Часть 2. Грани притяжения

Утро началось с густого запаха кофе и тревожного гудения голосов в столовой общежития. Ребекка проснулась раньше будильника — сон был беспокойным, обрывистым, будто её сознание и во тьме продолжало раскладывать по полочкам вчерашние события. Она встала, подошла к узкому окну. Университетский парк был окутан предрассветной дымкой, серой и безжизненной. Где-то там, среди деревьев, всего несколько дней назад исчезла Лора Митчелл. А теперь — Кира Джейкобс, чье тело превратили в леденящий душу экспонат прямо в стенах их учебного заведения. Она надела строгий брючный костюм тёмно-синего цвета — не для красоты, а для брони. Пиджак с чёткими линиями, прямая юбка, белая блуза без намёка на декольте. Волосы, чёрные и густые, она затянула в тугой высокий хвост, обнажив шею и скулы. Минимум макияжа — лишь немного тона, чтобы скрыть тени под глазами, и бесцветный бальзам на губы. Но даже так, в этой почти аскетичной строгости, она выделялась. Не броской красотой, а чем-то иным — внутренней собранностью, острым, изучающим взглядом, который скользил по миру, ища трещины в привычной картине. Эдди ждал её уже на первом этаже, у дверей, ведущих в парк. Он нервно теребил ремешок своего потрёпанного рюкзака. — Приготовилась к великому сыскному подвигу? — спросил он, но в голосе не было обычной иронии, лишь напряжённая усталость. — Приготовилась слушать, смотреть и не делать поспешных выводов, — ответила Ребекка, поправляя ремешок своей сумки через плечо. Внутри лежали блокнот, несколько ручек, диктофон и папка с вырезками о предыдущих жертвах «Призрачного маньяка», которые она успела собрать за ночь. — Идём. Он ждёт. Кабинет Харрингтона находился на третьем этаже главного корпуса, в крыле, где располагались кафедры криминалистики и судебной медицины. Коридор здесь был тише, пахло старыми книгами, половым воском и слабым, но въедливым запахом формалина, доносившимся из лабораторий. Ребекка невольно задержала дыхание, проходя мимо двери с табличкой «Кабинет биологии №214» на втором этаже. Её теперь опечатали жёлтой полицейской лентой, но через стеклянную вставку в двери было видно пустое, вычищенное пространство. Словно призрак уже ушёл, оставив после себя лишь холод и тишину. Дверь в кабинет Харрингтона была приоткрыта. Он сидел за столом, склонившись над какими-то фотографиями. На этот раз на нём не было пиджака — только тёмно-серая рубашка с закатанными до локтей рукавами. При их появлении он поднял голову, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно перешёл с Эдди на Ребекку. Она почувствовала, как под этим взглядом по спине пробегает холодок, но не опустила глаза. — Входите, — сказал он, отодвигая фотографии в сторону. — Закройте дверь. Они вошли, сели на два стула перед массивным дубовым столом. В кабинете было тихо, лишь тикали настенные часы в форме старинного секстанта. — Прежде чем я дам вам доступ к материалам, — начал Харрингтон, сложив пальцы домиком, — я хочу понять ваш подход. Мисс Шарп, мистер Мэнсон. Допустим, вы — первые следователи на месте в парке «Глоу». Что вы делаете в первую минуту? Не теоретизируйте. Действуйте. Ребекка обменялась взглядом с Эдди. Это был тест. — Изолирую место обнаружения, — быстро сказал Эдди. — Никого не подпускать, даже полицейских, пока не будет сделан первоначальный осмотр. Вызвать криминалистов и мобильную лабораторию. — Хорошо. Стандартно. А вы, мисс Шарп? Ребекка сделала паузу, собирая мысли. — Я бы не подходила к телу сразу, — сказала она тихо. — Сначала — периметр. Стоять на месте и смотреть. Не на жертву, а на всё вокруг. На состояние земли, на возможные следы подхода, на мусор, на положение веток. На то, что не вписывается в картину «красивого» расположения тела. Маньяк выставил её, как куклу. Но чтобы это сделать, он должен был