Часть 26. Там, где не лгут

(От лица Коли). Я откинул перо. Оно глухо стукнуло о край стола и покатилось, оставляя за собой тонкую чернильную полосу. Я не стал его ловить. Просто сидел, глядя на стопку подписанных бумаг, на папку Юсупова, которую так и оставил на краю стола — пыльную, чужую, ненужную. Потом потёр лицо ладонями. Глаза защипало. В висках стучало. Усталость навалилась тяжелая, свинцовая — не от бумаг, не от заседаний, а от этого разговора. От его голоса, от его бумаг, от его лжи, которую он так искусно заворачивал в правду. Я встал. Задвинул стул — тот скрипнул по паркету, и звук показался оглушительным в тишине кабинета. Поправил мундир. Взглянул на себя в зеркало, что висело у двери. Бледный, под глазами тени, взгляд усталый. Но спокойный. «Ничего. — подумал я. — Переживу». Вышел в коридор. Нужно найти Григория. Нужно сказать ему. Предупредить. Чтобы знал, что этот... что Феликс не успокоится. Что он был у меня. Что говорил. Что показывал. Но на полпути я стал прислушиваться. Услышал голоса — из гостиной. Замедлив шаг, я услышал голос Аликс — напряжённый, срывающийся, не её. И Григорий — низкий, успокаивающий, но в его тоне тоже чувствовалось что-то неладное. Я подошёл к дверям. Остановился. Заглянул. Они сидели на диване — Аликс и Григорий. Она — прямая, бледная, пальцы сжимали край платка так, что побелели костяшки. Он — чуть наклонившись к ней, положив свою большую, грубую руку поверх её. Говорил что-то тихо, но я не разбирал слов. Аликс была на нервах. Я видел это по её плечам — напряжённым, будто она ждала удара. По её дыханию — быстрому, прерывистому. По тому, как она кусала губу, как вздрагивала от каждого слова. Я постоял секунду, потом тихо постучал согнутым указательным пальцем по косяку. Раз, другой. — Мам. — позвал я, входя. — Что случилось? Они оба обернулись. Аликс вздрогнула, будто я застал её за чем-то постыдным. Григорий — нет. Он только чуть отстранился, убрал руку, но взгляд его был спокойным, всё понимающим. — Коля. — сказала Аликс, и голос её дрогнул. Она пыталась сделать вид, будто всё было хорошо. — Ты... ты уже закончил? — Закончил. — ответил я, подходя ближе. Остановился напротив них. — Мам, я спрашиваю: что случилось? О чём Вы говорили? Она опустила глаза. Пальцы теребили край платка. Григорий посмотрел на меня — коротко, быстро, будто предупреждая. Но я не понял тогда. — Ничего. — сказала Аликс. — Просто... — она замолчала, подбирая слова. Глаза слегка бегали по моему лицу. — Мы вспоминали. Григорий Ефимович рассказывал о старом. О том, что было. О людях, которые... — она замолчала. Я посмотрел на Григория. Он чуть покачал головой — незаметно, так, чтобы Аликс не видела. «Не сейчас», — говорил этот жест. «Не при ней». — Которые? — спросил я, хотя уже догадывался. Аликс молчала. Григорий ответил за неё: — О Феликсе, Коля. О князе Юсупове. Приходил он сюда, пока ты в кабинете был. Просился к матушке. Она его приняла. Он... он говорил. Много говорил. Про меня. Про старое. Про то, чего не было. Я сел в кресло напротив, взял руки Аликс в свои. Они были холодными. — Мам. — сказал я смотря прямо ей в глаза и сжал крепко её руки, но не до боли. — Он тебя обидел? Что он сказал? Она подняла глаза. В них стояли слёзы, но она сдерживалась. — Он сказал, что Григорий Ефимович... что он... — она запнулась. — Что из-за него погиб Ники. Что он [Григорий] разрушил всё. Что народ ненавидел нас из-за него. Что из-за него... — голос её сорвался. — Это неправда! — резко перебил я. — Ты же знаешь! — Знаю. — кивнула