Часть 5. Шёпот обычной жизни

Харрингтон подошёл к окну, отодвинув тяжёлый бархатный занавес. Наступающая осенняя ночь за стеклом была густой, беззвёздной, поглотившей очертания «спящего» кампуса. В тёмном отражении он видел своё лицо — безупречную маску профессора, за которой никто не подозревал иного. Но сейчас, в тишине кабинета, маска дала трещину. Пальцы непроизвольно сжали подоконник, суставы побелели. Ребекка. Она была так близко. Так опасно близко к истине, даже не подозревая, что истина — это он сам. Её ум, острый и ненасытный, её смесь страха и влечения — всё это было частью расчёта. И всё же… что-то щёлкнуло. Он закрыл глаза, и вместо темноты за веками возникла другая ночь. Давняя. Вонючая. Шумная.

***

Чикаго, 1966 год. Ему шесть. Папа — высокий, пахнущий книжной пылью и портвейном — уже полгода как не живёт с ними. Ушёл к «будущему философии», как презрительно шипела мама, имея в виду свою двадцатилетнюю студентку. Мама, Элеонора, бывшая красавица с потухшими глазами, теперь пахла дешёвым джином и сигаретами «Camel». Квартира в лёгких сумерках всегда была полна дыма и безнадёжности. Он сидел за кухонным столом, пытаясь выводить буквы в тетради, пока мама и очередной «друг» — мужчина в растянутой майке — распивали что-то крепкое. Сначала они смеялись громко, потом говорили шёпотом, потом начинали кричать. Всегда одно и то же. — Ты ничтожество, Элли! Твоя жизнь — помойка! — А ты что лучше? Гнилой преподаватель, которого выгнали за пьянство! Потом звук опрокидываемого стула. Шлёпки босых ног по линолеуму. Приглушённые звуки борьбы, переходящие в нечто иное — тяжёлое, сопящее, отвратительное. Маленький Стив замирал, карандаш застывал в воздухе. Он знал, что будет дальше. Дверь в его комнату никогда не закрывалась — у неё сломался замок. Через некоторое время в дверном проёме появлялась тень мужчины. Мать уже лежала на кухонном полу или на диване, без сознания или почти. Мужчины — разные, но всегда с одним выражением в глазах: скучающая жестокость. Они смотрели на худого мальчика с такими глазами, слишком большими для лица. — Чего уставился, чертёнок? — голос хриплый от алкоголя. Они подходили. Иногда просто толкали, забирали тетрадь, рвали её. Иногда били — не сильно, но унизительно: пощёчины, подзатыльники, пинки в бок. Один, с татуировкой якоря на предплечье, любил зажимать его голову в локте и душить, пока мальчик не начинал биться в тихой панике. Другой заставлял мыть посуду, а потом «случайно» выливал на него ледяную воду. Третий, самый молчаливый, просто садился рядом и смотрел, куря, пока Стив пытался не дрожать. Но хуже всего были не они. Хуже всего была она. Однажды, после особенно грубого «гостя», у Стива пошла кровь из носа. Он, плача, подполз к матери, которая валялась на диване, и тронул её руку. — Мама… мама, останови его… Она открыла мутные глаза. Не увидела синяк под его глазом, не увидела кровь. Увидела помеху. Её лицо исказилось от внезапной ярости. — Не лезь в мою жизнь! — она прошипела, и её дыхание обожгло его лицо запахом перегара. — Ты… ты как твой отец! Смотришь осуждающе! Я тебя ненавижу! Она схватила палку от старой швабры, которая всегда стояла в углу, и начала бить его по спине, по ногам. Он не кричал. Он научился не кричать. Просто сжался в комок, принимая удары, пока боль не растворилась в странном, ледяном онемении. Потом она устала, бросила палку и снова отключилась. Он выполз из квартиры. Босиком, в пижаме, хотя на улице был октябрь и дул холодный ветер с озера. Он бежал не потому, что хотел убежать — куда? А потому, что знал одно место, где было тихо. На соседней улице, в таком же потрёпанном