Часть 12

Ужин закончился, все разбрелись по комнатам, и я вышла на веранду — подышать. Ночной воздух был прохладным и пах хвоей, лягушки в пруду завели свою вечернюю песню. Я стояла, облокотившись на деревянные перила, и смотрела на луну, когда услышала шаги. — Не спится? — голос Канаме раздался сзади, и я не вздрогнула. Он встал рядом, тоже опираясь на перила. Без кимоно — переоделся в домашнее, свободную рубашку и тёмные штаны. Волосы, влажные после душа, пахли чем-то хвойным. — Душно в комнате, — сказала я. — Решила проветриться. — Понимаю. Я тоже. Мы помолчали. Тишина была не такой уютной, как раньше. Между нами висело что-то невысказанное, и я знала, что рано или поздно это придётся произнести. — Ты пропал, — сказала я наконец. — На две недели. — Знаю, — он вздохнул и провёл рукой по волосам. — Прости. Я правда был занят. Не игнорировал тебя — просто... у меня появилась одна идея. Что-то вроде проекта, загорелся, и меня понесло. Ты же знаешь, как у меня бывает: если я чем-то увлекаюсь, то исчезаю из реальности. — Что за проект? Он покачал головой: — Пока не скажу, ещё не готово. Но когда будет — ты узнаешь первая. Я хмыкнула: — Загадочный монах. — Ты же знаешь меня, — он улыбнулся. Я смотрела на луну и чувствовала, как что-то отпускает внутри. Не до конца, но всё-таки. — Я скучала, — сказала я, не поворачивая головы. — По нашим... разговорам. — Я тоже, — ответил он тихо. — По нашим разговорам и не только. Он помолчал, а потом вдруг подвинулся ближе — не нагло, не с напором, а так, как двигаются люди, которые знают, что им рады, но всё равно спрашивают разрешения. Его рука легла на перила рядом с моей, почти касаясь. — Иди сюда, — сказал он. Я повернулась, и он мягко притянул меня к себе. Одна рука легла на мою талию, вторая — на спину, между лопаток. Я почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань юкаты, запах хвои и сандала. Он не сжимал слишком крепко, не пытался превратить это во что-то большее. И я позволила себе расслабиться в его руках. — Знаешь, — сказал он, и его голос прозвучал где-то у моего виска, — у нас с тобой очень странная дружба. — Странная — это какая? — спросила я, не открывая глаз. — Это когда ты говоришь «мы друзья», но при этом я видел тебя в своей рубашке, а ты меня — без неё. И мы оба знаем, что это была не просто «помощь другу». Я тихо фыркнула: — Ты сам сказал тогда — «по-дружески». — Я соврал, — он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо. Его глаза блестели в лунном свете. — Но это была ложь во спасение. Дружба с привилегиями — звучит лучше, чем «я не знаю, что между нами происходит, но мне это нравится». — Дружба с привилегиями, — повторила я. — И какие у нас привилегии? — Ну, — он сделал вид, что задумался, не отпуская меня из объятий, — ты можешь в любой момент прийти ко мне за моральной поддержкой, или аморальной. Я универсален. Ты можешь носить мои рубашки, злиться на меня и не разговаривать две недели — я переживу, хотя буду дуться. Он помолчал и добавил тише: — И ты можешь знать, что для меня ты — не просто друг. Но я не буду на тебя давить. У тебя есть Масаоми, у тебя есть твои разборки с собой, и я это уважаю. Я просто... здесь. Если понадоблюсь. Я молчала. Потом высвободилась из его объятий — но не полностью. Просто отошла на полшага, всё ещё чувствуя его руку на своей талии. — Ты странный, — сказала я. — Я знаю. — Но ты мне нужен. Как друг, с привилегиями. — Это лучшая должность, которую мне предлагали за последние десять лет. Я не удержалась и улыбнулась. Луна всё так же висела над прудом, лягушки пели, где-то в доме Ватару опять что-то уронил. А мы стояли на веранде — не вместе, но рядом. И этого было достаточно. Пока. — Кстати, — сказал он, и его рука на моей талии чуть сжалась, привлекая моё внимание. — Завтра утром я веду йогу на рассвете для всех желающих. На открытой площадке у пруда. — Йогу? — я приподняла бровь. — Ты? — А что? — он сделал оскорблённое лицо. — Монахи, между прочим, отлично разбираются в йоге. Это часть духовной практики. И физической. И вообще, я в отличной форме. — Я знаю, — вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. Он расплылся в улыбке: — О, так ты заметила. — Заткнись. — Ни за что. Так ты придёшь? — Не знаю, — я демонстративно зевнула. — Рассвет — это очень рано. А я не жаворонок. — Я принесу тебе чай, — сказал он вкрадчиво. — Самый лучший. С имбирём. Разбужу лично. Обещаю вести себя прилично. — Ты? Прилично? — Ну, почти прилично. Насколько это возможно для человека, который видел тебя в своей рубашке. Я закатила глаза: — Ты никогда не забудешь эту рубашку, да? — Никогда, — подтвердил он. — Она висела на тебе как произведение искусства. Я хотел бы повесить её в рамку, но она мне ещё нужна. — Всё, я спать. Я высвободилась из его объятий окончательно и направилась к двери. У самого входа обернулась. — Во сколько? — В шесть, — его улыбка стала шире. — У пруда. Я положу тебе коврик. Самый мягкий. — Хорошо. Но если я усну в позе собаки мордой вниз — это твоя ответственность. — Я возьму на себя эту тяжёлую ношу. Он всё ещё улыбался, когда я закрыла за собой дверь. И я, шагая в свою комнату, вдруг поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.