действовать здесь, вокруг. Он не призрак. Он оставил следы. Пусть неявные. Их и нужно искать в первую очередь — до того, как толпа полицейских всё затопчет. Уголок рта Харрингтона дрогнул — почти улыбка, но без тепла. — Интуитивно, верно. Вы мыслите, как криминалист, а не как полицейский. Это редкость. — Он открыл ящик стола и достал две тонкие папки с грифом «Для служебного пользования. Копия». — Это отчёты о первых осмотрах мест преступления. По Лоре Митчелл и Кире Джейкобс. Фотографии, схемы, предварительные заключения патологоанатома. Официально у вас к ним доступа нет. Неофициально — вы будете их изучать. Ваша задача — найти то, что, по вашему мнению, упустили или неверно интерпретировали следователи. Он протянул папки. Ребекка взяла свою. Папка была холодной, почти ледяной. — Почему вы доверяете нам это? — не удержался Эдди. — Мы же студенты. Мы можем всё испортить, что-то упустить… — Вы не испортите, потому что не будете вмешиваться в официальное расследование, — холодно парировал Харрингтон. — А если упустите… что ж, это будет ценный урок. Иногда самое важное упускают опытные профессионалы. Свежий взгляд — это не преимущество, это необходимость. Особенно когда преступник настолько… творчески подходит к своему делу. Он встал, подошёл к окну, глядя на начинающийся учебный день внизу. — У вас есть неделя. Работайте вместе, спорьте, стройте гипотезы. В конце недели я хочу увидеть ваш письменный отчёт. Не пересказ этих документов. Вашу версию. Мотивы, возможный психологический портрет, прогноз по следующему шагу. — Он обернулся. Его глаза встретились с взглядом Ребекки. — И ещё одно. Никаких самостоятельных вылазок. Никаких «проверок» мест преступления по ночам. Этот маньяк не просто убивает. Он играет. И новые любопытные студенты на его игровом поле — слишком лакомые мишени. Ясно? — Ясно, профессор, — кивнул Эдди. — Ясно, — тихо повторила Ребекка. — Тогда можете идти. Первая пара у вас через двадцать минут. Не опаздывайте. Они вышли в коридор, плотно закрыв за собой дверь. Эдди выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды. — Боже, Шарп, он… он дал нам доступ к делам. Настоящим делам. — Он дал нам удочку, — поправила Ребекка, прижимая папку к груди. — А теперь посмотрим, что мы сможем поймать. Или… что поймает нас. Она посмотрела на закрытую дверь кабинета. За ней сидел человек, который знал о преступлениях больше, чем кто-либо в этом городе. Учитель. Практик. Возможно, гений. Или сам архитектор этого кошмара. А в папке у неё в руках лежали первые страницы той самой симфонии, дирижёр которой, возможно, только что дал им ноты, чтобы они сами начали подыгрывать его безумной музыке. После скучных лекций, длившихся целую вечность, Ребекка и Эдди едва дождались звонка. Собрав вещи, они уже направились к выходу, когда пожилой преподаватель философии, мистер Коллинз, мягко, но настойчиво остановил Ребекку у самой двери. — Мисс Шарп, на минуточку. Вопрос по вчерашнему семинару о моральных дилеммах в уголовном праве. Ваше эссе было… нестандартным. Я хочу кое-что уточнить. Эдди метнул на неё взгляд, полный сочувствия. Ребекка вздохнула. — Не жди меня, я сама дойду. Постучу, когда буду, — кивнула она ему. Тот махнул рукой и растворился в потоке студентов, устремившихся к выходу. Беседа с Коллинзом, несмотря на всё уважение к науке, казалась Ребекке пыткой. Каждая минута была на счету — в сумке лежала папка, жгущая её сознание. «Зачем криминалисту философия?» — думала она, стараясь сохранять внимательное выражение лица. Вопросы старика были глубокими, но сейчас они казались бесконечно далёкими от крови, хлороформа и холодного расчёта, который она чувствовала в деле «Призрака». Наконец, когда её отпустили, она почти выбежала из аудитории. Коридоры были уже почти пусты, лишь эхо её шагов звенело по каменным