Часть 6. Вирус в системе.

Утро понедельника пришло слишком быстро, как внезапный толчок в бок — грубый и неумолимый. Ребекка открыла глаза, и первое, что всплыло в сознании, было не смуглое добродушное лицо Кая и не смех в кинотеатре, а холодные, аналитические глаза Стива Харрингтона. Они стояли перед ней, будто выжженные на внутренних веках, тяжёлые и всевидящие. Она знала, что сегодня нужно закончить «учебный отчёт» и сдать его ему. Но сначала — лекции. И две из них — его лекции. Мысль о том, что она увидит его через несколько часов, заставила её сердце сделать странный, неровный скачок — не страх, не трепет, а что-то более сложное, густое, как тяжёлый сироп, стекающий по стенкам сознания. Почему он занимал все её мысли? Этот вопрос висел в голове, не находя ответа. Это было сильнее логики. Сильнее страха. Как болезнь, которая меняет вкус мира. Ребекка встала и подошла к шкафу. Рука сама потянулась к привычному тёмно-синему костюму, но остановилась на полпути. Взгляд упал на вязаное платье, которое она сняла вчера вечером и небрежно бросила на стул. Оно лежало там, как намёк, как вызов. Вчерашняя версия себя — лёгкая, почти беззаботная, женственная — казалась теперь нереальной, почти предательской. Но что, если надеть её снова? Не для Кая. Для него. Чтобы он увидел. Мысль была безумной, непрофессиональной, опасной. И оттого неотразимой. Она надела платье. Ощущение тонкой шерсти на коже было непривычным, почти интимным. Она распустила волосы, чёрные и тяжёлые, позволив им свободно лечь на плечи. У зеркала провела кистью с тушью, подчеркнув ресницы, а затем, после секундного колебания, накрасила губы — неяркой, но заметной помадой цвета спелой вишни. Цвет был её маленьким бунтом против бесцветности учебных будней, против серых стен и белых халатов. Отражение в зеркале было чужим и знакомым одновременно. Девушка с яркими губами и тёмным, облегающим платьем выглядела соблазнительно, уязвимо и… вызывающе. Именно так. Она бросала вызов. Не ему в первую очередь. Себе. Своим страхам. Своей одержимости. «Посмотри, — казалось, говорило отражение. — Я не только твоя студентка. Я женщина. И ты это увидишь». Эдди ждал её внизу, как обычно, с двумя стаканчиками кофе. При её виде он поперхнулся, и тёплая жидкость чуть не выплеснулась ему на куртку. — Ты… опять? — выдохнул он, оглядывая её с ног до головы. Его взгляд был смесью восхищения и тревоги. — Шарп, это же понедельник. У нас Харрингтон в десять и в два. Ты же не на свидание идёшь. — Именно поэтому, — коротко бросила Ребекка, забирая свой кофе. Её голос звучал твёрже, чем она чувствовала. — Просто надоели эти пиджаки. — Ладно… — Эдди не стал спорить, но его взгляд говорил: «Я тебя вижу». — Просто будь готова к вниманию. Не только его. Они вышли на улицу. Сентябрьское утро было прохладным, и Ребекка почувствовала, как ветерок обнимает её голые колени. Она шла, высоко держа голову, чувствуя на себе взгляды других студентов — удивлённые, оценивающие, любопытные. Ей было непривычно, немного стыдно, но и… приятно. Это был её маленький карнавал перед возвращением в клетку. Первая пара — философия права — пролетела как в тумане. Ребекка сидела, пытаясь концентрироваться на рассуждениях пожилого профессора о свободе воли и детерминизме, но её мысли были там, в аудитории на третьем этаже, куда они направлялись сейчас. Она машинально теребила край платья, чувствуя, как ладони становятся влажными. Когда они вошли в лекционный зал, где вёл Харрингтон, атмосфера была уже иной. Полутьма, запах мела и старого дерева, гул приглушённых голосов. Ребекка села на своё привычное место в третьем ряду, чувствуя, как десятки глаз скользят по ней. Шёпот. Кто-то хихикнул. Она не смотрела по сторонам, уставившись в пустой блокнот. И затем он вошёл. Стив Харрингтон появился в дверях беззвучно, как всегда. На нём был его безупречный твидовый пиджак, тёмные брюки, белая рубашка. Он нёс папку с бумагами, и его лицо было маской академической сосредоточенности. Он сделал несколько шагов к кафедре, поставил папку, и его взгляд, холодный и методичный, как всегда, начал обводить аудиторию. Он скользнул по первому ряду, второму… и остановился на третьем. На ней. Ребекка почувствовала, как время замедлилось. Его взгляд, обычно быстрый, оценивающий, задержался. Всего на секунду. Меньше секунды. Но она увидела в нём микросдвиг — не удивление, нет. Скорее… перерасчёт. Переоценку данных. Его глаза, серые и проницательные, прошлись по её лицу, по распущенным волосам, по линии плеч, открытых платьем, по яркому пятну губ. Ничто в его выражении не изменилось — ни бровь не дрогнула, ни губы. Но в глубине глаз, в самой их непроницаемой глубине, что-то шевельнулось. Холодная искра интереса. Признание. Возможно, даже