело напряглось, короткая, яростная борьба — отчаянный толчок локтем, глухое всхлипывание под тканью. Затем мышцы обмякли, вес полностью легла на его руки. Он поймал её, как нежный, но неожиданно тяжёлый букет. Он отнёс её глубже в чащу, в заранее выбранное место. Внутри пахло плесенью, пылью и холодной землёй. Он положил её на деревянный стол, который служил ему и алтарём, и лабораторным столом. Зажег газовую лампу. Жёлтый свет выхватил из мрака её лицо, невинное в бессознательном состоянии, и его собственные руки, двигающиеся с клинической точностью. Здесь не было спешки. Здесь был ритуал. Сначала он зафиксировал её конечности мягкими ремнями — не оставляющими характерных следов. Потом достал свой набор: инструменты в стерильных чехлах. Он не был садистом в обычном смысле. Его не возбуждала боль сама по себе. Его влекла системность, абсолютный контроль над жизнью и смертью, возможность запечатлеть момент перехода в чём-то прекрасном и ужасном. Он был художником, а смерть — его краской. Он говорил с ней тихим, ровным голосом, лекторским тоном, будто объяснял сложную тему на семинаре. — Видишь ли, Лора, всё имеет свой узор, — его скальпель описал в воздухе изящную дугу. — Рождение, жизнь, смерть. Но современный мир пытается этот узор запутать, сделать его некрасивым, случайным. Я просто… вношу ясность. Лезвие коснулось кожи. Его движения были экономичны, выверены, лишены лишнего нажима. Он знал анатомию досконально — где крупные сосуды, где нервные узлы. Он создавал свою картину, следя за тем, чтобы каждый надрез был частью большего замысла, симметричного и полного скрытого смысла, понятного только ему. Кровь текла ровными, тёмными ручьями, но он работал аккуратно, стараясь не испачкаться. Его лицо оставалось спокойным, сосредоточенным, лишь в глубине глаз мерцал холодный, почти интеллектуальный восторг. Он не испытывал к ней ненависти или вожделения. Она была объектом. Совершенным материалом. Её розовое платье теперь несло на себе новый, более насыщенный оттенок. Когда картина была завершена, он отступил на шаг, изучая работу. Удовлетворение, глубокое и безэмоциональное, наполнило его. Это был акт чистого творчества. Затем он приступил к уборке. Всё, что могло нести ДНК, было собрано в герметичные пакеты. Он тщательно протёр поверхности, которые мог задеть. Его одежда под плащом была специальной — тёмной, из гладкой синтетики, с которой легко смывались любые следы. Перед уходом он поправил прядь чёрных волос на её лбу. Жест почти нежный. — Спи, — прошептал он. — Ты теперь часть вечного узора. Он вышел, погасив лампу. Ночь поглотила его бесследно. На его лице не было ни волнения, ни раскаяния, лишь лёгкая усталость человека, завершившего сложную работу. Завтра у него была ранняя лекция. Введение в криминалистику для новоприбывших студентов, того самого специального курс, которые уже почти две недели ходили на его лекуии, кто-то с большим желанием, а кто-то с разочарованием Он расскажет им о важности сохранения места преступления нетронутым, о следовых уликах, о психологии преступника. И никто, абсолютно никто не увидит в его спокойных, уверенных глазах отблеск того жёлтого света из сторожки. А Лора Митчелл осталась лежать в темноте, став ещё одной жертвой, ещё одной загадкой для полиции Хоукинса. И первой ниточкой в расследовании, которое невольно начнёт блестящая студентка, чей путь уже пересёкся с путём её учителя — и её будущего охотника.