кирпичном доме, жила Лиза. Лиза с рыжими косичками и веснушками. Её мама работала ночной медсестрой и часто спала днём, поэтому их квартира была тихим убежищем. Они учились в параллельных классах, познакомились, когда Стив спрятался от дворовых хулиганов в подвале ее дома. Лиза не задавала лишних вопросов. Она просто впускала его, давала чашку какао (всегда слишком сладкого), и они сидели на полу в её комнате, обложенные книгами. Её страстью были энциклопедии и атласы. Она мечтала стать лётчиком или исследователем джунглей. — Вот здесь, — она показывала пальцем на потрёпанную карту мира. — Австралия. Там есть горы из красного песка и животные, которых больше нигде нет. Или вот — Исландия. Там горячие источники и можно жить в доме с травой на крыше. — Давай сбежим, — говорил Стив, и его голос звучал не как голос ребёнка, а как голос старого, уставшего человека. — Когда вырастем. Далеко. Только мы вдвоём. — Только мы вдвоём, — соглашалась Лиза, и её глаза светились верой. — И никто нас не найдёт. Мы построим дом на дереве. Или в пещере. И ты будешь… кем ты хочешь быть? Он не знал. Он тогда ещё не знал, что хочет порядка. Абсолютного, безупречного контроля над хаосом. Чтобы всё было на своих местах. Чтобы крики, боль, вонь алкоголя и пота — всё это можно было взять и аккуратно разложить по полочкам, препарировать, понять и… остановить. Чтобы тишина была не пустой, а наполненной смыслом. Его собственным смыслом. Однажды он пришёл к Лизе с новым синяком — от мужчины, который назвался «дядя Боб». Лиза, не сказав ни слова, взяла аптечку и аккуратно приложила ему к щеке холодный компресс. Её пальцы были тёплыми и нежными. — Они все уроды, — тихо сказала она. — Но мы не такие. Мы уедем. Я обещаю. Он поверил. Эта вера была единственным тёплым местом в его ледяном детстве. Лиза была точкой отсчёта, доказательством, что не весь мир состоит из грязи и боли. Но однажды он пришёл, а её квартира была пуста. Соседка, высунувшись, сказала: «Уехали. Мать внезапно работу в другом городе нашла». Ни адреса. Ничего. Просто пустота. Он стоял на лестничной площадке, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как последнее тёплое место внутри него замерзает, превращается в лёд. И лёд этот был острым, как лезвие.

***

Харрингтон открыл глаза. Отражение в окне снова было безупречным. Но память о Лизе… она всегда была с ним. Не как боль, а как доказательство. Доказательство того, что красота и порядок возможны, но они хрупки. Их можно создать только самому. Взять грубый, уродливый материал жизни и… преобразить его. Внести ясность. Его взгляд упал на стол, где лежала папка с фотографиями Лизы Кларк — не той, детской подруги, а другой. Совпадение имени. Или нет? Символично. Он выбрал её не только из-за факультета или внешности. Он выбрал её потому, что имя «Лиза» до сих пор отзывалось в нём тихим эхом. Он дал ей роль в своём нарративе. Как дал роль Ребекке. Ребекка была другой. Она не была хрупкой Лизой из детства. Она была сильной, умной, опасной. Идеальным оппонентом. Идеальным… учеником. Он видел, как в ней борются страх и жажда знания. Так же, как когда-то боролись в нём. Он отвернулся от окна, его лицо снова стало непроницаемой маской профессора. Детство закончилось. Оно было мрачной лабораторией, где он изучил природу хаоса, боли и предательства. Теперь он был учёным, художником, творцом. И его текущий эксперимент — Ребекка Шарп — вступал в самую интересную фазу. Он подошёл к сейфу, встроенному в книжный шкаф, ввёл код. Внутри лежали не документы, а коллекция — засушенные цветы, ленточки, несколько детских рисунков (не его, жертв), и маленькая, потрёпанная