Часть 11

Прошло две недели, и жизнь в особняке постепенно возвращалась в привычное русло. Эмма всё ещё была тише обычного, но уже не пряталась: она снова ходила в школу, болтала с Ватару и краснела, когда Субару случайно оказывался рядом. Субару, кстати, тоже изменился — он больше не убегал и иногда даже заговаривал первым, а один раз я видела, как он нёс ей чай просто так, без повода. Масаоми старался держать дистанцию ровно такую, какую я сама установила: не лез с разговорами, не пытался что-то исправить, но был рядом, когда требовалась помощь. Он починил мне ноутбук, когда тот завис, привёз лекарство от простуды, когда я чихнула на лестнице, спросил, как проект — и действительно выслушал ответ. Я всё ещё злилась на него, но уже меньше. Канаме я не видела почти всё это время. Иногда мелькала его тень в коридоре — он уходил рано, возвращался поздно: видимо, храм, клуб, клиентки — всё навалилось разом, или он просто не хотел попадаться мне на глаза. Пару раз я ловила себя на том, что смотрю на дверь его комнаты, но не стучала, и он тоже не стучал. Однажды, возвращаясь домой поздно вечером, я увидела свет в его окне и тень — он сидел у окна, перебирая чётки. Я остановилась на секунду, а потом пошла дальше. Жизнь продолжалась — медленно и тихо, с дождями, которые сменялись солнечными днями, с чаем, который Уке заваривал ровно в семь, с уроками Эммы и тренировками Субару. И с отсутствием Канаме, которое почему-то ощущалось острее, чем его присутствие. Я не знала, что будет дальше, но знала, что этот дом стал моим, и что бы ни случилось, мы справимся вместе, как семья.

***

Это был один из тех редких вечеров, когда почти все, кто жил в особняке, собрались в гостиной не по какому-то особому поводу, а просто так. Уке заварил большую порцию чая с имбирём, Луи притащил пледы, Ватару разложил на полу конструктор, а Цубаки и Адзуса обсуждали новый сценарий для дубляжа. Субару сидел в углу с книгой, делая вид, что читает, но я заметила, как он иногда поглядывает на Эмму. Эмма, в свою очередь, помогала Ватару собирать замок и делала вид, что не замечает этих взглядов. Масаоми, устроившийся в кресле с медицинским журналом, время от времени поднимал глаза и с мягкой улыбкой оглядывал комнату. Я сидела на диване с ноутбуком, но почти не работала — просто грелась в тепле и тихом домашнем шуме. — А где Канаме? — спросил Ватару, не поднимая головы от конструктора. — Он опять в храме? — Видимо, — ответил Уке, разливая чай, — или в клубе. — Опять эти его «особые клиентки», — фыркнул Цубаки. — Я вообще не понимаю, как он успевает. Храм, клуб, женщины — он вообще спит когда-нибудь? — Монахи не спят, — авторитетно заявил Ватару, — они медитируют. — Канаме не медитирует, — заметил Адзуса, — он очаровывает, а это другой вид деятельности. — И весьма энергозатратный, — добавил Хикару, который сегодня был в домашнем: шёлковый халат, никакого макияжа, волосы собраны в низкий хвост. Дверь в гостиную распахнулась, и на пороге стоял Канаме — не вошёл, а вплыл в своём монашеском халате, с чётками на запястье, но при этом сияющий, как начищенный самовар. Глаза блестели, улыбка была шире обычного, а в руке он держал какую-то глянцевую брошюру. — Дорогие мои братья и сёстры! — объявил он с порога. — У меня потрясающая новость! — Ты уходишь в монастырь? — предположил Цубаки. — Почти! Наш храм — ну, тот самый, который не совсем храм и не совсем хост-клуб, а нечто среднее между благословением и банкетом, — участвует в большом фестивале при главном храме! — Где? — спросил Уке, приподняв бровь. — В Киото! Огромный фестиваль, три дня, куча народу, культурная программа, чайные