Часть 1

      Утро в доме Мидория начиналось одинаково.       Инко просыпалась раньше будильника — старая привычка, оставшаяся ещё со времён, когда Изуку бегал в школу, забывая тетради и обжигаясь горячим чаем. Она лежала несколько секунд, прислушиваясь к дому: к редким звукам труб, далёкому шуму улицы, к собственному дыханию. Тишина теперь стала вечным жильцом этого дома.       Чайник нарушил этот покой. Инко слишком погрузилась в свои мысли и не заметила, как вскипела вода.       Сегодня на завтрак элементарное — тосты, фрукты и зелёный чай. Яблоко она резала медленно, тонкими ломтиками. Нож привычно ложился в ладонь, и Инко поймала себя на том, что считает движения. Раз. Два. Ровно. Без мыслей.       Она могла бы приготовить что-то более сытное и вкусное, но какой в этом смысл, если...       Шум из комнаты Изуку заставил вздрогнуть. Он был резким, глухим. Будто что-то упало. — Изуку? — позвала она, выходя в коридор.       В ответ послышался лишь грохот, будто что-то уронили и неудачно подняли.       Инко ускорила шаг и распахнула дверь. Изуку был на полу. Он лежал на боку, наполовину укутанный в одеяло, запутавшийся в нём, как в сетке. Ткань сбилась вокруг ног, один край был зажат под спиной. — Мам, — сказал он сразу, ещё до того, как Инко успела сделать шаг. — Не надо. Я сам.       Дыхание сбилось, будто секунду назад он не проснулся, а пробежал марафон. Изуку больше ничего не сказал, но даже так Инко прекрасно чувствовала злость в одном его дыхании.       Он шевельнулся в попытке приподняться. Левое плечо дёрнулось первым — привычка оказалась быстрее мысли. Тело искало опору, которой больше не существовало и Изуку тихо зашипел, стиснув зубы.       Инко остановилась на пороге. Она видела это слишком хорошо: напряжённую спину, сведённые плечи, злость, направленную куда-то внутрь. И ненависть — не к ней, нет.

Ко всему остальному.

— Я просто рядом, — тихо сказала она. — Ты сам встанешь.       Он молчал. Потом коротко кивнул — почти незаметно, как будто боялся, что если движение будет явным, оно станет настоящим.       Инко опустилась рядом, осторожно, медленно. Подала плечо, позволив ему опереться. Изуку принял помощь не сразу — напряжение в теле было таким, будто он ждал удара. — Осторожно, — прошептала она, когда он наконец перенёс вес.       Встать получилось не с первого раза. И не со второго. На третий Изуку всё же поднялся, опираясь на неё больше, чем собирался. Когда равновесие наконец выровнялось, он отстранился почти сразу, будто помощь его обжигала. — Нормально, — тихо буркнул он уставившись в пол.       Инко осторожно отступила. Где-то внутри она чувствовала вину за всё, что произошло с её сыном, но сейчас нужно было держать себя в руках. Она вышла из комнаты и вернулась с единственной чашкой в руках. Она уже знала — Изуку не станет есть.       В комнате царила тишина. Они ничего не говорили. Было слышно как по улице проезжают машины, на крыше шумит ветер, а внутри... ничего. — Тебе нужно позавтракать.       Изуку не ответил. Он сидел на краю кровати, сгорбившись, глядя куда-то в пустоту под ногами. Когда Инко протянула ему кружку с трубочкой, он замешкался на долю секунды. Раньше он любил прохладные коктейли со всеми мудрёными разноцветными трубочками, но сейчас ненавидел. Но выбора нет — голодная смерть звучит весьма удручающе и мучительно.       Спустя пару коротких глотков, он всё же выдавил короткое: — Спасибо.       Оно звучало как формальность. Это был не ответ живого человека, а скорее машины. Хотя... Изуку действительно чувствовал себя машиной с недавних пор. — Сегодня опять останешься дома? — спросила она негромко.       Это была обычная формальность. Она и без того знала, что сын не выйдет не то что из дома, а даже из комнаты, и это действительно было так. В ответ Изуку лишь коротко кивнул, не издав ни звука.       Инко не настаивала. Она поставила кружку на тумбочку и принялась раскладывать таблетки в маленький пластиковый контейнер, аккуратно, по отсекам.