одобрение. Затем взгляд скользнул дальше, как будто ничего не произошло. Он открыл папку, начал лекцию своим ровным, гипнотическим голосом. Тема была сложной — психопатология насильственных преступлений. Он говорил о диссоциации, об отсутствии эмпатии, о нарциссической потребности в контроле. Каждое слово било в её сознание, обретая новый, жуткий смысл. Она смотрела на него, на его уверенные движения, на его спокойное лицо, и её собственное сердце стучало где-то в горле. Он ни разу больше не посмотрел на неё прямо. Но она чувствовала его внимание — тяжёлое, как свинцовое покрывало. Иногда, когда он поворачивался к доске, ей казалось, что его взгляд краем касается её, будто луч радара, скользящий по поверхности. Он знал, что она здесь. И он видел перемену. На перерыве он окликнул её у самой двери. — Мисс Шарп. Она обернулась. Он стоял рядом с кафедрой, перелистывая какие-то бумаги. — Да, профессор? — Ваш отчёт. Вы закончили? — Он не поднял на неё глаз. — Мы с Эдди доделываем его сегодня после пар в библиотеке, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Планируем принести вам к шести. — Хорошо. — Наконец он поднял голову. Его взгляд снова встретился с её. Теперь, вблизи, она увидела в нём не просто холодный интерес, а нечто более острое. Любопытство хищника к изменению в поведении добычи. — Приходите вместе. У меня будет время. И, мисс Шарп… — он сделал едва заметную паузу, его глаза скользнули по её платью и вернулись к лицу, — …постарайтесь, чтобы выводы были столь же… продуманными, как и ваш сегодняшний выбор гардероба. В нашей работе важна каждая деталь. Даже та, что кажется незначительной. Он сказал это абсолютно нейтрально, но в его словах была двойная глубина. Он заметил. И он прокомментировал. Не напрямую, но достаточно, чтобы она поняла: её маленький бунт не остался незамеченным. Более того, он был принят как часть игры. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вышла в коридор, где её уже ждал бледный Эдди. — Что он сказал? — Чтобы мы оба пришли в шесть, — прошептала Ребекка. — И… прокомментировал моё платье. Эдди закатил глаза. — Боже, Шарп, он играет с тобой, как кошка с мышкой. Ребекка ничего не ответила. Она просто прошла мимо, направляясь на следующую пару, чувствуя, как её щёки горят. Вторая его лекция прошла в том же напряжённом тумане. Теперь она ловила каждый его взгляд, каждый жест, искала в них скрытые послания, но он был безупречен, как всегда. Профессор. Эксперт. Непроницаемая гора. Когда пары наконец закончились, Ребекка и Эдди направились в библиотеку — не спеша, оба погружённые в свои мысли. Тишина читальных залов после шума лекционных коридоров казалась благословенной. Они устроились в их привычном дальнем углу, заваленном книгами по криминалистике и судебной медицине. Разложив перед собой папки, фотографии, свои черновые заметки, они погрузились в работу. Атмосфера была сосредоточенной, почти монашеской. Щёлканье клавиш на старой электрической печатной машинке, которую Эдди раздобыл у себя на факультете, шорох перелистываемых страниц, тихий спор о формулировках. — Здесь нужно быть точнее, — говорил Эдди, указывая на абзац о вероятном месте следующего преступления. — Мы не можем утверждать, что он выберет именно университетский архив. Это слишком конкретно. — Но логично, — настаивала Ребекка, её пальцы нервно барабанили по столу. — Он эскалирует. Сначала публичные места, затем само учебное заведение. Следующий шаг — святыня знаний. Архив, редкий фонд… место, куда имеют доступ единицы. — Включая его, — мрачно добавил Эдди. — Как профессора. Они переглянулись. Мысль висела в воздухе, тяжёлая и невысказанная до конца. Работа над отчётом стала для Ребекки странным противоядием. Пока она анализировала факты, строила логические цепочки, сравнивала детали преступлений, навязчивые мысли о Харрингтоне отступали, уступая место холодному, почти математическому интересу. Здесь, среди стопок книг и запаха старой бумаги, он снова становился для неё не объектом личного смятения, а сложной переменной в уравнении, которое нужно решить. — Ты вообще в порядке? — спросил Эдди, наблюдая, как она лихорадочно перебирает страницы, делая последние правки. — Ты сегодня какая-то… другая. И дело не только в платье. Ребекка не подняла глаз, продолжая писать. — Я сосредоточена. Это важный отчёт. — Это не только про отчёт, — настаивал Эдди тихо. — С самого утра ты… я не знаю. На взводе. И этот наряд… Шарп, мы идём к нему. Ты понимаешь, как это выглядит? — Я выгляжу так, как хочу выглядеть, — отрезала она, и в её голосе прозвучала сталь, которая заставила Эдди отступить. — Давай закончим работу. Он вздохнул, но больше не давил. Он знал её достаточно хорошо, чтобы понимать — некоторые двери сейчас лучше не открывать. К пяти тридцати отчёт был готов. Текст получился сухим, аналитическим, полным выводов о психологическом профиле «Призрачного маньяка», о его возможных мотивах, о вероятных следующих шагах. Но между строк, ей казалось, сквозило её собственное смятение, её догадки, её страх и… то тёмное восхищение, которое она ни за что не призналась бы даже себе самой вслух. Они аккуратно подшили листы в плотную папку. Ребекка ещё раз провела рукой по обложке, как будто прощаясь с частью себя, которую она сейчас вручит ему. — Готов? — спросила она Эдди. Тот кивнул, серьёзный и бледный. — Как никогда. Пошли. Лучше не заставлять его ждать. Дорога до кабинета Харрингтона казалась бесконечной. Коридоры в этот час были почти пусты, лишь изредка встречались запоздавшие студенты или уборщики. Их шаги гулко отдавались в тишине. Ребекка шла, высоко держа голову, чувствуя, как чёрное платье облегает её тело, а волосы покачиваются на плечах с каждым шагом. Броня и вызов одновременно. Эдди шёл рядом, молчаливый и собранный. Ровно в шесть они остановились перед знакомой дверью с табличкой «Проф. С. Харрингтон». Из-под неё струилась узкая полоска жёлтого света. Ребекка перевела дух, встретилась взглядом с Эдди. Он кивнул, словно говоря: «Я с тобой». Она постучала. Дверь открылась почти мгновенно, будто он ждал за ней. Профессор Харрингтон стоял на пороге, освещённый сзади тёплым светом настольной лампы. Его взгляд скользнул с Ребекки на Эдди и обратно, холодный и оценивающий. — Входите, — произнёс он коротко, отступая и пропуская их внутрь. Кабинет, как всегда, тонул в полумраке, пахло кофе, старыми книгами и его одеколоном — терпким, с металлическими нотками. Он прошёл за свой массивный дубовый стол и жестом указал на два стула напротив. — Отчёт, — сказал он, протянув руку. Не «покажите», не «давайте». Просто констатация. Ребекка подала ему папку. Их пальцы не соприкоснулись. Он взял её, сел и начал листать, не предлагая им садиться. Они стояли, как школьники у директора, пока он в тишине, прерываемой лишь шелестом бумаги, изучал их многодневный труд. Минуты тянулись невыносимо долго. Наконец он закрыл папку, положил её на стол и поднял на них взгляд. Его лицо было бесстрастным. — Технически грамотно, — начал он, и в его голосе не было ни похвалы, ни порицания. — Логика выстроена, гипотезы подкреплены фактами, выводы… обоснованы. — Он сделал паузу, его пальцы постучали по обложке папки. — Но в этом нет души, мисс Шарп, мистер Мэнсон. Нет той самой искры, о которой я говорил. Вы описали механизм, но не услышали музыку, которую он играет. Вы боитесь заглянуть в самую суть, потому что это потребует от вас не только интеллекта, но и… определённой смелости. Смелости признать притягательность абсолютного зла. Ребекка почувствовала, как по спине побежали мурашки. Эдди молчал, сжав кулаки. — Тем не менее, — продолжал Харрингтон, откидываясь в кресле, — вы проделали значительный объём работы. Я ставлю вам обоим зачёт по моему курсу за семестр. Досрочно. Вы можете не посещать оставшиеся пары, если не испытываете к предмету… особого жаления. Ваше время будет свободно для других проектов. Эдди ахнул от неожиданности. Ребекка застыла, чувствуя подвох. Это было слишком просто. Слишком великодушно. — Профессор, мы… — начал Эдди. — Мистер Мэнсон, — Харрингтон мягко, но неумолимо перебил его. — На сегодня всё. Мне нужно обсудить с мисс Шарп детали её индивидуальной статьи для конференции. Это займёт время. Вы свободны. Это был приказ, замаскированный под предложение. Эдди метнул тревожный взгляд на Ребекку. Она едва заметно кивнула ему: «Всё в порядке, иди». Она не хотела, чтобы он становился свидетелем того, что может произойти дальше. Или того, чего она сама боялась и жаждала одновременно. — Хорошо, — сдавленно произнёс Эдди. — Увидимся в общаге, Шарп. — Увидимся, — тихо ответила она, не отрывая глаз от Харрингтона. Эдди вышел, плотно прикрыв за собой дверь. И в тот самый миг, когда щёлкнула задвижка, профессор встал, плавно подошёл к двери и повернул ключ в замке. Чёткий, сухой щелчок прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Ребекка вздрогнула, чувствуя, как сердце замерло, а затем забилось с бешеной силой. Она была заперта. С ним. Наедине. — Профессор, зачем… — начала она, но голос сорвался. Он медленно повернулся и прислонился к двери, скрестив руки на груди. Его фигура в полумраке казалась ещё более массивной, непреодолимой. — Чтобы нас не прервали, Ребекка, — сказал он, и её имя на его губах прозвучало как-то по-новому, интимно и властно. — Вы не должны бояться меня. Напротив. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени в полосу света от лампы. Его лицо было серьёзным, но в глазах горел тот самый холодный, интеллектуальный огонь, который и сводил её с ума. — Вы оказываете на меня… необычайное влияние, — признался он, и его голос стал тише, глубже. — Ваш ум, ваша жажда, ваша неукротимость. Я вижу в вас потенциал, который редко встретишь. Я хочу помочь вам его реализовать. Выйти на красный диплом. Получить рекомендации. Устроиться не просто на хорошую работу, а туда, где ваши таланты раскроются полностью. В ФБР, в лучшие лаборатории. Я могу быть вашим проводником. Вашим покровителем. Он говорил, и каждое слово било прямо в её самое сокровенное честолюбие, в её мечты. Но за этими словами таилось что-то ещё. Что-то тяжёлое и опасное. — Почему? — выдохнула она, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Почему я? — Потому что вы единственная, кто видит не просто преступление, — он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума. Теперь она чувствовала тепло его тела, запах его кожи. — Вы видите замысел. Искусство. Вы… понимаете. И это делает вас бесценной. И уязвимой. Его рука поднялась, и он медленно, почти невесомо, провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было обжигающим. Всё внутри Ребекки кричало, смешиваясь в невыносимую какофонию страха, запретного влечения, одиночества и жажды быть увиденной, понятой именно этим человеком, каким бы чудовищем он ни был. И она сломалась. Она встала на цыпочки, схватила его за отвороты пиджака и притянула к себе, прежде чем разум успел протестовать. Её губы нашли его губы в порывистом, неистовом, полном отчаяния поцелуе. Он замер на мгновение, будто ошеломлённый. А затем — ответил. Не оттолкнул, не остановил. Его руки обхватили её талию, впились в её спину, прижали её к себе с силой, которая заставила её потерять дыхание. Его поцелуй из ответного стал властным, доминирующим, исследующим. Это был не поцелуй профессора и студентки. Это был поцелуй голода, долго сдерживаемого и наконец выпущенного на волю. В нём боролись две силы. Хищник, методичный маньяк, для которого она была идеальной, самой желанной жертвой — жертвой, которую следовало приберечь для финала, для самого изощрённого акта его симфонии, когда она узнает всю правду. И в то же время в нём боролось что-то новое, тёмное и незнакомое — желание оберегать эту искру, эту сложную, блестящую девушку, которая видела его насквозь и всё равно тянулась к нему. Желание не уничтожить, а… обладать. По-другому. Любить? Это слово было чуждо его натуре, но чувство, грубое и всепоглощающее, било изнутри, грозя смести все тщательно выстроенные планы. Он оторвался от её губ, его дыхание было тяжёлым, неровным. Он смотрел на неё сверху вниз, его глаза, всегда холодные, теперь пылали тёмным, почти животным огнем. В них плескалась внутренняя буря: расчетливый холод маньяка и обжигающий жар нового, опасного чувства. — Ребекка… — прошептал он хрипло, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность в безупречной гранитной маске. Его пальцы впились в её плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ещё ближе. Она смотрела на него, её губы горели, мир плыл. Она перешла черту, и возврата не было. И она видела — он перешёл её вместе с ней. В его глазах шла война, исход которой не был предрешён. Война за её жизнь. И, возможно, за его душу. Он оторвался от её губ, его дыхание было тяжёлым, неровным. Он смотрел на неё сверху вниз, его глаза, всегда холодные, теперь пылали тёмным, почти животным огнем. — Что ты делаешь? — прошептал он хрипло, и в этом вопросе звучало не возмущение, а нечто иное — изумление перед стихией, которую он сам выпустил на волю, но уже не мог контролировать. И прежде, чем она успела ответить, он вцепился в её губы с новой силой. Это уже не было исследованием. Это было поглощением. Его руки скользнули под её платье, и холодные ладони коснулись её горячей кожи на бёдрах. Она вздрогнула, но не отстранилась, а напротив — прижалась к нему, чувствуя, как всё её тело дрожит от смеси ужаса и невозможного, запретного возбуждения. Он поднял её, как перышко, и понёс через кабинет, смахнув со стола бумаги и книги тяжёлым движением руки. Они упали на пол бесшумным дождём. Он посадил её на край полированного дуба, став между её колен. Его пальцы нашли молнию на её платье и медленно, со зловещим шипением, спустили её. Ткань соскользнула с её плеч, обнажив простой чёрный бюстгальтер и бледную кожу, покрытую мурашками от холода и волнения. — Это твой первый..., — прошептал он не вопросом, а утверждением, когда его пальцы коснулись застёжки бюстгальтера. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное — триумф охотника, нашедшего нетронутое сокровище. Она могла лишь кивнуть, потеряв дар речи. Стыд, страх, жгучее любопытство — всё смешалось в один клубок. Он снял с неё последние преграды, и холодный воздух кабинета обжёг её обнажённую кожу. Его взгляд, тяжёлый и аналитический, скользил по её телу, будто изучая новую, сложную улику. Но в этом взгляде не было холодности. В нём бушевал огонь. Он сбросил свой пиджак, расстегнул рубашку. Его тело под ней оказалось неожиданно — не мягким, не стареющим. Это было тело атлета — с чёткими мышцами, шрамами (один — длинный и тонкий, чуть ниже ребер), кожей, покрытой лёгкой тенью волос. Он был воплощённой силой, и когда он прижал её к себе, она почувствовала всю её неумолимость. Его губы и язык исследовали её шею, ключицы, грудь. Каждое прикосновение было одновременно грубым и удивительно точным, будто он знал карту её тела лучше неё самой. Он заставлял её стонать, выгибаться, забывать обо всём — о девочке из Чикаго, о блестящей студентке, о расследовании. Оставалась только женщина, охваченная пламенем. — Стив… — вырвалось у неё, когда его рука скользнула между её ног. Она зажмурилась от стыда и наслаждения. — Молчи, — прошептал он ей в губы, и его палец вошёл в неё. Боль была острой, неожиданной. Она вскрикнула. Он замер, его тело напряглось. В его глазах снова мелькнула борьба. Но она обвила его шею руками, притянула к себе, к его уху, и прошептала: — Не останавливайся. Это было всё, что ему было нужно. Секунда — и он был в ней. Медленно, преодолевая сопротивление, разрывая невидимую преграду, которая делала её его в самом чудовищном и сакральном смысле. Боль пронзила её, заставила вскрикнуть вновь, и слёзы брызнули из глаз. Он остановился, глубоко внутри неё, его лицо было искажено напряжением, на лбу выступили капельки пота. — Всё, — прошептал он, и это было обещание и угроза одновременно. — Всё, Ребекка. И он начал двигаться. Сначала медленно, давая ей привыкнуть, позволяя боли смениться новым, незнакомым ощущением — чувством наполненности, жгучего трения, нарастающей волны где-то в глубине. Потом быстрее. Глубже. Уже без сдерживания. Его ритм был безупречным, как всё, что он делал. Выверенным. Смертоносным в своей эффективности. Он смотрел ей в глаза, и она видела в них всё ту же войну — маньяк в нём жаждал разрушить эту невинность, растерзать её, добавить к своей коллекции самый ценный трофей. Но что-то другое, тёмное и новое, заставляло его руки нежно (относительно нежно) держать её бёдра, а губы снова искать её губы в поцелуях, которые уже не были захватом, а стали чем-то вроде… мольбы? Признания? Она отдалась ощущениям. Её тело, вопреки страху и боли, начало отвечать ему, подстраиваться под его ритм. Волна накатила на неё неожиданно, сокрушительно — спазм, вырывающий крик, судорога, заставляющая впиться ногтями в его спину. Он принял этот крик в свой поцелуй, и его собственное движение стало яростным, окончательным. Он вошёл в неё в последний раз, глубоко, и она почувствовала внутри горячий толчок, пульсацию, заполняющую её. Он издал низкий, животный стон, уткнувшись лицом в её шею, и на минуту всё его мощное тело обмякло, повисло на ней. Тишина. Только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Запах кожи, пота, секса и старой бумаги. Он медленно поднял голову. Его глаза были пустыми, словно он сам не понимал, что только что произошло. Он осторожно, почти бережно, высвободился из неё и отступил на шаг, глядя на следы её невинности на его теле и на столе. Он не отпустил её сразу. Когда она, прикрываясь платьем и дрожа от холода и шока, попыталась пройти мимо него к выходу, его рука мягко, но неотвратимо легла ей на плечо. — Оденься, — сказал он, и его голос был низким, но без прежней леденящей отстранённости. В нём слышалась усталость и какая-то странная, новая нота. — Но не уходи. Он повернулся к небольшому старинному буфету, стоявшему в углу кабинета, достал электрический чайник и две тонкие фарфоровые чашки. Звук льющейся воды, шипение кипятильника нарушили гнетущую тишину. Ребекка, смущённая и потерянная, машинально натянула платье, застегнула молнию. Оно казалось ей теперь чужим, славящим, напоминанием о её собственном безумии. — Садись, — он кивнул на кожаное кресло у камина, которое раньше всегда было для неё просто частью обстановки. Она покорно опустилась в него, чувствуя, как тело ноет и гудит новыми, странными ощущениями. Он подошёл, поставил перед ней на низкий столик чашку с тёмным, ароматным чаем. Пар от неё поднимался тонкой струйкой. — Спасибо, — прошептала она, не зная, что ещё сказать, уставившись в коричневую глубину напитка. Харрингтон сел напротив, в своё рабочее кресло, которое он придвинул. Он не пил, просто смотрел на неё через струйку пара. Его лицо было задумчивым, почти человечным. Барьер профессора и студентки рухнул, но на его месте возникла