церемонии, выступления, молитвы, ярмарка — всё как полагается, официально, по-божески, никакой хостовской херни. — То есть никаких «особых услуг»? — уточнила я. — Софи! — он прижал руку к сердцу. — Ты меня ранишь. Я же сказал: всё официально — храм, традиции, духовное просвещение и никаких сомнительных моментов. Почти. — Почти? — хором переспросили Цубаки и Адзуса. — Ну, мы там будем проводить чайную церемонию и небольшую беседу о гармонии, и, возможно, мой портрет будет висеть на стенде, но это не точно. Он театральным жестом протянул брошюру. Я взяла её, и остальные тут же сгрудились вокруг. Брошюра была глянцевой, явно напечатанной в хорошей типографии. На развороте красовался Канаме в церемониальном кимоно, с чётками в одной руке и свитком в другой, в позе, которая была настолько же «духовной», насколько и «посмотрите на меня». Рядом с ним, в похожих позах, расположились ещё двое: один — явно старше, лет сорока, с проседью в волосах и очень спокойным, умудрённым лицом, а второй — примерно возраста Канаме, с острыми чертами лица и таким взглядом, будто он знает о тебе что-то, чего ты сама о себе не знаешь. — Это кто? — спросила Эмма, указывая на старшего. — Это настоятель, — пояснил Канаме, — мой непосредственный начальник, мудрейший человек. Учит меня смирению. Пока безуспешно. — А этот? — я ткнула во второго. — А это не Рё, с которым ты знакома. Но очень похож, да? Я поперхнулась. Гад, издевается надо мной. Я подняла глаза от брошюры и встретилась взглядом с Канаме. Он улыбался той самой улыбкой, от которой хотелось то ли рассмеяться, то ли запустить в него подушкой. — О, — только и сказала я. — Да, — подтвердил он. — Вы знакомы? — спросил Масаоми, переводя взгляд с меня на Канаме. — Она просвещалась, — ответил Канаме, не моргнув глазом, — в нашем храме. Очень усердно. — Заткнись, — прошептала я. — Молчу. — Подождите, — Цубаки выхватил у меня брошюру и уставился на неё с таким видом, будто нашёл компромат века. — Это что, вы трое — типа лицо храма? Вас что, специально отбирали по внешности? Это же просто группа из дорамы! «Три прекрасных монаха»! — Вообще-то, — Канаме поправил чётки, — мы называемся «Три пути к просветлению». Но да, внешность тоже учитывали. Настоятель сказал: «Люди должны видеть гармонию», а гармония, как известно, лучше всего выглядит на глянцевой бумаге. — Это точно не хост-клуб? — уточнил Адзуса. — Это храм! Официальный храм с лицензией! Просто у нас очень эстетичный подход к религии. Все рассмеялись. Масаоми взял брошюру, пролистал и хмыкнул. — А что, звучит действительно неплохо. Киото, фестиваль, культурная программа — можно совместить с семейной поездкой. — Вот! — Канаме просиял. — Я же говорил! Масаоми, ты гений. Официально заявляю: ты гений. После настоятеля и меня, разумеется. — Идея супер, — согласилась я, разглядывая брошюру. — Три дня в Киото, фестиваль, храмы... почему бы и нет? — Я «за»! — закричал Ватару. — Хочу фестиваль! Хочу чайную церемонию! Хочу посмотреть, как Канаме-ни будет изображать просветление! — Я не изображаю, — обиделся Канаме, — я воплощаю. — Вот и посмотрим, как ты воплощаешь, — усмехнулся Цубаки. — Значит, решено? — Масаоми обвёл всех взглядом. — Едем на выходные? Кто за? Руки подняли все. Я заметила, как Эмма улыбается — впервые за последние дни широко и открыто. Субару, сидевший рядом с ней, тоже поднял руку, молча, но без обычного смущения. И я вдруг поймала себя на том, что впервые за несколько недель чувствую что-то похожее на предвкушение — не план, не игру, а просто предвкушение выходных в Киото, фестиваля, трёх прекрасных монахов на глянцевой бумаге и целой семьи, которая, кажется, наконец начала исцеляться.