плитам. Голова гудела от обрывочных мыслей, образов из фотографий, которые она лишь мельком успела увидеть утром. Она не смотрела по сторонам, торопясь к стеклянным дверям главного выхода. И столкнулась. Твердо, всем телом, во что-то плотное и неподатливое. Раздался лёгкий шорох, и белые листы, словно испуганные птицы, взметнулись в воздух, плавно закружились и упали на пол. — Ой! Простите, я… — начала она, отшатнувшись. Перед ней стоял Стив Харрингтон. Он не пошатнулся, будто был не человеком, а частью самой постройки — колонной из гранита и плоти. В руках у него теперь была пустая папка, а вокруг его ног лежало беспорядочное море документов и схем. Он смотрел на неё сверху вниз — она была ниже его на две головы, и сейчас, запрокинув лицо, она чувствовала себя особенно маленькой и глупой. Его грудь под безупречной рубашкой показалась ей стальной, непробиваемой. — Ничего страшного, мисс Шарп, — его голос был спокоен, но в нём прозвучала лёгкая, почти неуловимая усмешка. Он поставил папку на тумбу у стены и поднял руку, как бы успокаивая её. — Но будьте, пожалуйста, аккуратнее. Будет обидно, если вы поранитесь. Или что-нибудь сломаете. Последняя фраза повисла в воздухе, обретая странный, двойной оттенок. Он уже наклонялся, чтобы собрать бумаги, его движения были точными, экономичными. Ребекка, вспыхнув от смущения и досады, тут же бросилась на помощь. — Простите, профессор, я не смотрела… — Вижу, — коротко бросил он, не глядя на неё. Их руки почти соприкоснулись над одним и тем же листом с графиком дежурств охраны. Его пальцы были длинными, сухими. Он взял бумагу первым. — Спешите в общежитие? К… учебному упражнению? — Да, — выдохнула она, собирая оставшиеся листы и стараясь не читать то, что на них написано. Хотя мельком взгляд выхватил знакомые слова: «парк Глоу», «время смерти», «транспортировка». — Усердие похвально, — сказал он, принимая из её рук аккуратную стопку. Его глаза, холодные и аналитические, на мгновение остановились на её лице. — Но помните: поспешность — враг криминалиста. Она заставляет видеть то, что хочешь увидеть, а не то, что есть. А в нашем деле… такая ошибка может стать последней. Он сказал это ровным, лекторским тоном, но по спине Ребекки снова пробежал холодок. Он сложил все бумаги, аккуратно вложил в папку и взял её под мышку. Затем его взгляд упал на её сумку, из которой торчал уголок той самой секретной папки. — Уже начали? — спросил он, и в его глазах мелькнул тот самый холодный интерес. — Ещё нет. Только собираемся, — честно ответила Ребекка, вставая. Она поправила сумку на плече, чувствуя, как под его взглядом снова хочется выпрямиться, подтянуться, стать строже. — Хорошо. Не забывайте про философию, мисс Шарп, — он сделал шаг в сторону, давая ей пройти к выходу. — Иногда ответы на вопросы «кто» и «как» кроются в понимании «почему». А это уже территория морали, свободы воли… и природы зла. Приятного дня. Он кивнул и направился вглубь коридора, к своему кабинету. Его шаги были беззвучными, несмотря на твёрдые подошвы туфель. Ребекка замерла на секунду, глядя ему вслед, затем резко развернулась и вышла на улицу. Прохладный воздух ударил в лицо, но он не смог остудить жар смущения и странного, тревожного возбуждения внутри. «Будет обидно, если вы что-нибудь сломаете». Она тронула пальцами лоб, где столкнулась с его грудью. Это была не просто метафора. Это было предупреждение. Ясное и недвусмысленное. И самое пугающее было то, что она до сих пор чувствовала на своей коже отпечаток того столкновения — не боль, а холодную, нечеловеческую твёрдость. Будто она налетела не на мужчину, а на статую, которая лишь на мгновение притворилась живой. Ребекка вышла из здания университета и вдохнула полной грудью сентябрьский воздух Хоукинса — влажный, с примесью прелой листвы и далёкого