***

Его метод был частью манифеста. Послания, которое он вкладывал в каждый свой «проект». Смерть Лоры Митчелл была лишь первым актом. Стив не избавлялся от жертв сразу. Он давал городу неделю. Неделю агонии, бесплодных поисков, панических заголовков в газетах и сводок новостей. Он наблюдал за этим со спокойной отстранённостью учёного, фиксируя реакции системы: как полиция мечется, расширяя и сужая круг поисков, как журналисты строят нелепые теории, как обыватели запирают двери на лишний замок. И он сам был частью этого процесса на службе в полиции, забавно было искать «самого себя». Эта неделя была его временем для высшего пилотажа. Тело, хранящееся в специально оборудованном холодильном контейнере в его тайнике, ждало своего триумфального появления. Тайник был его детищем, созданным годами. Не подвал и не сарай. А заброшенная, давно осушенная канализационная насосная станция на самой окраине города, доступ к которой был через скрытый люк в густом подлеске. Внутри — стерильный порядок лаборатории. Холодильные камеры, стол для предварительной подготовки, химикаты для консервации, если потребуется, и целый арсенал инструментов. Он всё предусмотрел. Работая в системе, он знал все её слабые места, все стандартные протоколы обыска. Это место никогда не значилось ни на одной муниципальной карте последних двадцати лет. Через неделю, когда первоначальный накал поисков спадал, а полиция начинала склоняться к версии о побеге или несчастном случае, он действовал. Его выбор места был не случайностью, а финальным штрихом в портрете жертвы, язвительной насмешкой над обществом. Для Лоры, девушки в нежно-розовом, чья жизнь, как он предположил, была довольно скучна, он выбрал карусель в старом парке развлечений «Хоукинс-Глоу». Место, которое должно было олицетворять детскую невинность и радость. Ночью, когда парк был мёртв и охранялся лишь одним спящим сторожем, он пронёс тело, одетое в то самое, теперь тщательно выстиранное и отглаженное розовое платье, к центру площадки. Он усадил Лору на позолоченную лошадку, её руки элегантно обхватывали шею животного, голова была чуть склонена, будто в глубоком сне. Он поправил складки платья, вложил в её холодные пальцы талончик на бесплатный проезд, найденный у неё в сумочке. Сцену он подсветил фонариком, проверив ракурсы. Получилось сюрреалистично, красиво и леденяще душно. Уходя, он запустил карусель. Под тревожную, ускоренную механическую музыку она начала свой бесконечный мертвый круг. Обнаружили её на рассвете, когда уборщица пришла в парк. Женщина выла так, что её крик разбудил даже сторожа в дальнем конце парка. К тому времени, как прибыла полиция, карусель остановилась. Лора Митчелл, «пропавшая официантка», вернулась в город, став его самым жутким аттракционом. Новость ворвалась в университетскую среду как ураган. Ребекка и Эдди застыли перед маленьким телевизором в холле общежития, где репортёр с дрожью в голосе описывал «кощунственную и богохульную» находку. — Это он, — прошептал Эдди, бледный. — Тот самый, «Призрачный маньяк». Газеты говорят, он так всегда делает. Находит и… выставляет напоказ. Ребекка молчала, впитывая детали. Карусель. Розовое платье. Поза. Это был не просто акт насилия. Это был… перформанс. Сообщение. Преступник мыслил образами, символами. Он был артистичен. И безмерно уверен в себе. На лекции в тот день царила гнетущая атмосфера. Студенты перешёптывались, бросали тревожные взгляды на окна. И только один человек в аудитории сохранял ледяное спокойствие. Стив Харрингтон. Он вошёл, как обычно, собранный, в идеально сидящем твидовом пиджаке. Его взгляд скользнул по перепуганным лицам и остановился на доске. — Я вижу, текущие события отвлекли вас от теории, — начал он, и его голос, ровный и звучный, заставил аудиторию замолчать. — Что ж. Давайте использовать это. Преступление в парке «Глоу». Что, с точки зрения криминалистики, является здесь наиболее значимой уликой? Он обвёл аудиторию взглядом. Несколько рук неуверенно поднялось. Он кивнул на Ребекку. — Мисс Шарп? Она вздрогнула, почувствовав на себе тяжесть его внимания. — Место, профессор. Выбор места не случаен. Это публичная, символическая локация. Преступник не