новая, куда более опасная и сложная территория. — Это не должно было так произойти, — произнёс он наконец, не как оправдание, а как констатацию факта. — Или… должно было. Но не так быстро. Ребекка подняла на него глаза. В его взгляде не было отвращения или триумфа. Была та же самая борьба, что и в самую жаркую минуту. Холодный, расчётливый архитектор смерти понимал, что совершил ошибку, позволив эмоциям — этим диким, первобытным эмоциям, которые она в нём разбудила, — взять верх над планом. Она должна была стать его финальным шедевром, жертвой, которую он принесёт, когда она узнает всю правду. Это был красивый, совершенный финал его симфонии. Но сейчас, глядя на неё — растрёпанную, напуганную, но всё ещё с тем же острым, впитывающим всё взглядом, — этот план казался… плоским. Грубым. Он не хотел с ней просто тупо переспать и выгнать. И не хотел пока что отправлять на тот холодный стол в насосной станции. Она грела в нём какую-то искру. Не тепла — он не верил в тепло. Искру сложного интереса. Она была не просто объектом, а оппонентом. Ученицей, которая не просто заучивала, а понимала. Которая видела красоту в его ужасном порядке. И он, к своему глубочайшему изумлению, не хотел эту искру терять. Ещё нет. — Я не знаю, что сейчас происходит, — честно сказала Ребекка, её голос дрожал. — И я, — удивительно, но это прозвучало как правда. Он провёл рукой по лицу. — Ты… выводишь систему из равновесия, Ребекка. Мою систему. Он встал, подошёл к ней. Не как любовник, а скорее, как учёный к уникальному, непонятному образцу. Он поправил сбившуюся прядь её чёрных волос, заправил её за ухо. Жест был неожиданно нежным, почти отеческим, и от этого стало ещё страшнее. — У тебя есть талант. Настоящий. Я не хочу, чтобы он пропал. Ни в паническом бегстве от меня, ни… в чём-либо ещё. — Он имел в виду смерть. Свою собственную руку. — Ты получишь свой красный диплом. Ты получишь всё, о чём мечтаешь. Я позабочусь об этом. — Почему? — снова вырвалось у неё. — После того, что мы… что я… — После того, что произошло, границы изменились, — отрезал он. — Теперь ты часть уравнения. Опасная, непредсказуемая переменная. И я должен… наблюдать. Направлять. Пока не пойму, как с тобой поступить. Как с тобой быть. В этих словах не было любви. Было фатальное, почти мистическое признание её значимости. Он не знал, убить её или… оставить жить. И этот выбор, эта внутренняя борьба делали его уязвимым. А её — невероятно опасной. — Я боюсь, — призналась она шёпотом. — И правильно делаешь, — он наклонился, и их взгляды встретились на одном уровне. В его глазах снова вспыхнул тот холодный огонь. — Бойся. Но не беги. Это самое интересное, что со мной случалось за долгие годы. Не лишай меня этого. И не лишай себя. Он протянул руку, и его пальцы слегка коснулись её щеки, по которой скатилась предательская слеза. — Иди. Отдохни. Завтра у нас запланирована работа над статьёй. Ничего не изменилось. Поняла? Она кивнула, не в силах говорить. Он отступил, вернулся за свой стол, к маске профессора. Дверь была теперь разблокирована. Ребекка вышла в холодный, пустой коридор, держа в руках невидимую чашку с его чаем и невыносимую тяжесть того, что только что случилось. Она не стала его жертвой в привычном смысле. Она стала чем-то иным. Заложником, ученицей, грехом и спасением в одном лице для человека-загадки, человека-монстра. И этот новый статус был страшнее любой ясной и понятной угрозы. Ребекка шла к общежитию, и каждый шаг отдавался в ней глухим, сладким эхом. Холодный воздух не мог остудить жар, разлитый под кожей — жар его прикосновений, его взгляда, его тела. В голове не умолкал безумный калейдоскоп только что пережитых мгновений: боль, превращающаяся в нечто невыразимое, его руки, державшие её с силой, в которой чудилась и странная бережность, низкий голос, звучавший прямо у уха. Он был её первым. Эту мысль она обнимала, как драгоценную тайну. Не страх и не стыд владели ею сейчас, а ошеломлённое, почти мистическое благоговение. Стивен Харрингтон. Профессор. Кумир. Человек, чей ум, чья личность, чья сама суть казались ей недосягаемым идеалом. И он… выбрал её. Увидел в ней не просто способную студентку, а женщину. Он был строг, сложен, замкнут, но в том, что произошло, она узрела проблеск чего-то настоящего, страстного, что он скрывал ото всех. Первая любовь? Да. Но больше, чем любовь. Это было посвящение. Принятие в мир, к которому она так отчаянно жаждала принадлежать — в его мир. Он был её проводником, её учителем во всём. И теперь эта связь скреплена чем-то сокровенным, невыразимым словами. Она готова была ради него на всё? Вопрос даже не стоял так. Он был целью. Её стремление быть достойной его, стать для него не просто мимолётным увлечением, а… кем-то