***

Утро субботы выдалось солнечным и по-осеннему прохладным — идеальная погода для поездки. Особняк гудел, как улей: братья носились по комнатам, собирая вещи, Ватару забыл свою сумку трижды, и каждый раз её находили в новом месте. Цубаки и Адзуса спорили о том, кто сядет за руль, хотя за руль в итоге сел Хикару. Нацуме заехал за Эммой — она выпорхнула из дома с лёгким румянцем и маленьким рюкзачком. — Эмма, — окликнула я её, когда она уже направлялась к машине Нацуме. — Что? — Ничего, — я подмигнула. — Хорошей поездки. Не скучайте там. — Софи! — она покраснела, но я уже развернулась и пошла к другой машине, чувствуя, как уголки губ ползут вверх. В конце концов, я старшая сестра и имею право. В нашей машине расстановка была следующей: Масаоми за рулём, Уке на переднем пассажирском с картой в руках и выражением лица «я здесь главный по навигации», а Субару, Ватару и я — на заднем сиденье. Я оказалась посередине, зажатая между Ватару, который немедленно прилип к окну, и Субару, который вжался в противоположную дверь и смотрел в окно с таким видом, будто его везут не на фестиваль, а на обязательную экскурсию. — Ты там как, нормально? — спросила я у Субару. — Нормально. — Просто ты выглядишь так, будто тебя похитили. — Я добровольно, — буркнул он, — просто не люблю долгие поездки. Я откинулась на спинку и поправила юбку — коричневую, в мелкий белый горошек, которую выбрала сегодня, с простой белой кофтой, балетками и волосами, собранными в небрежный пучок с торчащими прядками. Удобно, симпатично и практично, потому что на фестивале всё равно придётся переодеваться в юкату. При мысли о юкате меня слегка передёрнуло: красиво — да, традиционно — да, но эти пояса, эти слои ткани, эта невозможность нормально дышать... Я понимала, почему японки ходят в этом маленькими шажками — потому что в юкате по-другому просто не получается. Красиво, но неудобно, как шпильки или как некоторые мужчины, как Масаоми, сидящий за рулём. Я поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Он тут же отвёл глаза обратно на дорогу, но я успела заметить: он смотрел на меня, не на Ватару и не на Субару, а на меня. Между нами всё ещё висело недосказанное — его признание, его «но», моё разочарование. Мы не говорили об этом с тех пор. Он старался быть рядом, а я старалась не злиться, и получалось так себе. Но когда он вёл машину — спокойно, уверенно, одной рукой держа руль, а другой поправляя прядь волос, — я ловила себя на том, что смотреть на него всё ещё приятно, очень приятно, и от этого было только сложнее. — А дом в Киото — это что вообще? — спросила я, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Уке, сидевший с картой, повернулся вполоборота и пояснил, что это владение семьи, которое мама купила много лет назад, когда вкладывала капитал в недвижимость. Она вообще неплохо распорядилась наследством от первого брака, хотя сыновья, конечно, тоже потребовали вложений, но дом в Киото был чисто её решением, и там они обычно останавливаются, когда ездят на фестивали или по делам храма. — У вас есть дом в Киото просто так, для фестивалей? — я приподняла бровь. — Это не «просто так», — Уке поправил очки, — это инвестиция и место для семейного отдыха, довольно удобно. — А мне нравится этот дом! — вклинился Ватару. — Там сад с прудиком, и там живут лягушки! — Лягушки — это весомый аргумент, — согласилась я. — А ещё там есть веранда, и можно сидеть и смотреть на сад, — добавил Масаоми, не отрываясь от дороги. — Там красиво, особенно осенью. Я встретилась с ним взглядом в зеркале и на этот раз не отвела глаза, и он тоже не отвёл. Субару рядом со мной тихо вздохнул и ещё сильнее вжался в дверь, будто хотел слиться с обивкой, и я не поняла, из-за чего — из-за долгой дороги или из-за того, что он тоже заметил этот взгляд. Дорога бежала вперёд, за окнами мелькали рисовые поля, горы в дымке и маленькие городки, а до Киото оставалось ещё несколько часов — и у меня было время подумать о фестивале, о юкатах, о лягушках и о мужчине, который сидел за рулём и время от времени смотрел на меня в зеркало заднего вида молча, но так, будто хотел что-то сказать, но пока не говорил. Дорога тянулась бесконечно, и за окном мелькали рисовые поля, маленькие городки, горы в утренней дымке — красиво, но однообразно. Ватару уснул, привалившись к моему плечу и тихо посапывая. Субару всё так же смотрел в окно, но теперь хотя бы не выглядел так, будто его везут на казнь. Уке что-то читал в телефоне, изредка комментируя маршрут, а Масаоми вёл машину молча. Я листала ленту в телефоне без особого