просто избавляется от тела. Он его презентует. Это часть его нарратива. Харрингтон едва заметно улыбнулся, уголок его рта дрогнул вверх. — Хорошо. «Нарратив». Вы говорите о коммуникации. Преступник общается с нами. С полицией, с городом. Что он хочет сказать, выбирая карусель? — Насмешку, — выпалил Эдди с места. — Или… ностальгию? Может, он что-то связывает с детством? — Или он пытается обесценить саму жизнь, превратив её в пародию, дешёвый аттракцион, — добавила Ребекка, её ум лихорадочно работал. — Он демонстрирует абсолютный контроль. Не только над жертвой, но и над пространством, над нашими эмоциями. Харрингтон слушал, слегка склонив голову. В его глазах светился тот самый холодный, интеллектуальный интерес. — Блестяще, — сказал он наконец. — Вы оба правы. Но забываете одну ключевую деталь практической работы. Всё это — психология, интерпретация. А что насчёт материального? Что оставил он, а не его идея? Он повернулся к доске и начал писать: «Ограниченный доступ к месту установки. Знание расписания охраны. Физическая сила для транспортировки. Транспортное средство. Отсутствие следов борьбы на месте обнаружения. Значит, тело было подготовлено где-то ещё. Где?» Ребекка замерла, глядя на его широкую спину, на уверенные движения руки с мелом. Он говорил о деле так, будто разбирал абстрактную задачу. Без тени личного, без ужаса. И в этой профессиональной отстранённости было что-то… пугающе совершенное. Он знал ответы. Он знал, как думает преступник. Потому что лучший способ поймать зверя — мыслить, как он? Или потому, что ты и есть зверь, который учит других, как на себя охотиться? Лекция закончилась. Стив собрал бумаги, кивнул аудитории и вышел. Его шаги отдавались в коридоре чёткими, размеренными ударами. Ребекка смотрела на пустую доску, испещрённую его точным почерком. Среди формул и терминов её мысленным взором стояла та самая карусель, описанная в новостях. И почему-то ей казалось, что профессор Харрингтон видел её не в репортаже, а своими глазами. Во всех леденящих деталях. Гениальность или что-то большее? Но эти мысли она сразу отбросила прочь. Конечно, он просто гениальный в теории и практике. Ему было всего тридцать пять, но он уже был профессором и практикующим экспертом в полиции. Его карьера казалась выточенной из гранита — безупречной и несокрушимой. Она восхищалась им. Не только умом, но и… всем остальным. Его широкая спина, казалось, несла невидимый груз знаний и тайн. Глубокие, аналитические глаза, которые видели сквозь ложь и могли, как ей вдруг пришло в голову, видеть сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в душу. Она ловила себя на том, что задумывается, как эти пальцы, уверенно держащие мел, могли бы прикоснуться не к доске, а к…...... Ребекка резко встряхнула головой, чувствуя, как по щекам разливается краска. Она желала большего? Большего, чем просто походить на своего учителя? Эти мысли были опасны и непрофессиональны. Они делали ее уязвимой. А криминалист не может позволить себе быть уязвимым. В ту ночь, измотанная внутренней борьбой и скучными конспектами, она заснула тяжело, её сны были беспокойным калейдоскопом учебных страниц и парных глаз, холодно наблюдавших за ней из темноты. Она не знала, что в это самое время профессор, чье внимание она тщетно пыталась привлечь днём, скинул с себя маску усталого академика, как струсившую кожу. Ночь была его истинной стихией. В своём «тайном святилище» — бывшей насосной станции — он не был поникшим. Он был сосредоточен, точен, полным хозяином своего искусства. Перед ним лежала новая «заготовка» — молодая женщина по имени Кира Джейкобс, библиотекарь, пропавшая три дня назад. Её время пришло. Хлороформ, транспортировка, подготовка. Всё было сделано с привычной клинической аккуратностью. Но на сей раз его творческий замысел был иным, более дерзким. Он думал об университете. О скучающих лицах студентов. О тупой, предсказуемой системе. Им нужна практика? Что ж, он даст им практику. Самый наглядный учебный материал. Он работал над Кирой долго, тщательно, превращая её тело в идеальный, жуткий экспонат. Его движения были лишены суеты, каждый надрез, каждый штрих был частью продуманной композиции. Он