она и сжала мои руки. Я стерпел. — Но... когда он говорил, я вспомнила. Вспомнила те годы. Сплетни. Крики. Все эти лица, которые смотрели с ненавистью. Мне стало страшно. За мужа. За тебя. За всех. Я сжал зубы. — Мам, посмотри на меня. — попросил я её. Она взглянула. — Я здесь. Я не ушёл. И не уйду. А Григорий Ефимович... он с нами. Он наш. А Феликс... — я скривился при упоминании этого имени. — Феликс пусть идёт туда, откуда пришёл! Мы не нуждаемся в нём. Ни в его правде, ни в его лжи. — грубо закончил я. Она долго смотрела на меня. Потом кивнула, вытерла глаза. — Ты прав, Коля. — сказала она. — Прости. Я просто... старая стала. Всё близко к сердцу принимаю. — Ты не старая. — смягчившись, ответил я. — Ты устала. Это разное. Я помолчал. Потом сказал: — Мам, он и ко мне приходил сегодня. Похоже, сразу после меня, он пошёл к тебе. Аликс вздрогнула. Григорий нахмурился. — Что? — спросила она. — Он был у тебя? Зачем? — Говорил о том же. — нехотя ответил я. — Принёс бумаги. Письма. Дневники. Всё, что могло меня убедить, что Григорий Ефимович — враг. Что он погубил... Императора... Что он разрушил Россию. — И что ты ему сказал? — спросил Григорий тихо. — Сказал, что подумаю. — ответил я. — А потом отложил папку на край стола. Не собираюсь принимать такие решения! Григорий усмехнулся — той самой, кривой усмешкой. — Молодец, царь. — сказал он. — А я уж думал... испугаешься. — Я уже боялся... — начал я и вдруг запнулся. Потому что в голове мелькнуло: «В той жизни». Я чуть не сказал это. Чуть не вырвалось. Аликс смотрела на меня своими усталыми, добрыми глазами, и она не знала. Она не знала, кем я был. Не знала, что я уже жил. Не знала, что я уже терял всё. И что боялся я тогда — по-настоящему, по-крупному, до дрожи в коленях. Я опустил взгляд. Высвободил свои руки из её хватки и сделал вид, будто поправляю манжет. Потом высказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Я уже боялся раньше... В детстве... Когда болел. Когда думал, что умру. Теперь — не боюсь. Аликс кивнула. Поверила. Мне было этого достаточно. Григорий смотрел на меня, и в его глазах было то, что я не мог прочитать. Предостережение? Понимание? Может, он понял, что я чуть не сорвался. Что едва не сказал лишнего при ней. Я отпустил руки Аликс, встал. — Мам, ты не одна. Слышишь? Юсупов не добьётся того, чего хочет. Я не позволю. Слово императора. Она улыбнулась, кивнула, вытерла глаза. — Гриш, — сказал я, поворачиваясь к нему. — Выйдем. Поговорить надо. Он посмотрел на меня, на Аликс, кивнул. Поднялся, поправил кафтан. — Матушка, — сказал он мягко, с той сибирской протяжкой, от которой теплело на душе. — Ты посиди, отдохни. Мы с Колей ненадолго. Не тревожься. Аликс кивнула, не поднимая глаз. Всё ещё теребила платок, всё ещё была бледная, напряжённая. Но спорить не стала. Мы вышли в коридор. Я притворил дверь в гостиную и пошёл вперёд, подальше, чтобы она не слышала. Григорий за мной — тяжёлый, грузный, но шаги его были тихими, почти неслышными. Умеет он ходить тихо, когда надо. Умеет. Остановились у окна в конце коридора. За ним серело московское небо, где-то вдалеке кричали вороны. Я прислонился к подоконнику, скрестил руки на груди. Григорий встал рядом, смотрел на меня. — Говори. — сказал он. — Что стряслось? Я повернулся к нему. — Ты же знаешь, да? Григорий усмехнулся. Невесело. — Знаю, Никола. Всё знаю. Что он тебе бумаги приносил. Что письма те показывал, дневники, фотографии. Что про меня говорил — мол, погубил я твово отца, царство разорил, с матерью твоей... ну, сам