Щёлк

Щёлк.

      Звук был монотонным, почти успокаивающим. — Тебе писали из класса, — сказала она между делом. — Очако спрашивала, как ты.       Краем глаза Инко заметила как напряглась спина и плечи сына. Каждое упоминание чего-то за пределами этого дома вызывало у него тоску, сравнимую с гидравлическим прессом, который схлопнулся. — Скажи, — он на секунду запнулся. — что всё нормально.       Она помолчала пару секунд, потом добавила: — Кацуки снова заходил вчера.       Изуку дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Инко это заметила. — Он хотел поговорить. — Поговорить? — переспросил он, нахмурившись, будто слово было лишним. — Угу, — Инко кивнула, защёлкивая последнюю ячейку. — Сказал, что ему наконец-то прислали новый слуховой аппарат. Представляешь, — она попыталась улыбнуться, но даже так лицо выглядело печальным. — говорит, что теперь слышит даже лучше, чем раньше. — Здорово, — прозвучал очередной ответ на автомате. — Я каждый раз говорю ему, что ты не в настроении, но он всё равно приходит...       Инко больше ничего не говорила. Лишь забрала чашку и ушла. Она знала, что эти разговоры причиняют боль, но жить дальше всё же нужно.       Пока Изуку находился в больнице, его состояние было более стабильным. Он учился управлять протезами разных типов, выбирал модели, адаптировался к новой жизни... А сейчас всё сошло на нет.       Она прекрасно помнит день, когда он сам настаивал на улучшение конструкции и креплений, чтобы самостоятельно надевать и снимать устройства, но по прибытии домой пользовался этой возможностью крайне редко.       Изуку сидел неподвижно, пытаясь поймать баланс и не рухнуть при малейшей попытке пошевелиться. Спина немела, поясница затекла. Мышцы интуитивно дернулись, заставляя хотя бы повернуть голову.       Изуку поймал своё отражение в затемнённом стекле шкафа, уже собираясь отвернуться — и всё-таки замер.       Лицо изменилось.       Не радикально, не так, чтобы не узнать, но достаточно, чтобы взгляд цеплялся за детали.       Шрам на щеке — тот самый, что когда-то выглядел почти героически, теперь тянулся глубже, грубее. Кожа вокруг была светлее, неровной, словно напоминание: это не история для плакатов, а след, который останется навсегда.       Под глазами залегли тени. Не от бессонницы — от усталости, въевшейся глубоко, в кости. Лицо стало тоньше, резче, будто война вытеснила из него всё лишнее, оставив только самое необходимое.       Волосы…       Они уже отросли.       Когда-то их сбривали — удобство, швы, повязки, аппараты. Тогда он почти не смотрел в зеркало. Теперь тёмные пряди падали на лоб, мягко, почти как раньше. Почти. Они скрывали часть лица, но не шрам. Его уже ничто не скрывало.       Изуку отвёл взгляд.       Металлическая рама всё ещё стояла рядом — молчаливая, терпеливая. Рассчитанная под его параметры, она точно повторяла асимметрию тела: левый протез был длиннее и слушался лучше, крепясь выше, ближе к плечу; правый — короче, тяжелее в управлении, фиксировался ниже из-за разной высоты ампутации.       Это давало ему шанс. Он мог одеться. Мог удержать чашку. Мог сделать несколько элементарных движений — если не спешить и не злиться.       Но каждое неверное усилие отзывалось фантомной болью, будто пальцы, которых больше не было, сжимали кулак слишком сильно. Вся эта громоздкая система существовала ради одного — закрепить плечевые корсеты и зафиксировать культи в контроллерах, чтобы он мог сделать хоть что-то.       Но сейчас Изуку просто смотрел на этот металл, как на клетку, которую он обязан носить на себе.       Она стояла как монумент, холодная и неподвижная, почти насмехаясь. Но сегодня он решил попробовать. Не потому что хотел, а потому что понимал, что рано или поздно всё равно придётся к ней подойти.       Изуку попытался встать. Левое плечо снова дёрнулось, обжигая воспоминанием о том, чего больше нет. Он может держать баланс и не падать, но сейчас даже для этого ему нужны усилия. — Ладно… — выдохнул он.       