фотография. На ней — два ребёнка на фоне кирпичной стены: худой темноволосый мальчик и девочка с рыжими косичками. Они держатся за руки. Он не улыбнулся. Он просто провёл пальцем по стеклу, закрывающему фотографию, стирая невидимую пыль. Потом аккуратно закрыл сейф. Система. Порядок. Контроль. Его способ справиться с хаосом мира — не убежать от него, как мечталось в детстве, а перестроить по своим правилам. Сделать хаос частью узора. Красивого, смертельного, понятного только ему. В понедельник снова будет лекция. Снова будут студенты, вопросы, полицейские отчёты. И Ребекка, с её горящим взглядом и вопросами, на которые он даст только те ответы, которые приблизят её к истине, не позволяя упасть в пропасть слишком рано. Он погасил свет в кабинете и вышел в тёмный коридор. Его шаги, как всегда, были беззвучными. Тень от его фигуры плыла по стенам, длинная и неумолимая, сливаясь с другими тенями ночного университета. Симфония продолжалась. И он, её дирижёр и композитор, уже слышал в голове следующий, ещё более совершенный аккорд. Ребекка и Эдди уже подходили к общежитию, и осенний воздух становился всё холоднее. Ребекка, закутавшись в куртку, поделилась с Эдди сухим пересказом встречи с Харрингтоном, опустив самое личное — тот странный, гипнотический момент с его прикосновением к её запястью. — Он хотел забрать все материалы, — говорила она, глядя под ноги на тротуар, покрытый опавшими листьями. — Из-за… той надписи. Считает, что мы привлекли внимание. Но я убедила его, что будем осторожнее. Что это был мой аргумент, а не его уступка, она, конечно, умолчала. Эдди слушал, нервно похрустывая пальцами. — И он поверил? — Кажется, да. Но теперь мы отчитываемся только перед ним. Полный контроль с его стороны. — Звучит жутко, — пробормотал Эдди. Они уже были у дверей общежития, но не заходили, будто не решаясь войти в замкнутое пространство после всего. — Завтра выходной, — Эдди переменил тему, пытаясь сбросить напряжение. — Давай возьмём перерыв. Выдохнем. А в понедельник, после пар, соберём всё, что у нас есть, в библиотеке, оформим как отчёт и… пойдём на «порку» к профессору. Сдадим работу и, может, он отстанет. Идея «порки» была сказана с горькой иронией, но в ней был смысл. Закрыть этот этап. Вернуть всё в академическое русло. Ребекка почувствовала, как её плечи слегка разжимаются. Да, ей тоже отчаянно хотелось отдохнуть. Хотя бы на день забыть про запах формалина и холодный взгляд Харрингтона. — Может, в кино? — предложила она, стараясь, чтобы в голосе прозвучала лёгкость. — Там, говорят, новый триллер… хотя, нет. Может, лучше комедию. Эдди замялся, неожиданно покраснев даже в скудном свете фонаря. — Слушай, я тут… хотел пригласить одну… Катрин. С биологического. Мы на той тусовке познакомились. Ребекка почувствовала лёгкий, глупый укол под ложечкой. Не ревность — скорее одиночество. Эдди был её якорем, её связью с нормальной жизнью. И вот этот якорь уплывал на вечер в сторону милой «биологички». — Ну что ж, идите, — она сделала шаг к двери, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично. У неё почти получилось. Но Эдди, с типичной для него неуклюжей настойчивостью, тут же выпалил: — Пошли с нами! У неё есть брат, Кай. Он учится на факультете… архитектуры, кажется. Ну, тот, что с макетами и кульманами целыми днями возится. Пошли бы парочками, веселее же! Слово «парочками» повисло в воздухе — липкое, сопливое и невыносимо мерзкое в своей приторной простоте. Ребекка скривила лицо, будто откусила лимон. — «Парочками»? — её голос обрёл лезвие. — Эдди, мы не в дешёвом подростковом ситкоме. Кого ты пытаешься устроить? Свидание