знаешь. Всё знаю. — Откуда? — спросил я. — Забылся, поди, Никол? А я его насквозь вижу. — ответил Гриша, и в голосе его зазвучала та самая, старая, железная уверенность. — Он что задумал - я ещё до того, как он к тебе пошёл, знал. Я таких заверсту чую. Он — сатанист, Никола. Чистой воды. Не в том смысле, что чертей вызывает. А в том, что внутри у него - пустота. Ни Бога, ни дьявола. Одна злоба. И гордыня. Он хочет власть. Хочет, чтоб его боялись. Чтоб имя его в истории осталось. Он тебя не свергнуть хочет. Он тебя подмять под себя хочет. Чтоб ты на него оглядывался. Чтоб без его совета шагу не ступал. Я сжал кулаки. — Этому не бывать! — Знаю. — кивнул Григорий. — Но ты слушай, Никол. Дальше — хуже будет... Он не уймётся. Он будет копать. Искать. Спрашивать. Он уже догадывается, что ты — не просто приёмный. Он сходство видит. Он чует, что здесь что-то не так. И он будет лезть. До тех пор, пока не докопается. Или пока его не остановят. — Как? — спросил я, не зная выхода из этой пропасти. Григорий помолчал. Потёр переносицу. — А никак. — сказал он. — Не убивать же его... — он невесело улыбнулся. — Хотя, заслужил, гадёныш... Не сажать. У него связи, деньги, имя. Он везде пролезет. Надо быть готовыми. И не дать ему повода. Никогда. Услыхал меня? Я не ответил. Он вздохнул, посмотрел в окно. Потом сказал тихо, будто не мне, а самому себе: — Люди не вынесут ещё одной революции, Никола. Они и эту-то еле пережили... Я замер. — Революции? — переспросил я, и голос мой сел. — Что? Она будет? Григорий повернулся ко мне. В его глазах была такая тяжесть, что у меня внутри всё оборвалось. — Будет, Рикола. — сказал он тихо. — Если мы не остановим. Если позволим таким, как Юсупов, сеять смуту. Если народ перестанет верить. Если не будет хлеба. Если не будет мира. Если... — Стой. — перебил я, не до конца понимая. — Ты видишь? Ты видишь, что будет? Он помолчал. Потом сказал: — Вижу. Не всё. Но кое-что. И то, что вижу - мне не нравится. Будет кровь, Никола. Много крови. Будут пожары. Будет голод. Будут люди, которые уйдут из этой жизни, не дождавшись справедливости. — И что делать? — спросил я. Голос дрожал, но я старался держаться. — Что делать, Григорий? Он положил свою большую, грубую руку мне на плечо. Сжал. — Работать, Коля. Работать. Не покладая рук. Слушать народ. Видеть, что ему нужно. Не бояться ошибаться. И не бояться признавать ошибки. И главное — не дать таким, как Юсупов, посеять рознь. Ты меня понял? Не дать им разделить нас. Потому что если мы разделимся - мы проиграем. Все. Ты ведь не хочешь этого? — я отрицательно мотнул головой. – Вот я и не хочу. Я смотрел на него, и страх понемногу отпускал. Не уходил - куда ему деться? Но отпускал. Потому что рядом был он. Потому что он знал. И потому что он не боялся. — Я понял. — сказал я. — Спасибо. — Будет. — ответил он. — Иди. Бумаги ждут. Я кивнул. Повернулся. Пошёл по коридору. Не оборачивался. Знал — он смотрит. Всегда смотрит. Всегда рядом. У двери кабинета я остановился. Взялся за ручку. Подумал о Феликсе. О его пустых, холодных глазах. О его бумагах — лживых, но таких убедительных. О том, что он не успокоится. Я открыл дверь. Вошёл. Сел за стол. Папка Юсупова лежала по-прежнему на столе. Я взял её и закинул в ящик, чтобы не видеть. Взял перо. Обмакнул в чернила. И начал работать. Подписывать. Думать. Строка за строкой. Потому что это единственный вариант, чтобы не сбылось то, что видел Григорий. По крайней мере, надо будет его потом ещё порасспрашивать о том, как избежать революции.