Вдох, короткий шаг вперёд. Изуку прислонился спиной к конструкции. Металлическая пластина отозвалась холодом и лёгкой вибрацией в позвоночнике. Нужно навалиться всем весом, чтобы механизм начал работать. Пластина подалась назад. Послышались щелчки маленьких фиксаторов, ремней, направляющих — словно дыхание рамы, готовой схлопнуться в любой момент.       Процедура продолжалась.       Изуку чуть склонился, медленно, будто боясь, что капкан схлопнется раньше времени. Левая культя — чуть ниже локтя — встала в направляющую и дальше в гильзу, чтобы механизм зафиксировал её. С правой так же, за исключением места крепления. Каждый сантиметр давался борьбой.       Тело кричало, фантомная боль стреляла от каждого затянутого ремня, будто несуществующие пальцы сжимались сами собой. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы.       Механизм затрещал и дернулся, ремни подтянулись, щёлкнули за плечами. Левая культя сжалась чуть сильнее, правая — слишком высоко, и теперь весь вес ощущался в спине. Он стоял, зажатый металлом, зафиксированный,       Изуку ненавидел это.       Ненавидел звук, давление, холод, фантомную боль. Ненавидел, что сам не может с этим справиться полностью. И в этом ненависть была не к раме — а к себе. К тому, что не может это вытерпеть.       Кисти протезов отсоединились от рамы первыми, затем локти и в последнюю очередь крепления отпустили плечевые корсеты.       Спина тут же ощутила вес. Правая сторона тянула сильнее, ремни тянули больнее. Даже врачи предупреждали, что такая асимметрия может дать лишнюю нагрузку на позвоночник — ещё одно издевательское ограничение. «Либо у тебя остаются твои "руки", но ты страдаешь ещё больше, либо мы уберём левый локоть, чтобы ты мог использовать механизмы.»       Это звучало в голове каждый раз как Изуку чувствовал перевес. Будто и без этого ему было недостаточно больно.       Тело замерло, адаптируясь к лишнему весу. Нужно заново ловить баланс и привыкать к тяжести.       Изуку попытался сжать и разжать пальцы. Механизм отзывался на каждое движение — тихим скрипом, натяжением ремней. Левая сторона поддавалась чуть легче, но каждый раз усиливала боли. Правая — тянула плечо вниз, но слушалась немного лучше и меньше болела. Однако он всё равно чувствовал фантомные пальцы, которых не было, чувствовал, как они будто не слушаются. Мозг пытался их найти, но сигнал давно утерян.       Когда звук механизмов утих, а ноги уверенно держали вес, он молча дошёл до шкафа, зацепил ручку одним пальцем и распахнул дверцу. Движение вышло более резким, боль сжала левую руку в месте крепления протеза. — Чёрт... — тихо ругнулся Изуку.       Он понимал что не выдержит долго, но ему нужно терпеть. Нужно одеться. Нужно поесть. Нужно хотя бы выйти из комнаты. ​      Изуку достал из шкафа простую темно-зеленую футболку на пару размеров больше. Раньше она сидела свободно, теперь же — едва налезла поверх плечевых корсетов. ​      Процесс требовал концентрации сапера. Левый протез прошел сквозь рукав, затем — правый. Изуку замер, чувствуя, как ткань натянулась. В зеркале он выглядел нелепо: угловатый, раздувшийся в плечах, с безжизненно свисающими вдоль тела механическими руками. Пижамные штаны, мягкие и помятые, завершали этот образ «сломанной куклы».       ​Он попытался расправить складки на груди, но пальцы протеза лишь неуклюже зацепили ткань. ​— Плевать, — выдохнул он, бросив попытки выглядеть опрятно.       ​Главное — он был одет. Он не был голым и беспомощным куском плоти. Теперь металл защищал его, даже если цена этой защиты — непрекращающаяся фантомная боль и тяжесть в позвоночнике. Изуку развернулся к двери. Каждый шаг отдавался тихим, едва слышным жужжанием моторов, которое в его голове звучало как сирена.       Дверь, которая была его границей последние недели, медленно поддалась. Изуку вышел в коридор. Где-то у входной двери слышались голоса. Инко с кем-то говорила.       