***

Утро началось раньше, чем мне хотелось бы. Солнце едва показалось над крышами Киото, когда я, зевая и кутаясь в лёгкий плед, поплелась к пруду. Канаме сдержал слово: на подушке рядом с моей дверью стояла чашка имбирного чая. Ещё тёплого. От неё поднимался тонкий пар, и я, сделав первый глоток прямо в коридоре, почувствовала, как по телу разливается тепло. Он знал, что я не жаворонок. Знал, что мне нужен имбирь. Знал, что я ворчу по утрам. И всё равно позвал. На площадке у пруда уже собрались несколько человек. Утро было прохладным, но безветренным — идеальная погода для занятия на открытом воздухе. Вода в пруду была гладкой, как зеркало, и в ней отражались деревья и бледное, ещё не до конца проснувшееся небо. Лягушки молчали — видимо, тоже ещё спали. Эмма — удивительно бодрая для такого часа сидела на коврике и о чём-то тихо болтала с Ватару. Тот был в полном восторге от самой идеи «йоги с монахом» и уже успел трижды упасть, просто пытаясь сесть в позу лотоса. Сейчас он лежал на спине и дрыгал ногами, изображая, по его словам, «позу жука». — Софи! — закричал он, увидев меня. — Ты тоже будешь йоговать? — Йоговать? — я приподняла бровь. — Это такое слово? — Это моё слово! Я его придумал! Оно значит «делать йогу и не падать»! — Тогда я постараюсь йоговать, — пообещала я. Субару сидел с краю, на максимальном расстоянии от всех, и делал вид, что его здесь нет. Его колени были прижаты к груди, а взгляд устремлён в одну точку где-то в кронах сосен. Я не была уверена, зачем он пришёл — возможно, его заставил Уке, возможно, он сам решил, что йога поможет с координацией для баскетбола, а возможно, он просто не спал и решил, что терять уже нечего. В любом случае, он выглядел так, будто единственная асана, которую он готов практиковать, — это поза трупа. Даже Уке, обычно предпочитавший утреннюю пробежку, стоял в стороне и скептически разглядывал происходящее. Он был в безупречно чистом спортивном костюме — ни складочки, ни морщинки, — и держал в руке бутылку с водой. Вид у него был такой, будто он пришёл не йогой заниматься, а инспектировать процесс. — Ты тоже будешь йоговать? — спросила я его, проходя мимо. — Я буду наблюдать, — ответил он. — Возможно, сделаю выводы. Канаме был уже в центре площадки. В лёгких свободных штанах и облегающей майке, которая не оставляла простора для воображения — да и не воображала, я уже видела. Утренний свет падал на его плечи, на руки, на шею, и я поймала себя на том, что смотрю на него дольше, чем следовало бы. Он был в своей стихии — спокойный, собранный, но с той самой искоркой в глазах, которая обещала, что занятие не будет скучным. — Доброе утро, — сказал он, и его голос разнёсся над площадкой. — Рад видеть всех, кто смог проснуться. И отдельно рад видеть тех, кто не смог, но всё равно пришёл. Он чуть улыбнулся и двинулся дальше, поправляя чей-то коврик. Я заняла место во втором ряду — не слишком близко к центру, чтобы не привлекать внимание, но достаточно, чтобы всё видеть. Положила коврик — действительно самый мягкий, как и обещал, — и села, скрестив ноги. Рядом со мной, через одну циновку, опустился Масаоми. Я не сразу его заметила — он подошёл тихо, без лишнего шума, в простой серой футболке и свободных штанах. Его каштановые кудри были слегка растрёпаны после сна, и он выглядел так, будто пришёл сюда не ради йоги, а просто потому что не мог усидеть в комнате. Он встретил мой взгляд и кивнул — коротко, сдержанно, но в этом кивке было что-то тёплое. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — сказал он. — Я сама от себя не ожидала, — честно ответила я. — Канаме пообещал чай. И самый мягкий коврик. — А, — он чуть улыбнулся. — Подкуп. — Именно. Он хотел сказать что-то ещё — я видела это по его лицу. Но в этот момент Канаме хлопнул в ладоши, призывая всех к тишине. — Итак, — объявил он, — начнём с дыхания. Закройте глаза. Вдох — медленно, считая до четырёх. Выдох — тоже до четырёх. Представьте, что вы вдыхаете свет, а выдыхаете всё, что вас тревожит. Я закрыла глаза. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три, четыре. Утренний воздух был прохладным и пах хвоей. Где-то вдалеке запела первая птица. Я слышала дыхание Эммы — ровное, спокойное. Пыхтение Ватару, который, кажется, надувал щёки вместо живота. Тихий, размеренный вдох Масаоми рядом со мной. — Хорошо, — голос Канаме стал мягче, глубже — он перешёл в режим инструктора. — Теперь откройте глаза. Мы начнём с простого. Поза горы. Встаньте прямо, ноги на ширине плеч, руки вдоль тела. Почувствуйте землю под собой. Я поднялась. Поза горы — это просто стоять. Но когда ты стоишь и правда чувствуешь, как ступни касаются земли, как вес распределяется между пятками и носками, как позвоночник вытягивается вверх, — это перестаёт быть «просто стоять». — Софи, — голос Канаме раздался совсем близко. Я открыла глаза — он стоял в шаге от меня. — Плечи чуть назад. Грудь раскрой. Вот так. Он не прикоснулся — просто показал на себе. Я повторила. Он кивнул и двинулся дальше, к Ватару, который стоял в позе «гора, на которую упал метеорит». Мы перешли к наклонам. Потом — к позе дерева. Ватару упал четыре раза, но каждый раз вскакивал и кричал: «Я всё ещё йогую!». Субару на удивление держал баланс — видимо, баскетбол давал о себе знать. Эмма выполняла асаны старательно. Масаоми рядом со мной двигался спокойно, без напряжения, но я заметила, что он иногда смотрит на меня — не подглядывает, а как будто проверяет, всё ли в порядке. А потом настала очередь позы воина. Я стояла в выпаде — правая нога впереди, согнута под прямым углом, левая вытянута назад. Руки раскинуты в стороны. Взгляд вперёд. Тело напряжено, но не зажато — ровно так, как нужно. И тут я почувствовала лёгкое прикосновение к пояснице. — Чуть глубже, — голос Канаме прозвучал у самого уха. Его ладонь легла на мою поясницу — не нагло, но достаточно твёрдо, чтобы направить движение. Я почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань одежды. — Плечи расслабь. Дыши. Я выдохнула. Его рука задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось для инструктажа. Он не делал ничего неприличного — просто держал ладонь на моей пояснице, чуть надавливая, помогая уйти глубже в выпад. Но в этом прикосновении было что-то интимное, что выходило за рамки «инструктор — ученица». Масаоми, стоявший в соседнем ряду, чуть сбился с ритма. Я увидела это краем глаза — как он замер на секунду, прежде чем вернуться к асане. Как его плечи напряглись чуть больше, чем требовалось. Он ничего не сказал. Но я видела, как его взгляд скользнул по нам — по руке Канаме на моей пояснице, по тому, как близко он стоял, — и тут же вернулся к своей позе. — Хорошо, — Канаме убрал руку так же плавно, как и положил. — Теперь следующая асана. Собака мордой вниз. И да, Ватару, это не значит, что надо лаять. — А можно полаять? — Нельзя. — А тихонечко? — Ватару. — Всё, молчу. Я приняла позу собаки мордой вниз. Это было почти приятно — спина растягивалась, мышцы разогревались, и я чувствовала, как тело просыпается окончательно. Это случилось во время смены асан. Мой коврик лежал на небольшом камне — я не заметила, когда расстилала, но теперь чувствовала его прямо под пяткой. Я попыталась сдвинуться, но Масаоми опередил меня. — Подожди, — сказал он негромко, наклоняясь. — Здесь неровно. Осторожнее. Он взял край моего коврика и подвинул его — буквально на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы камень остался в стороне. Потом выпрямился и легко, почти невесомо коснулся моего плеча. — Так лучше. — Спасибо, — сказала я. Он задержал на мне взгляд. На секунду дольше, чем нужно. Его карие глаза были тёплыми, но в них стоял вопрос — тот самый, который он так и не задал с того вечера в его комнате. Я не ответила. Просто кивнула и вернулась к асане. Канаме, проходивший мимо с коррекцией для Ватару, заметил этот обмен. — Следующая поза, — объявил он, и его голос прозвучал так же ровно, как и прежде. — Поза треугольника. Ноги широко. Правую руку — к правой стопе. Левую — вверх. Взгляд — на левую ладонь. Мы выполняли. Утреннее солнце поднималось выше, заливая площадку мягким золотым светом. Я чувствовала, как тело разогрето, как мышцы приятно ноют, как дыхание становится глубже. И ещё я чувствовала — физически, кожей, — что нахожусь между двумя мужчинами, каждый из которых смотрит на меня. После утренней йоги я планировала немного отдохнуть, но фестиваль не давал поблажек. Уке где-то раздобыл программу второго дня и с присущей ему энергией распределил всех по активностям. Ватару и Эмма отправились на мастер-класс по изготовлению бумажных фонариков, Субару — на показательные выступления лучников, Цубаки и Адзуса — на озвучку какого-то короткого аниме прямо на фестивале. А мне Уке вручил билет на каллиграфию. — Ты же дизайнер, — сказал он. — Тебе полезно. Шрифты, линии, композиция. Каллиграфия — это основа. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросила я, разглядывая билет. — Отдых — это смена деятельности, — ответил он и ушёл, оставив меня с билетом в руке. Мастер-класс проходил в небольшом павильоне в глубине сада — подальше от шумных киосков и громкой музыки. Внутри было тихо, пахло тушью и бумагой. Несколько низких столов, подушки для сидения, на каждом столе — кисти, тушечница, листы рисовой бумаги. Народу было немного: пара пожилых японок, молодой парень с серьёзным лицом и... Масаоми. Он сидел в углу, уже склонившись над листом, и так сосредоточенно выводил какой-то иероглиф, что не заметил, как я вошла. Я замерла на секунду, глядя на него. В простой серой футболке, с растрёпанными после йоги кудрями, с кистью в руке — он выглядел так, будто сошёл со старинного свитка. Врач, который пишет иероглифы. В этом было что-то очень... японское. — Можно? — спросила я, опускаясь на подушку рядом. Он поднял глаза, и его лицо осветилось тёплой, чуть удивлённой улыбкой. — Софи. Не знал, что ты интересуешься каллиграфией. — Я дизайнер, — я пожала плечами. — Уке сказал, что это полезно для шрифтов. — Уке всегда прав, — он усмехнулся. — Это раздражает. — О да. Пожилой мастер — седой японец с невероятно прямой спиной и руками, которые, казалось, помнили ещё эпоху Эдо, — начал занятие. Он показывал базовые движения: как держать кисть, как набирать тушь, как вести линию. Горизонтальная — «ити». Вертикальная — «дзю». Изогнутая — «хараи». Всё это было похоже на медитацию. — А теперь, — сказал мастер, — выберите слово. То, которое для вас важно. И напишите его. Я задумалась. Слова — это моя работа. Шрифты, логотипы, композиции — я имела с ними дело каждый день. Но выбрать одно слово, которое важно для тебя, — это совсем другое. Масаоми рядом со мной уже начал писать. Движения его кисти были уверенными, но не резкими — мягкими, как дыхание. Я засмотрелась. — Что ты пишешь? — спросила я. — «Забота», — ответил он, не отрываясь от листа. Я хмыкнула: — Типично для тебя. — А что? — он поднял глаза. — Ты всё время о ком-то заботишься. Это очень... ты. — Может быть, — он чуть улыбнулся. — Но я выбрал это слово не поэтому. — А почему? Он помолчал. Потом сказал: — Потому что забота — это не только то, что я даю. Это то, чему мне нужно научиться. Принимать её. От других. — Он посмотрел на меня. — Например, от тебя. Я не нашлась, что ответить. Просто опустила глаза к своему листу и начала писать. Моё слово было «自由» — «свобода». Не потому что я хотела убежать. А потому что я хотела перестать держаться за ожидания. Мастер ходил между столами, поправлял руки, наклон кисти. Он остановился у моего листа, долго смотрел, потом кивнул — похвала от такого человека стоила дорого. Потом перешёл к Масаоми и тоже кивнул. — Хорошо, — сказал мастер. — Очень хорошо. А теперь обменяйтесь листами. Каллиграфия — это не только искусство письма. Это искусство делиться. Мы обменялись. Я смотрела на его иероглиф «забота» — чёткий, твёрдый, но с мягкими изгибами. Очень в его стиле. Он смотрел на мой иероглиф «свобода» — лёгкий, стремительный, с чуть рваным краем. Очень в моём. — «Свобода», — прочитал он. — Красиво. — «Забота», — ответила я. — Тоже. — Обмен? — он чуть улыбнулся. — Я оставлю твой, если ты оставишь мой. — Идёт. Я видела, как он аккуратно сложил лист с моим иероглифом и убрал в карман. Я сделала то же самое с его. Мы вышли из павильона вместе. Солнце уже поднялось высоко, фестиваль шумел, но здесь, на тихой дорожке между сосен, было спокойно. Мы шли рядом, не касаясь друг друга, но близко. И молчали. Это было хорошее молчание. А потом я заметила Канаме. Он стоял у киоска с амулетами, разговаривал с каким-то пожилым мужчиной — кажется, одним из организаторов фестиваля. Увидел нас. Улыбнулся мужчине, закончил разговор и направился в нашу сторону. — О, какие люди, — сказал он, и его улыбка была широкой, тёплой, совершенно не опасной. — Каллиграфия? Как прошло? — Хорошо, — ответила я. — Мы обменялись иероглифами. — Правда? — он перевёл взгляд с меня на Масаоми. — И что ты выбрал? — «Заботу», — ответил Масаоми. — А ты, Софи? — «Свободу». — Интересное сочетание, — Канаме улыбнулся. — Забота и свобода. Как инь и ян. Или как два человека, которые смотрят в разные стороны, но идут в одном направлении. Он говорил легко, но я слышала в его голосе что-то ещё. Какой-то тонкий слой, который был не для Масаоми — для меня. Он не злился. Не ревновал открыто, но я видела, как его пальцы чуть сильнее сжали свитки в руках. Как он задержал взгляд на мне на секунду дольше, чем нужно. — Ладно, — сказал он, — не буду вам мешать. У меня там ещё встреча с настоятелем. Увидимся за ужином. Он кивнул Масаоми — легко, по-братски, — и ушёл. Но когда проходил мимо меня, его плечо чуть задело моё. И он прошептал — так тихо, что услышала только я: — «Свобода», значит. Интересно, от кого ты хочешь освободиться? И ушёл, оставив меня с этим вопросом. А Масаоми стоял рядом и ничего не слышал.