дыма. Она уже сделала несколько шагов по тропинке, ведущей к общежитию, мысленно перебирая обрывки фраз из разговора с профессором, когда сзади раздался его голос. Низкий, уверенный, будто резанувший тишину. — Мисс Шарп. Я думал, придётся вас догонять. Она обернулась, сердце ёкнуло. Стив Харрингтон стоял в нескольких шагах, слегка склонив голову. Его взгляд медленно, оценивающе прошёлся по её фигуре — от тугого пучка волос до кончиков аккуратных туфель. Этот взгляд был не похож на взгляд преподавателя. Он был слишком… изучающим. Ребекка почувствовала, как кровь приливает к щекам. Её собственный взгляд, против воли, соскользнул на его грудь, скрытую под серой рубашкой. Она снова вспомнила то странное, почти металлическое ощущение от столкновения. Как будто под тканью была не плоть, а сталь. Ей внезапно, с нелепой и пугающей остротой, захотелось представить, как эта грудь выглядит без рубашки… Какие шрамы, может быть, таятся под ней? Или она идеально гладкая, как отполированный камень? — Мисс Шарп? — его голос прозвучал снова, и в нём явственно слышалась усмешка. Он заметил. Заметил, куда она уставилась. Она резко подняла глаза, встретившись с его взглядом. В его холодных, аналитических глазах плавала тень едва уловимого торжества. И чего-то ещё… тёмного и заинтересованного. — Что? Простите… я просто задумалась, — выпалила она, чувствуя, как горит всё лицо. — Я вижу, — произнёс он, и его губы снова дрогнули в подобии улыбки. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию. Теперь она чувствовала исходящий от него холодок, смешанный с запахом дорогого мыла и старой бумаги. — Я хотел предложить вам написать небольшой, но содержательный доклад. Для региональной криминалистической конференции, которая пройдёт здесь, в Хоукинсе, через две недели. Работа будет проходить под моим непосредственным руководством. Ребекка замерла. Конференция? Под его руководством? Это был шанс, о котором она не могла и мечтать. — С… с Эдди? — неуверенно спросила она. — Нет, — ответил Харрингтон без колебаний. Его взгляд стал ещё тяжелее, ещё более пристальным. — Только Вы и я. Эти слова прозвучали в тишине осеннего воздуха как что-то одновременно возбуждающее и пугающее. «Только Вы и я». Частые встречи. Его внимание, сфокусированное исключительно на ней. Возможность заглянуть в мир настоящих исследований, а не учебников. Но также — полная зависимость от него. От его мнения, его графика, его… близости. — Я… — она замялась, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Страх и желание боролись внутри, создавая мучительный вихрь. Он наблюдал за её смятением, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, интеллектуальный огонёк. — Вы чего-то боитесь, мисс Шарп? — спросил он тихо, почти интимно. — Не бойтесь. Я Вам помогу подготовиться. Подберу материалы, направлю вашу мысль. Мы будем иногда встречаться по вечерам, после занятий. В моём кабинете. Всё у нас получится. Я в Вас уверен. Его голос был убедителен, почти гипнотичен. В словах «по вечерам, в моём кабинете» звучала опасная, манящая тайна. Это был вызов, брошенный прямо ей в лицо. Принять его — значит сделать шаг в неизвестность. Ребекка сглотнула, чувствуя, как пересыхает в горле. Разум кричал о осторожности, но что-то более глубокое, тёмное и жаждущее, уже тянулось к этому предложению. — Я… согласна, профессор, — наконец выдохнула она, и в её собственном голосе прозвучала решимость, которой она сама не чувствовала. — Это большая честь. Харрингтон кивнул, и на этот раз его улыбка стала чуть шире, но от этого не теплее. — Отлично. Завтра после последней пары зайдите ко мне. Обсудим тему. А теперь — бегите к своему «учебному упражнению». И помните о поспешности. Он повернулся и пошёл обратно к университету, не оглядываясь. Ребекка же стояла на месте ещё