Изуку ступал не спеша, так если бы намеренно подкрадывался. Босые стопы опускались на холодный деревянный пол, затем на ковёр. Ощущения были странными, но спасительными. Они заставляли мозг возвращаться в реальность и отвлечься от самокопания.       С каждым шагом голоса становились чётче, но всё ещё недостаточно. — …он не выйдет сам… — …я знаю… — …тетя Инко, прошу…       Пол тихо скрипнул, заставив Инко замолчать. Она повернула голову и с неприкрытой радостью уставилась на сына. ​— Изуку! У нас гость.       ​В дверном проёме показалась знакомая шевелюра. Кацуки явно был обеспокоен, но тут же изменился в лице, осознавая, что их с Инко слышат. Он повернул голову, хотел что-то сказать... И замер. ​Взгляд — короткий, всего на мгновение — пробежал по нему, осторожно, не задерживаясь на деталях. Скользнул по худому лицу, по впалым щекам и потускневшим глазам, по тяжёлой металлической конструкции, которая не скрывала своей чужеродности под футболкой. В этом взгляде было слишком много всего сразу.       ​Рука Кацуки потянулась к черному устройству в ухе, щелчком переключая режим. ​— Привет... — вполтона произнёс он, будто боясь спугнуть этот момент. — Привет. Новый? — Изуку кивнул, указывая на слуховой аппарат. — Ага. Старуха сказала, что если я сломаю и этот, то он будет последним. — И как успехи? — Он меня бесит, но иначе я слышу только этот тупой звон ​      Инко молча наблюдала за ними. Прошлая их встреча была не такой успешной. Тогда Изуку случайно разбил Кацуки губу, когда правый протез резко разогнулся.       Сейчас тишина в коридоре была хрупкой, как тонкий лед, но это был первый раз за долгое время, когда Изуку не захотел немедленно скрыться в своей комнате. — Ты как справляешься? — этот вопрос прозвучал, казалось, ещё тише. — Уже лучше.       Изуку сжал и разжал пальцы, демонстрируя, что может выполнить простое действие. — В этот раз не попытаешься меня прибить? ​      Этот смешок был неуверенным и горьким. Блондин знал, что другу неприятно это вспоминать, но сам он не испытывал ни злости, ни обиды на тот случай. ​      Изуку ничего не ответил. Он лишь посмотрел на свои металлические пальцы, которые секунду назад сжимались в демонстрации контроля. Контроль был иллюзией, и напоминание о разбитой губе Кацуки только подтверждало это. В коридоре снова повисла тишина. ​— Тебе не пора по делам или что-то в этом роде? — Изуку спросил это, не глядя Кацуки в глаза. Голос звучал тускло, словно он просто хотел, чтобы этот сеанс взаимного разглядывания травм закончился. ​— Он сегодня по делу, — мягко вставила Инко, подходя чуть ближе, но всё еще соблюдая дистанцию. ​      Изуку нахмурился. Брови сошлись к переносице, шрам на щеке чуть натянулся. — Делу? ​      Инко глубоко вздохнула, сложив руки на груди, будто защищаясь от того, что собиралась сказать. — Я не хотела говорить так резко, но мне предложили работу в другом городе. На юге. Сейчас мне нужно поехать на собеседование и подготовить документы. Это займёт какое-то время, три или четыре дня... И я хотела попросить Кацуки побыть здесь. С тобой.       ​Изуку замер. Моторы в плечевых корсетах издали едва слышный протестующий звук, когда он резко выпрямился. — Вот оно что. И как давно ты это планировала? ​— Приглашение пришло вчера утром, — голос Инко дрогнул, но она не отвела взгляд. — Пойми, Изуку, нам это нужно. Нам нужны деньги. Мы сможем накопить на новую модель, на те облегченные кисти, о которых говорил врач... И, возможно, смена обстановки пойдёт тебе на пользу. Если меня возьмут, то мы сможем переехать. Навсегда. ​      Изуку молчал. Слово «переехать» ударило по нему сильнее, чем всё остальное. Для него это означало бросить всё, что напоминало о прежнем Деку, и окончательно признать, что жизнь «до» закончилась.       Он медленно перевел взгляд на Кацуки. Блондин стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него в упор — без тени вины, с тем самым вызывающим выражением лица, которое говорило: «Да, я в деле. И ты меня не выставишь».