***

Вечер опустился на Киото мягко, как шёлк. Небо над храмовым комплексом окрасилось в глубокий синий, и первые звёзды уже проступали на нём, когда толпа начала стекаться к холму за главным павильоном. Сегодня был финальный аккорд фестиваля — большой фейерверк, ради которого многие и приехали. Наша семья заняла место на пологом склоне, откуда открывался лучший вид. Кто-то расстелил пледы — кажется, Уке предусмотрительно захватил их из дома. Ватару немедленно начал скакать по ним, путаясь в складках, пока Масаоми не поймал его за шкирку и не усадил рядом с собой. — Сиди, — сказал он. — А то пропустишь всё. — А когда начнётся? — Ватару подпрыгивал на месте. — Скоро. — А сколько — скоро? — Очень скоро. — А «очень скоро» — это сколько минут? Масаоми вздохнул. Я тихо рассмеялась, глядя на них. Он поймал мой взгляд и улыбнулся в ответ — устало, но тепло. После занятия по каллиграфии мы почти не разговаривали, но что-то между нами сдвинулось. Цубаки и Адзуса сидели чуть выше, на траве. Цубаки размахивал руками, что-то доказывая брату — кажется, о том, какой цвет фейерверка самый крутой. Адзуса слушал с каменным лицом, но я заметила, как уголок его губ чуть дёрнулся. — Зелёный — самый крутой! — заявил Цубаки. — Зелёного не будет, — отрезал Адзуса. — Откуда ты знаешь?! — Такого не бывает — Дай мне просто поверить в зелёный! — Верь, но его не будет. Уке сидел чуть поодаль, на складном стульчике, который он неизвестно где раздобыл, и спокойно пил чай из термоса. Хикару, в элегантном тёмном кимоно с серебристой вышивкой, полулежал на пледе и комментировал всё происходящее с видом кинокритика на премьере. Канаме стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на темнеющее небо. Он переоделся после долгого дня — теперь на нём было тёмное кимоно с серебристым узором, волосы собраны в низкий хвост. Чётки всё так же болтались на запястье. Он выглядел спокойным. Почти. Я выбрала место между Масаоми на пледе и Канаме у сосны. Опустилась на траву, обхватив колени руками. Вечерний воздух был прохладным, и я почувствовала лёгкий озноб — юката грела не так хорошо, как хотелось бы. — Замёрзла? — голос Масаоми прозвучал совсем близко. — Немного. Он ничего не сказал — просто снял с себя лёгкую куртку и накинул мне на плечи. Его пальцы на секунду задержались на моих плечах, поправляя ткань, и в этом прикосновении было столько бережности, что у меня перехватило дыхание. От куртки пахло им — сладким и чем-то тёплым, домашним. Я закуталась поплотнее. — Спасибо. — Не за что. С другой стороны, у сосны, Канаме чуть переменил позу — переступил с ноги на ногу, скрестил руки на груди иначе. Я заметила это боковым зрением. Он ничего не сказал, но его взгляд задержался на мне — точнее, на куртке Масаоми на моих плечах. — Начинается! — закричал Ватару. Первый залп взлетел в небо и рассыпался золотыми искрами. За ним — второй, третий. Небо расцвело: красные пионы, синие хризантемы, серебристые ивы, которые падали вниз, как светящийся дождь. Грохот отражался от гор, и толпа ахала в едином порыве. Я смотрела на фейерверк, но краем глаза видела Эмму и Нацуме. Они стояли чуть ниже по склону. Нацуме наклонился к ней — что-то сказал, и она засмеялась. А потом — я чуть не пропустила этот момент — его рука легла на её локоть. Просто легла — так, будто он страховал её от неловкого шага на неровной траве и она не отдёрнулась. Даже не вздрогнула. Просто чуть подалась ближе, и его пальцы соскользнули с локтя на её ладонь. Он сжал её — легко, почти