вслепую с каким-то… архитектором, пока ты будешь облизываться на свою Катрин? Нет, спасибо. Эдди вздохнул, понимая свою оплошность. — Ладно, не «парочками». Просто… компанией. Четвером. Потусуемся, поболтаем. Кай, кстати, нормальный парень. Не зануда. И ты же хотела отвлечься. Он смотрел на неё умоляюще, и в его глазах читалось не только желание провести время с Катрин, но и искренняя тревога за Ребекку. Он хотел вытащить её из трясины, в которую она погружалась с головой. Ребекка закрыла глаза на секунду. Образ холодного кабинета Харрингтона столкнулся с предлагаемой картинкой: глупый фильм, попкорн, болтовня ни о чём с незнакомым парнем. Контраст был настолько разительным, что вызывал тошноту. И одновременно… манил. Нормальностью. Обычной, скучной, безопасной глупостью. — Ладно, — выдохнула она, сдаваясь. — Но только если это не будет похоже на двойное свидание из учебника для девочек-подростков. И если фильм будет действительно хорошим. И если этот Кай не начнёт рассказывать мне про «гармонию пространства и света» в течение первых десяти минут. Эдди расплылся в улыбке. — Договорились! Завтра днём созвонимся, решим, куда и во сколько. Обещаю, будет… нейтрально-весело. — Иди уже, — буркнула Ребекка, толкая его к его крылу общежития. — Мечтай о своей биологичке. — А ты — об архитекторе! — парировал Эдди, уже отбегая. — Ни в коем случае! — крикнула ему вдогонку, но уголки её губ дрогнули в почти-улыбке. Заходя в свою комнату, она чувствовала странную пустоту. Завтра — воскресенье. Ни лекций. Ни Харрингтона. Ни папок с фотографиями мёртвых девушек. Просто кино, друг, чужие люди. Попытка притвориться обычной студенткой, у которой самые большие проблемы — недосып и скучная лекция по философии. Она включила свет в своей каморке. Взгляд упал на сумку, где лежали те самые папки. Они словно пульсировали тихим, зловещим присутствием. Она отвернулась. «Один день, — строго сказала она себе вслух. — Всего один день». Она готовилась ко сну, и последней мыслью перед тем, как погрузиться в беспокойный сон, было не лицо Харрингтона, а абстрактное — лицо некоего Кая, архитектора. Ирония ситуации была горьковатой: чтобы убежать от одного мужчины, она соглашалась на общество другого, совершенно незнакомого. В каком-то смысле это тоже было бегством. Но бегством в какую сторону? За окном Хоукинс затихал, укутываясь ночью. Где-то в этой ночи, в стерильной тишине насосной станции или в безупречном порядке своего кабинета, профессор Харрингтон, возможно, тоже строил планы на завтра. Но его планы были иного свойства. А Ребекка, сама того не ведая, делала шаг в сторону — на шаткий мостик обычной жизни, под которым всё так же тёмной и глубокой текла река её настоящей судьбы. Выходной день обещал передышку. Но в симфонии, звучавшей для неё, паузы были лишь подготовкой к новым, более оглушительным аккордам. Воскресенье пришло к Ребекке ленивым полуденным светом, пробивающимся сквозь жалюзи, и настойчивым стуком в дверь. Она уткнулась лицом в подушку, пытаясь продлить миг беспамятства, но стук не унимался. — Вставай, спящая красавица! Через час жду внизу! Не забыла, что мы идём в кино? — голос Эдди звучал бодро и чуть раздражённо. — Да-да, — буркнула она из-под одеяла, которое натянула на голову, создавая убежище. — Жива я, отстань. — И принарядись хоть, для красавчика-архитектора! — усмехнулся он уже по-доброму, и его шаги затихли в коридоре. Ребекка с неохотой вылезла из кровати. Мысль о том, чтобы «принарядиться ради парня», вызывала у неё лёгкое отвращение. Но идея сделать это для себя — чтобы почувствовать себя иначе, не студенткой в строгом костюме и не