интереса — новости, мемы, чьи-то сторис, — и мысли текли вяло, как река за окном, пока в голове неожиданно, без всякого повода, не всплыло лицо Канаме. Он уехал раньше всех помогать с подготовкой к фестивалю, и я даже не видела его сегодня: он просто прислал в общий чат сообщение «Буду ждать вас в Киото. Постарайтесь не опоздать, а то начнём просветление без вас» — и смайлик, и всё. Я заблокировала телефон и уставилась в окно. Прошло уже больше двух недель с того утра в его комнате, с того самого утра, и с тех пор он вёл себя так, будто ничего особенного между нами не было. Не избегал — нет, просто исчез: уходил рано, возвращался поздно, а пару раз, когда я ловила его взгляд в коридоре, он улыбался, говорил что-то обычное и проходил мимо. Как будто ничего не было. Как будто он не сидел в кресле напротив меня, полуобнажённый, с этими своими чётками на запястье. Как будто не смотрел на меня так, что я забывала, как дышать. Как будто не сказал тогда: «Это был, пожалуй, самый необычный способ помочь другу» — и не улыбнулся, и не ушёл. Мне стало неприятно — не больно, а скорее досадно. Он что, правда так спокойно к этому относится? Ему всё равно? А по нему и не скажешь, что ему не понравилось, совсем не скажешь. Он смотрел на меня так, что у меня до сих пор мурашки по коже, стоило только вспомнить, и говорил «ты красивая», и это звучало не как дежурный комплимент хоста, а как что-то настоящее. Или мне просто показалось? Я снова разблокировала телефон и открыла чат с ним. Последнее сообщение — вчерашнее: «Не забудьте взять с собой тёплые вещи. В Киото по вечерам прохладно». Сухо, по-братски, без всякого подтекста. — Всё в порядке? — спросил Масаоми, не отрываясь от дороги, видимо заметив моё лицо в зеркале заднего вида. — Да, — я заставила себя улыбнуться, — просто задумалась. Он кивнул и ничего не сказал, а я снова уставилась в телефон, хотя читать там было решительно нечего. В голове крутилось одно и то же: по нему не скажешь, что ему не понравилось, совсем не скажешь, так почему он ведёт себя так, будто ничего не было? Ответа у меня не было — только дорога, мелькающие пейзажи и лёгкое, почти незаметное чувство обиды, которое я даже самой себе не хотела признавать.

***

До Киото добрались к полудню. Дом семьи Асахина оказался не просто «домом» — это была традиционная усадьба в тихом районе, с садом, прудиком, куда Ватару немедленно убежал проверять лягушек, и верандой, о которой говорил Масаоми. Внутри было просторно, пахло деревом и старыми циновками, и я бы, наверное, впечатлилась больше, но мысли всё ещё крутились вокруг одного белёсого монаха, который даже не вышел нас встретить. Зато вышла Эмма — она выбралась из машины Нацуме, всё ещё в его кофте, и выглядела такой смущённой и довольной одновременно, что я просто не могла пройти мимо. — Ну что, — сказала я, беря её под локоть и отводя чуть в сторону, — как доехали? — Нормально, — она тут же начала розоветь. — Просто нормально или нормально-нормально? — Софи! — Что «Софи»? Я просто спрашиваю. Нацуме не кололся? Котов не вёз с собой? — Котов оставил дома. И он вообще не колется, — она запнулась. — Он очень вежливый, и музыку хорошую включил, и сказал, что я могу спать, если хочу, а он разбудит, когда приедем. — Ого, пледом укрывал? — Софи! — Молчу, — я подняла руки, — но кофту ты ему до сих пор не вернула. Эмма посмотрела на кофту так, будто та была вещественным доказательством преступления, и пообещала, что обязательно вернёт, просто забыла. Я потрепала её по голове и сказала, что пора наряжаться в юкаты. При мысли о юкате меня снова передёрнуло, но выбора не было. Специальный салон, куда нас привёз Уке, оказался небольшим, но очень изысканным: внутри пахло благовониями и свежей тканью, а стены были увешаны юкатами всех мыслимых расцветок, от нежно-розовых до тёмно-синих с золотой вышивкой. Нас встретила пожилая женщина, хозяйка салона, которая с поклоном проводила всю нашу шумную компанию в примерочные. Братья разбрелись кто куда: Цубаки немедленно начал спорить с Адзусой о расцветке, Ватару бегал между стойками с криками «Я хочу с драконом!», Хикару с видом знатока перебирал ткани, комментируя качество шёлка, Масаоми помогал Субару, который застрял в рукаве и, кажется, уже был готов сдаться, а Уке методично выбирал пояс с таким выражением лица, будто это был важный судебный процесс. Мы с Эммой взяли по комплекту: мне досталась тёмно-синяя юката с узором из белых и золотых хризантем — сдержанно, элегантно, не слишком ярко, а Эмма выбрала нежно-розовую с цветами сакуры. Я помогла ей затянуть