несколько секунд, чувствуя, как земля под ногами будто потеряла твёрдость. Ребекка едва помнила, как добежала до общежития. Её сердце колотилось не от бега, а от странной смеси паники, гордости и смутного, запретного возбуждения. Эдди ждал её в своей комнате, уже разложив на столе фотографии и карты, но при её виде отложил карандаш. — Что случилось? Ты выглядишь так, будто увидела призрака. Или… нашла золотую жилу. — И то, и другое, — выдохнула Ребекка, скинув сумку и упав на стул. Она рассказала всё — о столкновении, о странном предупреждении, а потом — о предложении, сделанном уже на улице. Говорила быстро, сбивчиво, её щёки всё ещё горели. Эдди слушал, и его лицо постепенно становилось всё серьёзнее. Когда она закончила, он долго молчал, глядя на потолок. — Шарп, это… чертовски круто, — наконец сказал он, но в его голосе не было энтузиазма. — И чертовски странно. Он что, решил сделать тебя своей протеже? Или это какая-то… игра? — Не знаю, — честно призналась Ребекка. — Но я не могу отказаться. Это шанс. Затем они взяли папки и погрузились в работу. Наступил тот редкий момент, когда смущение, страх и личные мысли отступили перед холодной, захватывающей логикой улик. Разложив фотографии двух мест преступлений бок о бок, они искали сходства, выходящие за рамки официальных отчётов. — Смотри, — говорил Эдди, водя пальцем по снимку карусели и затем по фотографии кабинета биологии. — И там, и тут — поза. Не просто бросил. Усадил. Придал положение. Это не просто демонстрация. Это… представление. — И зрители, — добавила Ребекка, её голос стал глухим, сосредоточенным. — В парке — весь город, который увидит утром. В университете — мы. Студенты, преподаватели. Его собственная аудитория. Он не просто убивает. Он преподаёт. Своим жертвам, нам… может быть, самому себе. Они сверяли отчёты, отмечали нестыковки. Почему на одежде Лоры не нашли следов транспортировки по лесу? Как можно было пронести тело Киры в главный корпус, не попав в объективы камер? Их гипотезы сменяли одна другую, обрастали деталями и тут же разбивались о недостаток данных. Они писали, рисовали схемы, спорили шёпотом, будто боялись, что их услышит кто-то за тонкой стенкой. Комната постепенно погружалась в ночь. За окном погасли последние огни в окнах напротив. На столе, заваленном бумагами, стояли три пустые кружки из-под кофе и обёртки от шоколадных батончиков. Адреналин и кофеин постепенно выдыхались, сменяясь тяжёлой, давящей усталостью. — Ладно, — наконец кряхнул Эдди, потирая переносицу. — Мой мозг превратился в кашу. Сегодня уже ничего нового не выжмем. Ребекка хотела возразить, но её собственные веки предательски слипались. Она посмотрела на часы — было без двадцати полночь. — Согласна. Завтра со свежей головой. Они молча собрали бумаги в папки. Эдди проводил её взглядом до двери её комнаты. Тишина в коридоре была абсолютной, зловещей. Войдя в свою маленькую комнатку, Ребекка даже не стала переодеваться. Скинув туфли и пиджак, она повалилась на кровать поверх одеяла. Последнее, что она помнила перед тем, как тёмная волна сна накрыла её с головой — это два образа, намертво впечатавшиеся в сознание. Первый — карусель с бледной фигурой в розовом, вечно вращающаяся под тревожную музыку. Второй — холодные, оценивающие глаза Стива Харрингтона, смотрящие на неё в осенних сумерках. И его слова, которые теперь звучали в её памяти не как предложение, а как заклинание или приказ: «Мы будем иногда встречаться по вечерам. Всё у нас получится.» Сон наступил мгновенно, тяжёлый, как погружение в чёрную, безвоздушную воду. А за окном Хоукинс спал, укутанный туманом и тайнами, одна из которых теперь тихо посапывала на узкой кровати в общежитии, даже не подозревая, что стала не только исследователем, но и частью чьего-то тщательно продуманного «учебного плана».