невесомо. И она сжала в ответ. Я улыбнулась про себя и отвернулась. Этот момент был только их. Я не должна была его видеть. Новый залп — особенно громкий, особенно яркий — рассыпался над холмом малиновыми и золотыми огнями. Ватару закричал «ВАУ!», Цубаки завопил «А Я ГОВОРИЛ — СЕРЕБРЯНЫЙ САМЫЙ КРУТОЙ!», даже Субару поднял голову и, кажется, забыл, что должен быть мрачным. И тут я почувствовала, как Масаоми смотрит на меня. Я повернула голову. Он сидел на пледе, Ватару привалился к его боку и что-то восторженно шептал, показывая в небо. Но Масаоми не смотрел на фейерверк. Его глаза были тёмными в отблесках огней, но я видела в них что-то тёплое, что-то, что было там всегда — с самого первого дня. Он молчал и смотрел. А потом его рука — осторожно, почти робко — легла на мою. Не на плечо. Не на локоть. На ладонь. Его пальцы переплелись с моими, и он чуть сжал их — не настойчиво, а так, будто спрашивал разрешения. Я не отдёрнула руку. Просто позволила ему держать её. И его большой палец начал медленно, почти неосознанно гладить мою ладонь. Я перевела взгляд вправо. Канаме стоял у сосны, но теперь не смотрел в небо. Он смотрел на нас. На наши переплетённые пальцы. На куртку Масаоми на моих плечах. На то, как близко мы сидели. Очередной залп — особенно мощный, — и всё небо залило серебряным светом. В этом свете я увидела, как Канаме оттолкнулся от сосны и двинулся к нам. Подошёл и опустился на траву рядом со мной — с другой стороны. Близко, что его плечо почти касалось моего. — Не помешаю? — спросил он, но это был риторический вопрос. — Нет, — ответила я. И вот так мы сидели втроём — я посередине, Масаоми слева, его пальцы всё ещё переплетены с моими, Канаме справа, его плечо касается моего плеча. Фейерверк грохотал над нами. Ватару кричал и хлопал в ладоши. Цубаки и Адзуса продолжали спорить. Уке разливал чай из термоса. Последний залп — самый мощный, самый ослепительный — раскрылся над холмом гигантским золотым цветком. Толпа взорвалась аплодисментами. Эмма, забывшись, схватила Нацуме за рукав и показывала в небо — их пальцы всё ещё были переплетены. А когда фейерверк закончился и небо погасло, наступила тишина. Люди начали собираться, сворачивать пледы, звать детей. Я всё ещё сидела между ними — Масаоми и Канаме. Никто не двигался. — Красиво было, — сказал наконец Масаоми. Его пальцы всё ещё держали мою ладонь. — Очень, — согласилась я. — Ты как? — спросил он тихо. Так, чтобы слышала только я. — Хорошо, — ответила я. — Правда. Он кивнул. Его рука неохотно, медленно отпустила мою. С другой стороны Канаме поднялся и потянулся. — Ну что, — сказал он, глядя на меня сверху вниз, — стоило тащиться через пол-Японии ради этого? — Стоило, — ответила я. — Отлично. Тогда миссия выполнена. Фейерверк удался, семья довольна, Софи впечатлена. — Ты смешной. — Я знаю. — Он улыбнулся. Потом наклонился и — прежде чем я успела что-то понять — легко коснулся губами моего виска. Туда, где билась жилка. Его дыхание было тёплым, а прикосновение — почти невесомым. — Спокойной ночи, Софи, — сказал он. И пошёл вниз по склону, к храму. Масаоми задержался на секунду. Потом тронул меня за плечо — легко, едва ощутимо, поправляя край своей куртки на моих плечах. — Пойдём домой. — Пойдём. Он не взял меня за руку снова. Просто пошёл рядом — близко, плечом к плечу. А куртка всё ещё пахла им. И фейерверк всё ещё отражался где-то внутри. И два прикосновения — одно к ладони, другое к виску — горели на коже, как две звезды. Разные, но обе — важные.