пояс, пока она вертелась перед зеркалом и говорила, что мне очень идёт синий, что я в нём как принцесса из старого фильма. Ходить в этом было невозможно, но красиво, и с этим приходилось мириться. Фестиваль развернулся на территории главного храма Киото — огромного комплекса с деревянными павильонами, каменными фонарями и изогнутыми крышами, уходящими в небо. Повсюду горели бумажные фонарики, хотя солнце ещё только клонилось к закату, и воздух пах ладаном, жареными сладостями и осенней листвой. Людей было много: семьи с детьми, парочки в юкатах, туристы с камерами, монахи, снующие между павильонами с подносами и свитками. Где-то играла традиционная музыка, где-то били барабаны, и весь этот шум сливался в один сплошной праздничный гул. Мы с Эммой и Ватару неспешно шли вдоль торговых рядов, хотя точнее было бы сказать, что мы с Эммой шли, а Ватару бегал от киоска к киоску, как заведённый, и возвращался с докладом о каждом: там продают мечи, настоящие, ну, деревянные, но всё равно, там делают сладкую вату, там маски — можно ему маску лисы? Я купила ему ее, Эмма купила сладкую вату, и мы двинулись дальше, пока у следующего киоска Ватару не замер перед горой ледяного мороженого — разноцветного, в вафельных рожках, с посыпкой и сиропами. Он поднял на меня глаза с такой надеждой, что отказать было невозможно, и я разрешила ему взять одно. Он взял одно, потом, пока мы с Эммой отвернулись к киоску с веерами, второе, а когда я обернулась, он уже доедал третье, перепачканный сиропом всех цветов радуги. Я представила, как через полчаса мы будем судорожно искать туалет посреди фестиваля, и тихо вздохнула, а Ватару только удивлённо спросил: «А что "если что"?», и я пообещала, что он скоро узнает. Эмма тихо засмеялась, но её смех вдруг осёкся. Я проследила за её взглядом и увидела Нацуме, который стоял у киоска с амулетами, в тёмно-зелёной юкате, и разглядывал какие-то таблички с каллиграфией. Рядом с ним, к моему удивлению, не было ни Цубаки, ни Адзусы — видимо, близнецы куда-то умчались по своим близнецовым делам, и Нацуме был один. — О, смотри-ка, Нацуме, — сказала я. — Вижу, — Эмма тут же сделала вид, что очень заинтересована веерами. — Один, без братьев, стоит, амулеты разглядывает. Наверное, ему скучно. — Софи... — Иди, — я легонько подтолкнула её в спину, — спроси, какой амулет выбрать. Ты же у нас теперь специалист по Нацуме. — Я не специалист! — Конечно, не специалист, просто девочка, которая провела ночь в его квартире и до сих пор хранит его кофту. Иди уже. Эмма, красная как мак, бросила на меня испепеляющий взгляд и медленно двинулась в сторону Нацуме. Я видела, как он поднял голову, заметил её — и его лицо смягчилось, не расплылось в улыбке, а просто стало чуть теплее и чуть спокойнее. Я сказала Ватару, что это хорошая пара, а когда он спросил, кто именно, просто ответила: «Пойдём, покажу тебе кое-что», — и мы двинулись в сторону небольшой сцены, установленной в одном из дворов храма. Там уже собралась толпа, в основном девушки, и это было неудивительно, потому что на сцене стоял Футо в белой юкате с серебристым узором, с волосами, уложенными в идеальную небрежность, с микрофоном в одной руке и второй рукой в кармане. Он пел медленную, красивую балладу под аккомпанемент одного-единственного сямисэна, и это было совсем не в стиле айдола — никаких подтанцовок и сердечек пальцами, просто чистый, сильный голос без единой фальшивой ноты. Он не играл на публику, просто пел, и это было впечатляюще. Ватару выдохнул, что Футо-ни такой крутой, и я была вынуждена признать, что да, крутой. Я смотрела на него и думала: надо же, этот маленький засранец, который называл Эмму дурой и доводил её до слёз, на сцене превращался в настоящего артиста — никакой язвительности, никакого высокомерия, только голос, музыка и полная, абсолютная отдача. Видимо, Канаме уломал его выступить, наверняка пустил в ход всё своё обаяние: «Футо, это для храма, это для семьи, это для духовного просветления». Интересно, сколько времени ему понадобилось, чтобы уговорить этого колючего подростка, и сколько пришлось пообещать? Песня закончилась, толпа взорвалась аплодисментами, а Футо коротко кивнул, буркнул «спасибо» в микрофон и ушёл со сцены с таким видом, будто ничего особенного не произошло. Маленький мудачела, но профессионал, этого у него не отнять. Я уже собиралась идти дальше, когда Ватару перемялся с ноги на ногу и сказал, что ему, кажется, надо в туалет. Я вздохнула и напомнила ему про три мороженых, на что он снова возразил, что они были маленькие, и мы двинулись через толпу