***

На следующий день я проснулся рано. Солнце ещё не взошло, за окном было серо и тихо. Я лежал, смотрел в потолок и думал о вчерашнем. О Феликсе. О его глазах — пустых, холодных, как у змеи. О его бумагах. О словах Григория: «Люди не вынесут ещё одной революции». Я встал, умылся, оделся. Вышел в коридор. Было тихо — все ещё спали. Я пошёл не в столовую, не в кабинет. Я пошёл к девочкам. Они проснулись недавно. Я слышал их голоса — приглушённые, спокойные. Тихо постучал, чтобы не испугать. — Войдите. — сказала Ольга. Я открыл дверь. Они сидели вместе — все четверо. Ольга — в кресле с книгой, Татьяна — у окна, Мария и Анастасия — на диване. Увидев меня, они удивились. — Коля? — спросила Анастасия. — Ты чего так рано? — Поговорить надо. — сказал я, закрывая дверь. Подошёл, сел в свободное кресло. — О Юсупове. Они переглянулись. Ольга отложила книгу. — А что о нём? — спросила она. — Он был вчера. У мамы. У меня. Говорил... М-м-м... Приносил бумаги. Про Григория. Про старое. Про то, чего не было. Всё пытался доказать мне, что он прав. Мария нахмурилась. — Что он говорил? — Что Григорий Ефимович погубил Николая II. Что разрушил монархию. Что из-за него народ ненавидел наш род. Что он был близок с мамой. Что все знали. Что вся страна шепталась. Анастасия фыркнула. — Врёт он всё. Мы помним. Мы были маленькие, но помним. Григорий Ефимович помогал Алексею. Он лечил его, когда врачи были бессильны. Он молился за него. Он сидел у его постели ночами. А Юсупов... — она скривилась. — Юсупов и его дружки только и делали, что сплетни распускали. Им было выгодно, чтобы народ ненавидел. — она обхватила себя руками. — Вы знали его? — спросил я. — При отце? — Знали. — ответила Татьяна. — Он часто бывал при дворе. Красивый, богатый, воспитанный. Все им восхищались. А потом... потом узнали, какой он на самом деле. — Какой? — спросил я, хотя знал. Ольга помолчала. Потом сказала: — Ты знаешь, Коля. Мы не хотели тебе говорить. Но раз уж он сам пришёл... Феликс был... не как все. Он скрывал это. Но слухи ходили. Мама узнала и расстроилась. Не потому, что она осуждала - она верующая, но не жестокая. А потому, что он врал. Притворялся. Обманывал всех. И когда папа узнал, он запретил ему появляться при дворе. На время. Потом, конечно, разрешил — ради мира в семье. Но осадок остался. — А Григорий Ефимович? — спросил я. — Он же тоже знал? — Знал. — кивнула Мария. — Он всегда знал о людях больше, чем они сами. Он говорил, что Феликс — опасный человек. Что он зол. Что он замышляет что-то. И оказался прав. Анастасия подошла, села на подлокотник моего кресла. — Коля, ты не слушай его. Он хочет тебя запутать. Он хочет, чтобы ты прогнал Григория Ефимовича. Чтобы ты остался один. И тогда он сможет влиять на тебя. Мы не знаем, зачем ему это. Но мы знаем одно — он не друг. Ни тебе, ни нам. Я посмотрел на неё, на них всех. — А вы? Вы его боитесь? Мария ответила: — Нет. Он - ничтожество. Пустое место. Такие, как он, опасны только тогда, когда им верят. А мы не верим. Никогда не верили. Ольга встала, подошла ко мне, положила руку на плечо. — Коля, ты — император. Тебе решать. Но мы просим тебя: не верь ему. Ничему. Он несёт ложь. И если ты дашь ему власть — он разрушит всё, что мы строили. Всё, что строил папа. Всё, что строит Григорий Ефимович. Я кивнул. — Я не верю. Я знаю, кто он. И знаю, кто Григорий. Но мне нужно было... я хотел услышать Вас. Чтобы убедиться, что я не один. — Ты не один. — сказала Татьяна. — Никогда. Мы с тобой. До конца. Анастасия обняла меня за шею. — Дурак ты, Коля. Мы же семья. А семья не бросает. И не даёт в обиду. Я обнял её в ответ. Посмотрел на остальных. Ольга улыбнулась, Мария кивнула, Татьяна подошла и положила руку мне на голову, погладила волосы, как когда-то, в другой жизни. — Спасибо. — сказал я. — Спасибо Вам огромное. — Не за что. — ответила Ольга. — Иди завтракать. А то мама заждалась. Мы скоро спустимся. Я встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся. — Девочки... — начал я и замолчал. Хотел сказать: «Я люблю вас. Как тогда. Как всегда». Но не мог. Не сейчас. — Что? — спросила Анастасия. — Ничего. Просто... спасибо. Ещё раз. Вы самые лучшие. Они