говорил с ней, как всегда, тихим, лекторским тоном, комментируя свои действия. — Видишь ли, большинство людей не ценит анатомию. Они видят кожу, волосы, черты. Но истинная красота — в структуре. В симметрии. В том, что скрыто. Я просто… вношу ясность. Когда работа была завершена, он упаковал «экспонат» в специальный герметичный контейнер. План созрел у него неделю назад. Кабинет биологии на втором этаже главного корпуса. Там были шкафы с заспиртованными образцами, скелеты, муляжи. Идеальное место для новой демонстрации. Под покровом ночи, используя свои служебные ключи и безупречное знание расписаний обхода охраны, он пронёс контейнер в здание. Кабинет биологии встретил его запахом формалина и пыли. Он вынул тело Киры и, облачив его в белый лабораторный халат, усадил за стол у окна, среди разложенных учебных пособий. Вложил в её руки пинцет и препаровальную иглу. Придал лицу задумчивое, «научное» выражение. Поставил перед ней на стол небольшую табличку, отпечатанную на старой пишущей машинке: «Образец № 7. Анатомия тишины». Он отступил на шаг, окинул сцену взглядом. Полная интеграция. Завтра утром какой-нибудь прилежный студент или сам профессор биологии откроет дверь… и крик разорвёт скучную академическую тишину. Он почти физически ощущал грядущую волну ужаса, непонимания, паники. Это была его лекция. Самая наглядная. О хрупкости жизни, о театральности смерти, о том, что монстр может ходить среди них, носить твидовый пиджак и знать все ответы. Вернувшись на насосную станцию, он тщательно очистился, уничтожил все следы, сменил одежду. Через несколько часов ему предстояло вести семинар по судебной медицине. Он лёг спать, и его сон был ровным и безмятежным. А Ребекка, в своей комнате в общежитии, ворочалась во сне, не подозревая, что завтрашний день начнётся не со скучной лекции, а с леденящего кровь открытия, которое навсегда изменит её восприятие университета, криминалистики и того самого равнодушного профессора, чей спокойный голос будет разбирать это «происшествие» со всей бесстрастной точностью учёного. Симфония, дирижируемая им, готовилась к своему следующему, оглушительному аккорду прямо в сердце их общего мира. На следующее утро университет проснулся от крика. Его, леденящий и полный чистого, животного ужаса, пронесся по коридорам главного корпуса около восьми утра. Ребекка как раз переступала порог здания с Эдди, и они замерли, обменявшись мгновенным понимающим взглядом. Что-то случилось. Снова. Толпа студентов и преподавателей уже клубилась у дверей кабинета биологии №214. Оттуда пахло формалином и чем-то еще, сладковатым и металлическим, что Ребекка узнала бы даже с закрытыми глазами — запах свежей крови, смешанный с химикатами. Через головы она увидела бледное, перекошенное лицо профессора биологии, мистера Дугласа, который, шатаясь, выбрался из кабинета и, прислонившись к стене, закрыл лицо руками. — Вызовите полицию… и Харрингтона, — хрипло произнес он. — Боже всемогущий… вызовите Харрингтона. Имя прозвучало как заклинание. И как приговор. Полиция оцепила коридор. Студентов разогнали, но Ребекка с Эдди затерялись в толпе у лестницы, откуда был виден вход в кабинет. Они увидели, как первым прибыл именно он. Стив Харрингтон. Его лицо было привычно спокойным, но в его движениях читалась собранная, стремительная энергия, которой она раньше в нем не видела. Он коротко поговорил с офицером, кивнул, натянул латексные перчатки и исчез в дверях кабинета. — Прямо здесь, — прошептал Эдди. Его голос дрожал от смешения ужаса и болезненного возбуждения. — Прямо в нашем корпусе. Он что, совсем спятил? — Он не «спятил», — тихо ответила Ребекка, не отрывая глаз от двери. — Он демонстрирует власть. Ему тесно в парках и на окраинах. Он пришел сюда, в святая святых, чтобы показать, что может быть везде. Даже здесь. Внутри у нее все сжималось в холодный, тугой узел. Страх? Да. Но и жгучее, почти неприличное любопытство. Что он там видит? Что думает? Как, черт возьми, преступник смог это провернуть? Через сорок минут Харрингтон вышел. Его пиджак был снят, рукава рубашки закатаны. Он что-то говорил следователю, и его профиль в слабом свете коридорных ламп казался высеченным из мрамора — жестким и неумолимым. Вдруг он поднял голову и его взгляд, сканирующий толпу, на секунду зацепился за Ребекку. Не с удивлением, а скорее с… ожиданием? Словно он искал именно ее. Он едва заметно кивнул в ее сторону, потом отвернулся, продолжая разговор. — Кажется, он тебя заметил, — сказал Эдди. — Заметил, — согласилась Ребекка, чувствуя, как под этим взглядом по ее спине пробежал холодок. Это был не взгляд преподавателя на студентку. Это был взгляд хищника, оценивающего… что? Угрозу? Или интересный объект? На лекции, которая, к удивлению всех, не была отменена, Харрингтон появился в свежей рубашке. Тема была запланирована другая, но он отклонился от плана. — Как я полагаю, все в курсе событий этого утра, — начал он, опершись о кафедру. Его голос был низким и властным. — Эмоции — плохой советчик в нашей профессии. Шок, отвращение — это то, что чувствуют обыватели. Мы же должны видеть структуру. Логику. Ошибки. Он начал разбирать «инцидент» так, будто это было учебное задание. Говорил о несанкционированном доступе, о знании распорядка дня уборщиц и охраны, о времени, необходимом для «подготовки объекта». Он не называл ее телом. Объект. Его терминология была стерильна. — Преступник, — произнес Харрингтон, и его взгляд снова скользнул по аудитории, — обладает информацией о внутренних процессах университета. Он уверен в себе настолько, что играет на нашем поле. Это вызов. Лично мне. И, расширительно, вам. Всем, кто считает, что понимает, как работает преступный ум. Его слова повисли в гробовой тишине. Ребекка чувствовала, как ее ладони становятся влажными. Вызов. Лично мне. Он говорил это с каменным лицом, но в его глазах был тот самый холодный огонь, который она мельком видела раньше. Азарт? Нет, что-то более глубокое. Собственность. После лекции он задержал ее взглядом у выхода. — Мисс Шарп, зайдите ко мне в кабинет через пятнадцать минут. И возьмите с собой Мансона. Ваши вчерашние соображения были… не лишены проницательности. Когда они вышли в коридор, Эдди выдохнул. — Черт, Шарп, он что, хочет сделать нас своими ассистентами по делу о маньяке? — Не знаю, — честно ответила Ребекка. Сердце бешено колотилось. — Но он что-то задумал. Кабинет Харрингтона был таким же безупречным, как и он сам: книги по криминалистике и психологии в идеальном порядке, чистый стол, компьютер. Запах кофе и старой бумаги. Он предложил им сесть. — События принимают интересный оборот, — сказал он, откинувшись в кресле. Его пальцы сложились домиком. — Полиция, разумеется, работает. Но взгляд изнутри, свежий, не замыленный… может быть полезен. Вы двое показали способность мыслить нестандартно. Я хочу, чтобы вы проанализировали оба последних случая — парк и университет. Неофициально. Как учебное упражнение. Ребекка почувствовала прилив гордости, немедленно отравленный ядом сомнения. Он приближал их к делу. К своему делу? Или это была ловушка? Проверка? — Почему мы, профессор? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы всего лишь первокурсники. Харрингтон улыбнулся. Это была не теплая улыбка, а скорее щель во льду. — Потому что вы еще не научились не видеть очевидного. И потому, — он сделал паузу, и его взгляд утяжелился, стал проникающим, — что я вижу в вас амбиции, мисс Шарп. Жажду докопаться до сути. Даже если эта суть окажется неприглядной. Даже если она окажется опасной. В этих словах была и похвала, и предупреждение. И что-то еще. Вызов, брошенный лично ей. Выйдя из кабинета, они молча шли по коридору. — Что-то тут не так, — наконец выдавил Эдди. — Он ведет себя… странно. Слишком вовлеченно. Или слишком отстраненно? Черт, я уже запутался. — Он вовлечен, потому что это его работа, — сказала Ребекка, но голос звучал неуверенно. — И потому что маньяк бросил вызов лично ему. В глубине души шевельнулся другой, ужасный вопрос: а что, если вызов бросил не маньяк профессору, а профессор — самому себе? Играя в кошки-мышки с целым городом, включая ее. Той ночью она снова не могла заснуть. Перед глазами стояли два образа: Харрингтон у доски, строгий и безупречный учитель. И Харрингтон в дверях кабинета биологии — сосредоточенный, почти ликующий охотник, вступающий на территорию, залитую кровью.