на поиски. Ватару скакал впереди, потому что потребность, очевидно, стала критической, а я шла за ним, придерживая подол юкаты, и думала: вот он, настоящий фестивальный опыт — не храмы, не песни, не юкаты, а охота за туалетом с ребёнком, который съел три ледяных мороженых. Где-то вдалеке мелькнул светлый затылок Канаме — он что-то обсуждал с настоятелем, активно жестикулируя, но я не стала подходить. Сначала туалет, а потом можно и с монахом поговорить, если он, конечно, найдёт для меня время в своём плотном графике просветления. Я стояла под старым раскидистым деревом у края храмового двора, прислонившись спиной к шершавому стволу, и ждала. Ватару скрылся в направлении туалета уже минут десять назад, и я начинала слегка волноваться — не потому что с ним могло что-то случиться на территории храма, а потому что он мог по дороге найти ещё один киоск с мороженым, и тогда наш квест повторился бы. Фонарики уже зажглись по-настоящему, и храмовый комплекс преобразился: тёплый оранжевый свет заливал каменные дорожки, отражался в пруду, рисовал длинные тени от сосен. Толпа стала гуще, но здесь, под деревом, было тихо. Я поправила пояс юкаты, который уже начинал меня раздражать, и вдруг услышала голос. — Какая красивая девушка, и стоит одна — это преступление. Я обернулась и увидела мужчину в тёмно-синей юкате с серебристым узором: высокий, с острыми чертами лица, тёмными волосами, собранными в низкий хвост, и прямым, оценивающим, но не наглым, а скорее заинтересованным взглядом. Я его где-то видела, но не могла вспомнить где. — Я не одна, — сказала я вежливо, — я жду младшего брата, он в туалете. — А, — он улыбнулся профессионально-обаятельной улыбкой, — тогда всё в порядке, а то я уже хотел предложить вам свою компанию. Я сказала, что в этом нет необходимости, но он не отступил и спросил хотя бы имя, потому что для такого прекрасного цветка даже имя должно звучать как музыка. Я назвалась, он заметил, что имя не японское, а узнав, что русское, оживился ещё больше и представился Юкио — одним из служителей этого храма и, возможно, моим поклонником на этот вечер. И тут до меня дошло: Юкио, тот самый парень с брошюры, один из «Трёх путей к просветлению», с теми же острыми чертами и взглядом «я знаю о тебе то, чего ты сама не знаешь». — Вы с брошюры, — сказала я. — О, вы видели? — он был явно польщён. — Надеюсь, я там вышел лучше, чем в жизни. — Примерно так же. — Тогда всё плохо, — он рассмеялся. — Значит, вы знакомы с нашим храмом? Я сказала, что я сестра Канаме, надеясь, что это остудит его пыл, но он лишь удивлённо поднял бровь и заметил, что у Канаме нет сестры. Пришлось уточнить, что я сводная и новая. Тогда он расплылся в улыбке и сказал: «А, тогда вы, должно быть, та самая Софи», — и в его глазах мелькнуло что-то, что мне не понравилось. — Канаме рассказывал обо мне? — О, да, он говорил, что вы... — Юкио. Голос раздался откуда-то сбоку, и я узнала его сразу — раньше, чем повернула голову. Канаме стоял в двух шагах от нас в своём церемониальном кимоно, с чётками на запястье, и смотрел на Юкио с широкой, совершенно не опасной улыбкой, той самой, с которой он обычно начинал свои самые подозрительные разговоры. — О, какие люди! — Канаме всплеснул руками. — Юкио, и ты здесь, и ты, конечно, решил, что моя сестра — идеальный объект для твоего обаяния. — Канаме! — Юкио расплылся в ответной улыбке, и они обменялись тем особенным рукопожатием, каким обмениваются люди, которые слишком хорошо друг друга знают. — А я тут как раз беседую с твоей очаровательной сестрой. Почему ты не говорил, что она настолько хороша собой? — Потому что ты, мой дорогой друг, немедленно попытался бы сделать то, что ты делаешь сейчас, а я не хочу, чтобы мою сестру очаровывали всякие сомнительные монахи. — Я не сомнительный! Я очень даже... — Ты ужасен, — перебил Канаме с улыбкой, — я тебя знаю сто лет. Ты очарователен, харизматичен и совершенно невыносим. Прекрати подкатывать к моей сестре. — А если она не против? — Юкио подмигнул мне. — Она против, — ответила я. — Вот видишь, — Канаме развёл руками, — она против. Ты проиграл, сдавайся. — Ты разбиваешь мне сердце, — Юкио театрально прижал руку к груди, — ладно, я понял: твоя сестра — табу. Или не сестра? — он прищурился. — Это сложно, — ответил Канаме, — но в любом случае табу. Потом он вдруг перевёл разговор в деловое русло и начал: «Я тут подумал, а что, если нам...» — но Юкио тут же поднял руку и отказался даже дослушивать, потому что знал этот тон: когда Канаме начинает с «а что, если», это всегда заканчивается тем, что он