улыбнулись. Я не ушёл. Остановился у двери, рука сжимала ручку, но открыть сил не было. Я повернулся, прошёл к их кроватям. Сел на край одной — кажется, Машкиной. Она не возражала, только посмотрела с любопытством. Девочки затихли. Ждали. Я обвёл их взглядом — Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Те же лица, что и в той жизни. Только старше. Только не дочки теперь, а сёстры. Но для меня они всё равно оставались теми, кого я нянчил на руках, кому читал сказки на ночь, кого учил держаться в седле. Я вспомнил ту ночь. Как Анастасия пришла ко мне, забралась под одеяло, спросила про девушек, про женитьбу. Как мы потом говорили с ней и заснули. — Слушайте. — начал я, и голос мой звучал тише, чем хотелось. Очень неуверенно. — А если бы я был... ну, допустим... очень близким Вам человеком... Вот прям совсем близким. Не братом. Не другом. А... — от напряжения я не знал, как говорить. — ...кем-то другим. Я замолчал. Не мог правильно сформулировать. Слова застревали в горле, как кости. Сердце бешено колотилось в груди от страха. Они ведь мои дочки. Не съедят, как гиены. Почему я так волнуюсь/боюсь? Я не понимал. — Кем? — спросила Ольга спокойно. — Не знаю. — уклончиво ответил я. — Просто... представьте. — Это загадка? — спросила Анастасия, склонив голову набок. — Нет. Просто... хочу понять. — говорил я через силу. Они переглянулись. Татьяна опустила глаза. Мария нахмурилась. Ольга смотрела на меня долго, пристально, будто видела впервые. — Коля. — сказала она. — Ты о чём? — О том. — ответил я и голос охрип. Я откашлялся в кулак. — Как Вы относитесь к... к чужим. К тем, кто приходит и-издалека. К тем, кто не говорит всей п-правды. К тем, кто... боится. — Ты о Григории Ефимовиче? — спросила Татьяна. — Нет. — сказал я, дрожа и смотря в одну точку невидяще. — О с-себе. Тишина повисла в комнате. Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды. — Коля. — сказала Ольга, вставая и подходя ко мне. — Ты нам скажи прямо. Мы же семья. Мы не чужие. — Знаю. — ответил я. Сердце продолжало колотится где-то в горле. — Но я не могу. Пока. — Почему? — спросила Мария. — Боюсь. — честно сказал я. — Боюсь, что вы... что вы отвернётесь. Что не поймёте... Что испугаетесь. Анастасия подошла, села рядом со мной на кровать, как тогда, в ту ночь. Взяла меня за руку. — Коля. — сказала она, не став меня мучать. — Мы уже знаем. Не всё. Но кое-что. Григорий Ефимович... он проболтался. Недавно. Нечаянно. Или нарочно — не знаю. Я замер. Посмотрел на неё, на остальных. — Что? — спросил я. — Что он сказал? — Сказал, что ты — не просто брат. — ответила Ольга. — Что ты — больше. Я сама стала догадываться, но боялась сказать остальным. Вдруг, ошибалась. Что ты — тот, кто был. И что мы должны беречь тебя. Как ты берёг нас. Все эти годы. У меня перехватило дыхание. — И вы... вы поняли? — Не сразу. — сказала Татьяна. — Думали, он шутит. Или говорит загадками. Ты же знаешь его. — я кивнул. Стал слегка успокаиваться. — Но потом... потом посмотрели на тебя. На то, как ты смотришь на маму. Как говоришь с нами. Как знаешь вещи, которые знать не должен. И поняли. — Ч-что? — спросил я, хотя уже знал ответ. — Что ты — папа. — сказала Мария. И голос её дрогнул. У меня стали наворачиваться слёзы. Я перестал дышать. — Наш любимый папа... Который умер... И вернулся... Чтобы быть с нами... Я смотрел на них и выдохнул. На Ольгу, которая держалась прямо, но губы её дрожали. На Татьяну, которая опустила глаза, но я видел — она плачет. На Марию, которая сжимала край одеяла так, что побелели костяшки. На Анастасию, которая сжимала мою руку и не отпускала. — Когда Вы поняли? — спросил я. — Давно. — ответила Ольга. — Но не говорили. Ждали, когда ты сам скажешь. Думали..., ты боишься. Или не готов. А теперь... теперь, когда Юсупов пришёл... мы поняли, что медлить нельзя. Что ты должен знать — мы с тобой. Что бы ни случилось. — Вы не боитесь? — спросил я. — Не считаете меня... чудовищем? — Чудовищем? — переспросила Анастасия и рассмеялась - сквозь слёзы которые уже катились по её лицу. — Коля, ты самый добрый человек, которого я знаю. Ты — не чудовище. Ты — папа. Наш папа. Который нас любит. И за которого мы готовы умереть. Я