***

Коридоры университета были пусты и погружены в тишину, которую нарушал лишь мерный гул флуоресцентных ламп. Стрелка часов приближалась к восьми, когда Ребекка, слегка постучав, вошла в кабинет профессора Харрингтона. В этот раз она выбрала совсем не тот строгий костюм, что обычно. Короткая облегающая юбка, шёлковая блузка с двумя расстёгнутыми пуговицами у горла, тонкий пиджак. Она сама не могла объяснить, почему нарядилась так, будто собиралась не на академическую встречу, а на свидание. Может, это был вызов. Или тест. Кабинет тонул в полумраке, лишь настольная лампа отбрасывала жёлтый круг света на стопки бумаг. Харрингтон сидел за столом, но при её появлении медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по ней — неторопливый, изучающий, лишённый привычной академической холодности. В нём было что-то иное: хищная, почти тактильная оценка. Как будто он рассматривал не студентку, а… объект. Добычу. Или что-то ещё более тревожное. Она прошла и села напротив него. — На какую тему вам было бы интересно писать доклад, мисс Шарп? — спросил он, его голос прозвучал тише обычного, почти интимно в вечерней тишине. Он неожиданно встал и, не спеша, обогнул стол, усевшись на его край всего в полушаге от неё. Его нога в идеально отглаженных брюках почти касалась её колена. Ребекка вздрогнула, почувствовав исходящее от него интенсивное, сконцентрированное внимание. — Я… я хотела услышать ваши предложения, профессор, — смутилась она, опустив глаза. Её пальцы нервно теребили край юбки. Он не ответил. Вместо этого его рука протянулась к ней. Не для рукопожатия. Он мягко, но неотвратимо взял её за руку и помог подняться со стула. Она встала, оказавшись в опасной близости от него. И тогда его руки обхватили её талию, резко и уверенно прижав к себе. Она не успела вскрикнуть — его губы нашли её губы, пресекая любой протест. Это не было нежным или вопросительным. Это был захват. Поцелуй был жарким, властным, лишённым сомнений. В нём чувствовался холодный расчёт, обёрнутый в пламя внезапной, почти яростной страсти. Его язык требовал ответа, и её тело, к её собственному ужасу, ответило — сначала скованно, потом с нарастающей дрожью. Его руки не оставались в бездействии. Одна ладонь скользнула под пиджак, прошлась по тонкой шёлковой блузке, чувствуя очертания её тела, задержалась на ребрах, а затем поднялась выше, к груди. Его прикосновения сквозь ткань были одновременно грубыми и умелыми, будто он изучал её анатомию заново. Другая рука опустилась ниже, обхватив её за бедро чуть ниже края короткой юбки, его пальцы впились в кожу, горячую и гладкую. Он притянул её ещё ближе, и она почувствовала всю твёрдую, неумолимую силу его тела. Воздух перестало хватать. Мысли спутались, растворились в океане чисто физических ощущений — жар его кожи сквозь рубашку, запах его кожи, смешанный с парфюмом и чем-то металлическим, стук её собственного сердца, готового вырваться из груди. Он целовал её шею, ключицу, его дыхание обжигало кожу. Его пальцы нашли край её блузки, начали расстёгивать оставшиеся пуговицы… И вдруг — его же руки перенеслись на воротник своей собственной рубашки. Резким, почти яростным движением он начал расстёгивать её. Мелькнул взгляд на его грудь — именно ту, что казалась стальной. И в этот миг, в щели между расходящимися полотнами белой ткани, она увидела не кожу, а нечто тёмное, гладкое и неестественное, будто шрам из другого материала, и…

***

Ребекка резко села в кровати, вслепую схватившись за одеяло. В комнате было темно и холодно. Сердце колотилось где-то в горле, губы горели, а по телу разливалась предательская, стыдная жара. Она тяжело дышала, пытаясь отличить остатки сновидения от реальности. За окном общежития по-прежнему стояла глубокая ночь. Тишина. Только её собственное прерывистое дыхание нарушало покой. Она провела дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть следы его прикосновений, которых никогда не было. Или… которые были почти реальными. Сон был настолько ярким, тактильным, что её тело всё ещё отзывалось на него дрожью. Но это был лишь сон. Порождение усталости, страха и того опасного влечения, которое она отказывалась признавать даже перед самой собой. Она медленно повалилась на подушку, уставившись в потолок. Теперь сон отступил, оставив после себя лишь вакуум и леденящий вопрос: что в этой фантазии было страшнее — её собственная ответная страсть или то, что она, как ей показалось, начала видеть у него под рубашкой?