испуганным кроликом в ночных кошмарах, а просто девушкой в свой выходной, — эта идея вдруг показалась привлекательной. Она покопалась в шкафу и достала то, что почти не носила: полувязаное платье чёрного цвета, облегающее, но не вульгарное. Оно было куплено давно, в порыве чего-то, и так и висело без дела. Потом нашла широкий ремешок с пряжкой вишнёво-красного цвета. Пристегнула его на талию — и вдруг увидела в зеркале другую себя. Тонкую талию, изгибы бёдер, которые она всегда скрывала под мешковатыми пиджаками и прямыми юбками. Платье подчёркивало её фигуру, делая её внезапно… женственной. Она на секунду застыла, разглядывая отражение. Это была она, но как будто из параллельной вселенной, где нет Хоукинса, маньяков и профессоров с ледяными глазами. Она распустила чёрные волосы, и они тяжёлой волной упали на плечи. Прицепила небрежно маленькую красную заколку сбоку. Подвела глаза тонкой стрелкой — давно не делала и этого. Получилось немного неумело, но… мило. В этом был свой шарм. Когда она спустилась вниз, Эдди, прислонившийся к стене с двумя стаканами кофе с собой, буквально подскочил. Его глаза округлились. — Вау… — выдохнул он. — Ты… красотка такая. Я видел тебя такой последний раз на выпускном в школе. И то ты тогда была в этом ужасном розовом платье от тёти Марты. Ребекка смущённо улыбнулась, принимая кофе. — Заткнись. Просто платье. Не придумывай. — Да я ничего не придумываю! — Эдди засмеялся, открывая перед ней дверь. — Просто Кай сегодня обалдеет. Предупредить его, что у меня с собой не просто друг, а модель с обложки? — Если скажешь — убью на месте, — буркнула Ребекка, но внутри ей было приятно. Это было глупо, по-детски, но приятно. Катрин и Кай ждали их у кинотеатра в старом центре Хоукинса. Катрин оказалась милой, чуть застенчивой девушкой с короткой стрижкой и умными глазами. Кай, её брат, действительно был с факультета архитектуры — высокий, худощавый, с руками, испачканными чем-то похожим на уголь или графит, и добродушной, немного рассеянной улыбкой. На нём была помятая рубашка в клетку и джинсы с дыркой на колене. — Привет, я Кай, — сказал он, кивнув Ребекке, и его взгляд на секунду задержался на ней с неподдельным, но ненавязчивым интересом. — Я от Эдди наслушался о твоих криминалистических подвигах. Звучит круче, чем черчение фасадов. — Не верь ему, — отмахнулась Ребекка, чувствуя, как неловкость медленно тает. — В основном это конспекты и скучные лекции. Они купили билеты на какую-то лёгкую комедию, которую выбрала Катрин, загрузились попкорном и колой и погрузились в кресла. Ребекка сидела между Эдди и Каем. Первые полчаса она ловила себя на том, что напряжена, анализирует каждую реплику, каждый жест. Старается быть «нормальной», остроумной, лёгкой. Это было утомительно. Но потом, где-то посреди глупой сцены с погоней на газонокосилке, она вдруг расслабилась. Смех Эдди был заразительным, Кай тихо хихикал в своём углу, а Катрин время от времени шептала Эдди что-то на ухо. И Ребекка позволила себе просто смотреть кино. Не думать о символах, узорах, посланиях маньяка. Не вспоминать тяжёлый взгляд Харрингтона. Просто быть здесь. С попкорном, который слишком солёный, и колой, которая слишком сладкая. Когда они вышли из кино, уже смеркалось. Город был залит оранжевым светом фонарей. Ребекка почувствовала неожиданную лёгкость, почти головокружение от этой простоты. — Может, поужинаем? — предложил Кай. — Я знаю неплохую пиццерию за углом. Не шикарно, но тесто у них божественное. Эдди с Катрин тут же согласились, обменявшись взглядом. Ребекка кивнула. Почему бы и нет? За большим деревянным столом, заваленным пиццей с пепперони