не выдержал. Закрыл лицо руками. Плечи затряслись. Я сгорбился на кровати, упираясь локтями в ноги. Они подбежали ко мне и обняли. Все четверо. Как тогда, в той жизни. Как сейчас. Как всегда. — Простите. — глухо сказал я в свои руки. — Простите, мои родные, что не сказал раньше... Что боялся... Что прятался. — Не надо, папа. — сказала Ольга, и это слово — «папа» — прозвучало так естественно, будто она говорила его всю жизнь. А так ведь и было до моей смерти. — Не надо просить прощения. Ты здесь. Ты с нами. Это главное. Мы плакали. И смеялись. И не могли остановиться. А потом Анастасия сказала: — Ну что, папа? Расскажешь нам теперь всё? Как ты вернулся? Как ты нас нашёл? Как ты... как ты жил всё это время? Я вытер глаза. Сердце больше не колотилось. Кивнул. — Расскажу. Всё, родные мои. Но не сейчас. Попозже. Когда успокоимся. Когда я соберусь с мыслями. — Хорошо. — сказала Ольга. — Мы подождём. Мы умеем ждать. Она встала, подошла к окну. Посмотрела на серое небо. — А что нам делать с Юсуповым? — спросила она. — Ничего. — ответил я. — Он не страшен. Пока мы вместе — он не страшен. — А если он узнает? — спросила Мария. — Не узнает. — сказал я твёрдо. — Мы не дадим. — Как? — спросила Татьяна. — Будем держаться вместе. — ответил я. — И стараться не обращать внимание на его выпады. Они кивнули. Согласились. Я встал. Поправил одежду. — Пойду я. — сглотнул. — Бумаги ждут. — Иди, пап. — сказала Анастасия, и это слово снова кольнуло сердце - тепло, больно, сладко. Я встал. Поправил мундир. Подошёл к двери, взялся за ручку. Остановился. Не оборачиваясь, спросил: — Маме скажете? Голос дрогнул. Я не мог смотреть на них. Боялся, что разревусь снова. — Я просто... боюсь. — сказал я, и слова давались с трудом. — Боюсь, что она не выдержит. Что для неё это будет... слишком. Что она сломается. У меня у самого сердце рвалось, когда я Вам говорил. А ей... ей будет в сто раз тяжелее. Она потеряла мужа. Потеряла сына. А теперь узнать, что её приёмный сын — это её же... — я не договорил. Не смог. За спиной было тихо. Потом Анастасия сказала: — Не скажем, папа. Не сейчас. Подождём. Когда ты будешь готов. Когда она будет готова. — А если никогда? — спросил я. — Если она никогда не будет готова? — Тогда и не узнает. — ответила Ольга. — Не надо ей этой боли. Она и так много пережила. Пусть лучше думает, что ты просто Коля. Наш брат. Её сын. Это её спасло. Пусть так и будет. Я повернулся к ним. Смотрел на их заплаканные лица, на красные глаза, на дрожащие губы. И понял — они правы. Не сейчас. Может, никогда. — Спасибо. — сказал я. — Спасибо Вам. За всё. Вы действительно самые лучшие дочкиина свете, о которых можно только мечтать. Они мне все улыбнулись своими обворожительными улыбками. — Мы тебя тоже очень сильно любим, пап. — сказала Мария. — Ты у нас самый лучший. Я кивнул. — Я Вас тоже. Затем в коридор. Закрыл за собой дверь. Прислонился к стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. В голове гудело. А в груди — там, где когда-то была боль, теперь было что-то другое. Тепло. Свет. Облегчение. Они знали. Они приняли. Они любили. Я пошёл к себе. Не в кабинет. К себе. Нужно было побыть одному. Подумать. Осознать. Я поднялся по лестнице в свою спальню. Открыл дверь. Вошёл и закрыл. Прошёл к кровати. Сел. Посмотрел в окно. За ним серело московское утро, где-то вдалеке слышались голоса — девочки о чём-то говорили, тихо, чтобы никто не слышал. Я закрыл глаза. И в первый раз за долгое время - не от боли, не от страха, а от тихой, светлой радости - улыбнулся. Они знали. И не отвернулись. Теперь можно было жить дальше. Ради них. Ради страны. Ради того, чтобы всё было не зря. Я закрыл лицо руками, и тихо, чтобы никто не слышал, заплакал. Не от горя. От облегчения. От того, что больше не нужно прятаться. От того, что они приняли. От того, что любят.

***

А где-то внизу, в своей комнате, девочки тоже плакали. И смеялись. И говорили о том, что теперь всё будет иначе. Что они не одни. Что папа вернулся. И Григорий, который стоял у двери и слышал всё, улыбался в бороду, перекрестился пару раз и прошептал: — Спасибо, Господи. Спасибо, что вразумил. Что не дал пропасть. Что вернул их друг другу.