***

Утро третьего дня фестиваля выдалось суетливым. Все паковали вещи, искали забытые вещи, пересчитывали сувениры. Ватару носился по дому с криком «ГДЕ МОЯ МАСКА ЛИСЫ?!», хотя маска лисы всё это время висела у него на шее. Цубаки и Адзуса спорили, кто потерял зарядку от телефона, хотя зарядка была у Уке, который методично собирал все провода в отдельный пакет и подписывал их маркером. Я стояла на веранде с чашкой имбирного чая — последнего перед отъездом, — когда ко мне подошёл Канаме. Он был в своём обычном монашеском халате, с чётками на запястье, но выглядел как-то иначе. — Софи, — сказал он, останавливаясь рядом. — Поедешь со мной? На моей машине. А то там у Уке всё расписано по минутам, а у меня есть ещё пара мест, которые я хочу тебе показать. — Какие места? — Сюрприз, — он улыбнулся, и в его глазах заплясали знакомые искорки. — Но обещаю: будет красиво. И никакой йоги. — Жаль, — сказала я. — Мне понравилась йога. — О, — он приподнял бровь. — Тогда могу остановиться на полпути и провести индивидуальное занятие прямо на обочине. С персональной коррекцией поз. — Ты про ту коррекцию, где у тебя руки на моей пояснице? — Именно, очень эффективная техника — Врёшь. — Проверь. — Всё, я еду с Уке. — Поздно. Ты уже согласилась. — Он взял мою сумку, легко перекинул через плечо и понёс к машине. Я пошла следом, качая головой. Мы выехали из Киото, когда солнце уже поднялось над горами. Утренний туман рассеивался, открывая вид на рисовые поля и сосновые рощи. Канаме вёл машину легко, одной рукой — другая лежала на подлокотнике между нами, почти касаясь моего локтя. Он болтал без умолку — о фестивале, о Юкио, о том, как Ватару пытался научить лягушек из пруда делать «позу жука». В какой-то момент он рассмеялся своей же шутке, и его пальцы невесомо коснулись моего запястья — просто так, без причины, как будто ему нужно было убедиться, что я здесь. — Я серьёзно, — говорил он. — Ватару сидел там полчаса и квакал. Лягушки были в шоке. Одна из них, по-моему, реально попыталась повторить. — Ты всё это выдумываешь. — Ни слова лжи! Спроси у Эммы. Она тоже это видела. Правда, была занята... другим. Он многозначительно замолчал, и я улыбнулась. Эмма и Нацуме. После вчерашнего фейерверка они так и просидели весь вечер рядом, и я заметила, как Нацуме накинул ей на плечи свой плед, когда похолодало. — Ты рад за них? — спросила я. — Конечно, — он пожал плечами. — Нацуме — хороший парень. Серьезный, надежный, умный и коты у него отличные. — Ты судишь о людях по наличию питомца? — Это верный критерий. У меня вот кота нет. О чём это говорит? — О том, что ты сам по себе как животное временами. — О, — он усмехнулся. — ты меня обижаешь, не такой уж я и зверь в постели. — Я заметила как ты ублажал ту девушку. — Софи! — он прижал руку к сердцу в притворном возмущении. — Это было очень личное. Я рассмеялась, и он улыбнулся в ответ. Но постепенно я заметила, что он стал менее разговорчивым. Не замолчал — просто стал говорить медленнее, как будто подбирал слова. Его пальцы на подлокотнике чуть сжались, и я поняла: он что-то хочет сказать. — Помнишь, я говорил, что у меня есть план? — спросил он наконец. — Да. Ты сказал, что расскажешь, когда будет готово. — Готово, — он чуть улыбнулся, но улыбка вышла странной — не весёлой, а скорее задумчивой. — Я хочу уехать. Я повернулась к нему: — Уехать? Куда? — В монастырь. В машине стало тихо. Я смотрела на него, ожидая, что он сейчас рассмеётся и скажет «шучу». Но он не смеялся. Он смотрел на дорогу, и его пальцы на подлокотнике чуть дрогнули — он перевернул руку ладонью вверх, как будто приглашая. — Настоящий монастырь, — продолжил он. — Не наш храм с чайными церемониями и глянцевыми брошюрами. Там, в горах, есть одно место. Только медитация, работа и тишина. Тренировка для монахов. Я думаю... мне нужно туда. Я положила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тёплые, сухие, знакомые. Он сжал их и не отпускал. — Надолго? — спросила я. Он помолчал. Потом сказал: — На полгода, может, на год. Я не знаю точно. Там всё зависит от того, как пойдёт практика. Может, меня отпустят раньше. Может, я сам пойму, что готов вернуться. А может, настоятель скажет: «Канаме, ты ещё не готов, сиди и медитируй». Год, или даже больше. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось — не резко, а так, будто кто-то медленно затянул узел где-то под рёбрами. — Год, — повторила я тихо. Он повернулся ко мне — на секунду, потому что дорога требовала внимания. Но в этой секунде он увидел моё лицо. И его глаза изменились. — Эй, — сказал он, и его голос стал мягче, — ты чего? — Ничего, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой. — Просто... год. Это долго. — Я знаю, — он сжал мои пальцы крепче. — Но я вернусь. Слышишь? Я обязательно вернусь. Я кивнула, но, кажется, не очень убедительно. Он заметил. — Понимаешь, — сказал он, снова глядя на дорогу, — я десять лет работаю с женщинами. Десять лет я говорю им то, что они хотят услышать, и делаю вид, что это ничего не значит. Я хорош в этом. Очень хорош. Но в какой-то момент я перестал понимать, где игра, а где я сам. — Он сжал мои пальцы. — Ты первая, с кем я не хочу играть. И это... пугает. Потому что я не знаю, как по-другому. Я не знаю, как быть настоящим. Я молчала. Он продолжал: — Мне нужно разобраться в себе. Понять, кто я без всего этого. Просто Канаме. И, может быть, когда я вернусь, я смогу... — он запнулся. — Я смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. — Канаме... — Подожди, — он мягко перебил. — Не отвечай сейчас. Я не прошу тебя ждать. Я не прошу обещаний. Если за этот год ты выберешь Масаоми — я пойму, правда. Он хороший человек, будет заботиться о тебе. Просто... — он поднёс мою руку к своим губам и легко коснулся пальцев. — Просто знай: я уезжаю не потому что мне всё равно, а потому что мне не всё равно. Я кивнула. Но слёзы всё равно подступили к глазам — не горькие, не истеричные, а какие-то тихие, молчаливые. Просто капля скатилась по щеке и упала на воротник кофты. Я быстро смахнула её, но он заметил. — Эй, — повернулся ко мне, и в его глазах мелькнула тревога. — Софи. Ты плачешь? — Нет, — сказала я, и тут же вторая капля предательски потекла по щеке. — Просто... ветер. — В машине закрытые окна. — Тогда солнце слепит. — Софи. Он свернул на обочину. Машина остановилась на краю смотровой площадки, откуда открывался вид на всю долину. Горы, покрытые лесом, уходили вдаль, растворяясь в утренней дымке. Где-то внизу блестела река, но он не смотрел на вид. — Иди сюда, — сказал он. Я не двинулась — просто не могла. Тогда он сам потянулся ко мне, отстегнул свой ремень, потом мой, и мягко, но настойчиво притянул меня к себе. Его руки обвились вокруг меня, и я уткнулась лицом в его плечо. От него пахло сандалом и хвоей, и его халат был мягким и тёплым. — Ну вот, — сказал он тихо, поглаживая меня по голове. Его ладонь двигалась медленно, от макушки к затылку, снова и снова, размеренно и успокаивающе. — Всё хорошо. Всё будет хорошо. Я вернусь. — Год, — прошептала я в его халат. — Это так долго. — Знаю, — он продолжал гладить меня по голове, его пальцы путались в моих волосах, распуская небрежный пучок, который я сделала утром. — Но ты даже не заметишь. У тебя будет учёба, проект, Эмма, братья. Цубаки — орать. Масаоми — заботиться. Ты будешь занята. — А ты? — А я буду медитировать и думать о тебе каждый день. Я подняла голову и посмотрела на него. Его глаза были совсем близко — светлые, серьёзные, без игры. Он улыбнулся и большим пальцем стёр слезу с моей щеки. Его прикосновение было нежным, почти невесомым. — Ты расстроилась, — сказал он. — Я не хотел. — Ты не виноват. Просто... я только начала к тебе привыкать. А ты уже уезжаешь. — Я возвращаюсь, — поправил он. — Это другое. Это как... расширенная версия моего исчезновения на две недели. Только дольше. И с письмами. — С бумажными письмами, — я слабо улыбнулась. — Ты обещаешь? — Обещаю.— Он снова погладил меня по голове, убирая прядь волос за ухо. Его пальцы задержались на моей щеке. — У тебя мокрые ресницы. Это очень трогательно и очень несправедливо. Я не могу уехать, когда ты плачешь. — Я не плачу. — Конечно, не плачешь. Просто ветер и солнце. Он наклонился и поцеловал меня в лоб — не так, как вчера, у виска. Его губы задержались на моей коже на несколько секунд, и я закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим. — Вот, — сказал он, отстраняясь и глядя на меня. — Так лучше? — Немного. — Тогда ещё, — он поцеловал меня в висок. — И ещё. Он поцеловал меня в скулу, туда, где только что была слеза. Его губы были мягкими и тёплыми, а рука всё ещё лежала на моём затылке, поглаживая волосы. — Я не прощаюсь, — сказал он тихо. — Прощания — это не для нас. Мы просто... поставим на паузу. А когда я вернусь — сразу снимем. Договорились? — Договорились. Он ещё раз обнял меня — крепко, всем телом, — и я почувствовала, как его чётки впиваются мне в спину, а его сердце бьётся где-то у моего уха. Мы простояли так несколько минут. Он гладил меня по голове, по спине, иногда целовал в макушку — легко, почти рассеянно, как будто это было самым естественным делом на свете. Потом он отпустил меня, поправил мои волосы — те пряди, которые сам же растрепал, — и улыбнулся. — Ну что, поехали? Уке нас убьёт, если мы опоздаем к обеду. А у меня ещё миссия: научить Ватару медитировать. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он сказал: «Хочу, чтобы мне приснились драконы». Я ответил: «Это не медитация, это сказка на ночь». А он сказал: «Ну и что!» Я рассмеялась — сквозь остатки слёз, но смех был настоящим. Он улыбнулся в ответ, завёл машину, и мы поехали дальше. Вниз по горной дороге, туда, где нас ждал дом. И целый год ожидания…