делает чужую работу. Канаме попытался возразить, что это не его работа, а их общая, и он просто хотел предложить провести следующую чайную церемонию вместо него, на что Юкио ответил: «Ты хотел предложить, чтобы я провёл следующую чайную церемонию вместо тебя», — и добавил, что Канаме слишком предсказуем. В этот момент из толпы вынырнул третий — настоятель в тёмно-бордовом кимоно, с проседью в волосах и очень спокойным лицом. Вблизи он выглядел ещё более внушительно, чем на фотографии: от него веяло тем самым авторитетом, который не нужно доказывать, потому что он просто есть. Он негромко сказал: «Юкио, Канаме», — и оба тут же замолчали и слегка поклонились. Он напомнил, что в павильоне ещё много гостей, которые ждут чайной церемонии, и велел Юкио найти госпожу Танаку, которая уже двадцать минут ждёт его у павильона с ладаном. Юкио скривился и уточнил, та ли это госпожа Танака, которая... Настоятель подтвердил, что та самая, и велел идти. Юкио бросил на Канаме страдальческий взгляд, но получил в ответ широкую, совершенно не сочувствующую улыбку и пожелание удачи, потому что госпожа Танака любит, когда ей говорят, что она выглядит не старше тридцати, хотя ей шестьдесят. Юкио вздохнул и заметил, что работает с ней третий год, после чего исчез в толпе. Канаме проводил его взглядом и повернулся ко мне, извиняясь за старого друга, который совершенно не умеет держать себя в руках при виде красивых девушек. Я заметила, что он на Юкио не злился, и он подтвердил: нет, конечно, Юкио невыносим, но он его друг, и он его любит, просто не хочет, чтобы тот подкатывал ко мне. Я спросила почему. Он посмотрел на меня, и в этом взгляде на долю секунды промелькнуло что-то, от чего у меня перехватило дыхание, но он ответил только: «Потому что», — и больше ничего. Потом поклонился легко, почти небрежно, сказал, что ему нужно идти на чайную церемонию, и пригласил приходить, если я захочу, а затем ушёл, оставив меня под деревом с настоятелем, который всё это время молча наблюдал за сценой. — Вы его сестра, — сказал он наконец, и это был не вопрос. — Сводная, да. — Он говорил о вас. — Правда? — я усмехнулась. — А со мной он последние две недели почти не разговаривал. Настоятель помолчал, глядя на фонарики, а потом перевёл на меня спокойный, глубокий взгляд без осуждения и сказал, что у меня на душе тяжело и что дело не только в Канаме. Я хотела возразить, но не смогла, потому что он был прав: дело было не только в Канаме, но и в Масаоми, и в Эмме, и в том, что я чувствовала себя разорванной на части между людьми, которых любила, и никак не могла собрать эти части в целое. Я признала, что он очень проницателен, а он чуть улыбнулся и сказал, что он просто старый монах, который слишком много видел, и спросил, хочу ли я совет. Я согласилась. — В буддизме есть понятие «привязанность», — начал он. — Мы часто думаем, что привязанность — это то, что связывает нас с другими людьми, но на самом деле это то, что связывает нас с нашими ожиданиями. Мы страдаем не потому, что кто-то ушёл или кто-то не ответил, а потому, что реальность не совпала с тем, чего мы ждали. Вы ждали одного от одного человека и другого от другого, и оба не дали вам того, чего вы ждали, но это не значит, что вы не важны для них, — это значит лишь то, что они не вы. У них свой путь, свои страхи, свои привязанности. Я тихо спросила, что мне делать, и он ответил: для начала попробовать отпустить не их, а ожидания. Когда я перестану ждать, что Канаме будет вести себя так-то, а Масаоми — так-то, мне станет легче, потому что я увижу их настоящими — не такими, какими я хочу их видеть, а такими, какие они есть. Я опустила глаза, чувствуя, как где-то внутри что-то дрогнуло — не разрешилось, но как будто сдвинулось с мёртвой точки, и заметила, что он говорит очевидные вещи. Он улыбнулся и согласился: очевидные вещи часто самые сложные, поэтому мы и приходим в храм, чтобы услышать их ещё раз. Он добавил, что если я отпущу ожидания, то наконец смогу дышать, а когда я смогу дышать, я смогу жить, а когда я смогу жить, я смогу любить — без страха, без условий, просто любить. Потом он поклонился мягко, без лишней церемонности, сказал, что ему пора идти, но он рад знакомству со мной, потому что я задаю правильные вопросы, а это уже половина пути. Он ушёл, оставив меня под деревом смотреть на фонарики, на толпу, на тени сосен и думать об ожиданиях, привязанностях и двух людях, от которых я ждала разного и которые оба не дали мне этого. Но они всё ещё были здесь, и я всё ещё была здесь, и, может быть, в этом уже было что-то.