значимым, затмевало всё. Смятение и восторг сплетались в единый клубок. Она не думала о маньяках, о расследованиях, о подозрениях. Её мир сузился до него. До памяти о его губах, его запахе, его тяжести. Подойдя к знакомому фасаду общежития, она с трудом возвращалась в реальность. И тут из тени у входа возникла высокая фигура. — Привет. Ребекка вздрогнула, словно разбуженная от самого сладкого сна. Кай. Архитектор. Улыбка на его лице была доброжелательной, простой. Он казался приятным воспоминанием из какой-то другой, упрощённой жизни. — Я ждал тебя, — сказал он, чуть смущаясь. — Эдди сказал, что ты ещё в универе. Внутри всё сопротивлялось этой встрече. Ей хотелось только одного — сбежать в свою комнату и утонуть в воспоминаниях, в новых, трепетных чувствах. Но годами вбитое приличие, автоматическая социальная программа взяли верх. Нельзя было просто грубо отшить симпатичного, искреннего парня, который проявил к ней интерес. Это было бы жестоко и… неприлично. А она теперь, связав себя с таким человеком, как Харрингтон, должна была соответствовать более высоким стандартам. — О, Кай… привет, — она заставила свои губы сложиться в подобие улыбки. Голос звучал немного отдалённо. — Я… да, задержалась. — Всё хорошо? Ты выглядишь уставшей, — в его глазах появилось беспокойство. «Я только что пережила самое интенсивное и важное событие в своей жизни с человеком, которого обожаю», — думала она, глядя на него. Но вслух сказала: — Просто много работы. — Она сделала паузу, борясь с желанием проскользнуть мимо. Приличия. Нужно соблюсти приличия. — Слушай… Хочешь подняться на чай? Быстренько. Я правда выжата, но… чашку чая могу предложить. Предложение прозвучало неестественно, но Кай, казалось, обрадовался. Его лицо просияло. — Правда? Конечно! Если ты не против. Они поднялись в её комнату. Ребекка двигалась на автомате, доставая чайник, заваривая пакетики дешёвого чая. Всё её существо было там, в том кабинете. Она чувствовала лёгкую боль в теле — смущающее, но бесконечно дорогое напоминание. Его чай, который она пила там, казался ей сейчас нектаром, а этот — просто горячей водой. Кай сидел на её стуле, пытался поддерживать лёгкий разговор — об учёбе, о новых проектах, о планах на выходные. Она кивала, улыбалась в нужных местах, говорила «ага» и «правда?», но её мысли были далеко. «Он попросил меня не бежать. Сказал, что я вывожу его из равновесия. Боже, это же… это признание. Самого Стивена Харрингтона. Он видит во мне что-то особенное. Не просто студентку. Он будет направлять меня. Помогать. Я буду рядом с ним…» — …так что я подумал, может, в субботу сходить в тот новый музей? — закончил свою тираду Кай, глядя на неё с ожиданием. Ребекка моргнула, вынырнув на поверхность. — Музей? А, да… Звучит интересно, — сказала она механически, отхлёбывая чай, который казался безвкусным. — Мне просто нужно свериться с графиком. Много работы над статьёй. — С профессором Харрингтоном? — спросил Кай, и её сердце ёкнуло при звуке этого имени. — Да, — её голос смягчился, глаза непроизвольно затуманились. — Он… он многому меня учит. Они допили чай в неловком молчании. Кай, похоже, наконец понял, что её мысли где-то далеко, и что его присутствие здесь — лишь вежливая формальность. — Ладно, — сказал он, вставая. — Я, пожалуй, пойду. Дам тебе отдохнуть. Спасибо за чай. — Спасибо, что зашёл, — ответила она, искренне благодарная, что этот тягостный визит подошёл к кончику. Он ушёл, и Ребекка с облегчением закрыла дверь. Приличия соблюдены. Теперь она могла вернуться к своему единственно важному миру. Она сбросила платье, осторожно касаясь кожи, которая помнила его прикосновения, и надела старую футболку. Лёжа в темноте, она снова и снова прокручивала в голове каждую секунду, проведённую с ним. Боль превращалась в восторг, смущение — в нежность. Он не был чудовищем. Он был её первым. Её настоящим, единственным. Её идолом, спустившимся с пьедестала, чтобы на миг коснуться её. И ради этого чувства, ради этой связи, ради возможности быть рядом с ним, она была готова на многое. Практически на всё. Потому что в её вселенной теперь было только два полюса: серая, скучная обыденность — и он. Ослепительный, сложный, недосягаемый и всё же… допустивший её так близко. Дверь кабинета закрылась за ней, и наступила тишина, более громкая, чем любой шум. Стив Харрингтон остался стоять посреди комнаты, в которой воздух все ещё был тяжек запахом их страсти, кофе и её духов — лёгких, цветочных, теперь навсегда вплетённых в ткань его пространства. Он провёл рукой по лицу, и пальцы слегка дрогнули. Это было непривычно. Неприемлемо. В его голове, обычно представлявшей собой безупречно организованный архив, царил хаос. Чёткие графики убийств, планы на будущие «экспонаты», расчёты времени и рисков — всё это спуталось, поплыло, оттеснённое навязчивым, ярким кадром: её глаза, широко раскрытые от боли и изумления, в момент, когда он вошёл в неё. Звук её прерывистого дыхания у него на шее. Ощущение её ногтей, впившихся ему в спину. Он подошёл к столу, где лежал их отчёт. Взгляд скользнул по аккуратным строчкам, но мозг отказывался воспринимать смысл. «Нет души», — сказал он им. Ирония была горькой. Именно душа, её неистовая, тёмная и светлая одновременно, сейчас громила его собственную, выверенную до мелочей систему. Ему нужно было навести порядок. Срочно. Хаос был врагом. Хаос — это то, от чего он бежал всю жизнь, что стремился контролировать, препарировать и превращать в ясные, красивые линии. Он стал собирать документы на столе механически, почти яростно. Студенческие работы, полицейские отчёты, его собственные заметки — всё было сметено в портфель без обычной систематизации. Он потушил лампу, накинул пальто и вышел из кабинета, щёлкнув замком. Его шаги по пустым коридорам были быстрыми, но лишёнными обычной бесшумной уверенности. Он почти шёл, почти бежал от того беспорядка, который оставил в своей крепости. Улицы Хоукинса поглотили его. Он шёл, не видя дороги, автоматически избегая фонарей, сливаясь с тенями. Но сегодня тени казались ему менее надёжным укрытием. Внутри горел огонь, разожжённый ею. Его ноги сами понесли его на окраину города, к старой канализационной насосной станции — его святилищу, его лаборатории, единственному месту, где он был абсолютным хозяином и где царил безупречный, стерильный порядок. Туда, где система работала безукоризненно. Он спустился через скрытый люк, щёлкнул выключателем. Флуоресцентные лампы холодно вспыхнули, озарив знакомое пространство: металлические столы, инструменты в идеальном порядке на стеллажах, холодильные камеры. Запах дезинфектора, формалина и старого металла. Здесь не было ни пылинки, ни эмоции. Здесь была чистая математика смерти. Он сбросил пальто, пиджак, начал расстёгивать рубашку. Действия были привычными — переодеться в рабочую одежду. Но пальцы снова подвели, путаясь в пуговицах. Он сорвал рубашку, швы с треском разошлись у плеча. Он стоял посреди своего царства, полуодетый, и его грудь тяжело вздымалась. Расслабиться? Для него расслабление было в процессе. В точном движении скальпеля. В тихой беседе с безмолвным холстом. В планировании. Убить кого-то? Да. Это всегда помогало. Это был акт творчества, утверждения контроля, восстановления баланса. Взять хаотичную, шумную жизнь и превратить её в тихую, совершенную статику. Это был ответ на любой внутренний диссонанс. Он подошёл к столу с инструментами, провёл пальцем по лезвию скальпеля. Холодная сталь. Чистота. Логика. Но… мысль о том, чтобы выбрать новую жертву, подготовить её, вывезти, — сегодня она не вызывала привычного холодного возбуждения. Она казалась… рутиной. Бледной тенью того, что он только что испытал. Того живого, горячего, сложного хаоса по имени Ребекка Шарп. Он отвернулся от стола и сел на табурет, опустив голову в ладони. В тишине убежища его собственное дыхание казалось ему чужим, неровным. Он пытался привести в порядок систему. А система дала сбой в самом главном процессоре — в нём самом. Она вошла в него не как жертва, а как вирус. Красивый, умный, невероятно опасный вирус. Она видела узор. И теперь её собственный узор сплетался с его, угрожая создать нечто непредсказуемое. «Наблюдать. Направлять. Пока не пойму, как с тобой поступить», — сказал он ей. Но это была ложь, сказанная в том числе и самому себе. Он уже не понимал. План «финального шедевра» теперь казался варварским, грубым уничтожением редкого и сложного явления. Но и оставить всё как есть, позволить этой связи, этим чувствам (да, он с ужасом признавал в себе их зачатки) развиваться — это было равносильно самоубийству. Она рано или поздно узнает. Она слишком умна, чтобы не узнать. Он поднял голову и уставился на свои инструменты, но видел не их, а её лицо в момент наивысшего отчаяния и доверия. «Не останавливайся». Хаос. Абсолютный, всепоглощающий хаос. И он, архитектор порядка, стоял в его эпицентре, и у него не было чертежей, чтобы его обуздать. Единственное, что он знал наверняка — он не хотел, чтобы этот хаос заканчивался. Пока. Это было самое тревожное открытие за всю его жизнь. Он так и не переоделся. Не притронулся к инструментам. Он просто сидел в своём стерильном святилище, окружённый символами абсолютного контроля, и впервые за много лет чувствовал себя абсолютно бессильным. Побеждённым не полицией, не обстоятельствами, а хрупкой девушкой с чёрными волосами и умом, который видел слишком много. Система пала. И непонятно, что будет строить он на её развалинах.