и кувшином колы, атмосфера стала ещё более неформальной. Кай оказался интересным собеседником. Он говорил не о «гармонии пространства», как опасалась Ребекка, а о странных зданиях Хоукинса, о том, как архитектура может рассказывать истории, иногда мрачные. Он даже упомянул старую насосную станцию на окраине. — Там сейчас, конечно, заброшено, — говорил он, размахивая куском пиццы. — Но конструкция интересная. Индустриальная готика, если можно так сказать. Как декорация к фильму ужасов. Ребекка почувствовала лёгкий холодок по спине, но отогнала его. Совпадение. Просто совпадение. — Ты много о таких местах знаешь? — спросила она, стараясь, чтобы вопрос звучал как простое любопытство. — Ну, мы с ребятами иногда лазим по заброшкам, — признался Кай. — Ищешь вдохновение для проектов в этом… настроении запустения. Странно, но иногда в этих местах больше жизни, чем в новеньких торговых центрах. Только жизнь эта другая. Тихая. Они говорили ещё о многом — об учёбе, о музыке, о планах на каникулы. Кай смешил её глупыми историями из своей студенческой жизни. Эдди и Катрин, увлечённые друг другом, почти не вмешивались, изредка перекидываясь комментариями. В какой-то момент Ребекка поймала себя на том, что смеётся искренне, громко, запрокинув голову. Когда они наконец решили расходиться, Кай проводил её и Эдди до остановки у общежития. Катрин уже уехала на автобусе. — Мне было очень приятно, Ребекка, — сказал Кай, и в его глазах не было привычной ей оценки или расчёта. Была просто симпатия. — Может, как-нибудь… покажу тебе те самые заброшки? Без Эдди и его страшных историй, — он подмигнул. Ребекка улыбнулась. — Может быть. Было интересно. Он кивнул, немного застенчиво, и ушёл, засунув руки в карманы. Эдди вздохнул с преувеличенным облегчением, когда они остались одни. — Ну что? Не такой уж и страшный, да? И ты, кажется, даже не скучала. — Было… неплохо, — призналась Ребекка. — Спасибо, что вытащил. — Всегда пожалуйста. Видишь, мир не сошёлся клином на Харрингтоне и маньяках. Есть ещё пицца, тупые комедии и симпатичные архитекторы. Они поднялись в общежитие. На пороге своей комнаты Ребекка обернулась. — Эдди? — А? — Ты хороший друг. Правда. Он улыбнулся, слегка смущённо. — Да ладно тебе. Спокойной ночи, Шарп. И не думай ни о чём страшном. Завтра понедельник, но мы ведь справимся, да? Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Вечер прошёл хорошо. Лучше, чем она ожидала. Она переоделась в пижаму, смыла макияж. В зеркале снова была она — Ребекка Шарп, студентка-криминалист, с тёмными кругами под глазами и слишком серьёзным взглядом. Но сегодняшняя версия себя в чёрном платье и с развевающимися волосами… она где-то там осталась. Как доказательство, что другая жизнь возможна. Ложась спать, она думала не о Кае, а о том, как странно было — целый день быть просто человеком. Как будто вынырнуть на поверхность, глотнуть воздуха, и снова погрузиться в глубину, где ждала её запутанная, опасная симфония. Но теперь в этой глубине был новый звук — тихий, слабый, но настойчивый. Звук обычной жизни, которая настойчиво стучалась в дверь её сознания, предлагая выбор. Она заснула быстро, и на этот раз сны были лёгкими, бессмысленными, наполненными запахом попкорна и далёким, добрым смехом. На одну ночь тени отступили. А где-то в своей квартире профессор Харрингтон, изучая свежий отчёт полиции, на мгновение отвлёкся, глядя в тёмное окно. Его лицо оставалось непроницаемым. Но где-то в глубине холодных глаз, возможно, мелькнуло самое лёгкое раздражение. Как будто он чувствовал едва уловимый сбой в ритме своей симфонии. Крошечную паузу, которую он не планировал.