***

Вечер опустился на Киото мягко, как шёлковый платок. Фонарики всё ещё горели вдоль аллей храмового комплекса, но толпа начала редеть: семьи с детьми потянулись к выходу, туристы разбрелись по гостиницам, и только редкие парочки ещё бродили вдоль пруда. Для основной программы фестиваля было уже поздно, а для тех, кто знал нужные тропы, — в самый раз. Канаме, как свой человек в храме, договорился о небольшом помещении в одном из гостевых павильонов, и теперь мы все сидели вокруг низкого деревянного стола на мягких подушках. Панорамные двери были раздвинуты, открывая вид на сад с прудиком, и те самые лягушки Ватару, кажется, уже начали свой вечерний концерт. На столе дымились традиционные киотские блюда: юдофу в глиняных горшочках, сашими из речной рыбы, овощные темпура, маринованные сливы, рис, мисо-суп и, что немаловажно, несколько бутылок местного пива. — За фестиваль! — Цубаки поднял банку. — За храм! За трёх прекрасных монахов, которые чуть не довели меня до просветления! — Ты был на чайной церемонии? — удивился Адзуса. — Я думал, ты пошёл смотреть на самурайское шоу. — Я пошёл на чайную церемонию, потому что там были девушки! Но чай оказался реально вкусным, и этот, как его, Юкио — он так наливал, что я чуть не прослезился. — Это потому что ты обжёг язык, — заметил Адзуса. — И поэтому тоже! Все рассмеялись. Я сидела между Эммой и Ватару, потягивая пиво, и хотя юката всё ещё сковывала движения, после целого дня я почти привыкла. Субару огляделся и спросил, где Футо, на что Уке ответил, что тот ушёл спать, сказав, что устал от всей этой фестивальной суеты и что завтра у него ранняя репетиция. Цубаки удивился, что в восемь вечера, но Уке только заметил, что все знают Футо — он живёт по своему времени. Потом я спросила про Хикару, и Адзуса пояснил, что он встретил какую-то знакомую из издательства и сказал, что будет позже или не будет, в зависимости от того, насколько интересной окажется беседа. Уке хмыкнул и заметил, что это в его стиле. Нацуме сидел рядом с Эммой — не слишком близко, но и не на противоположном конце стола, и я заметила, как он время от времени подливал ей чай, не спрашивая, и как она улыбалась, когда думала, что никто не видит. Я видела, но решила пока не комментировать: хватит с неё на сегодня моих подколов. Цубаки тем временем насел на Субару с вопросом, где тот пропадал, потому что не видел его после обеда. Субару коротко ответил, что просто гулял один, но Цубаки не поверил, заявив, что тот краснеет. Субару вспыхнул и начал возражать, что не краснеет, но Ватару уже оживился и спросил, встретил ли он девушку на фестивале и красивая ли она. Субару стал цвета свёклы и уткнулся в тарелку с таким видом, будто хотел в ней исчезнуть, а Эмма тихо засмеялась и легонько толкнула его плечом, советуя не обращать внимания, потому что они просто дразнятся. Он буркнул, что знает, но уголок его губ чуть дрогнул. Я посмотрела на Канаме — он сидел в дальнем конце стола, расслабленный, с банкой пива в руке, и улыбался не мне, а всей сцене в целом, иногда вставляя шутки, иногда просто слушая. Он выглядел довольным, уставшим и каким-то отдельным, как будто между нами всё ещё был стеклянный барьер. Я вспомнила слова настоятеля о том, что мы страдаем не потому, что кто-то ушёл или не ответил, а потому что реальность не совпала с тем, чего мы ждали. Я ждала, что Канаме будет вести себя иначе, что после того утра между нами что-то изменится, но он вёл себя так же, как всегда, и это бесило, или ранило, или и то, и другое. Но сейчас, глядя на него через стол — на его усталую улыбку, на чётки, которые он всё ещё перебирал пальцами, — я вдруг поняла, что он тоже чего-то ждал, может быть, того же, чего и я, а может, чего-то совсем другого. Я не знала, но решила, что сегодня не время для выяснений: сегодня время пива, юдофу и лягушек за окном. Уке поднял банку и предложил тост за семью, и все хором отозвались, и мы выпили — шумно, весело, по-настоящему, как одна большая, странная, безумная семья, которой мы стали.