Часть 27. Горести и радости

(От лица Григория Ефимовича Распутина) Утро выдалось хлопотное. Я с самого рассвета был на ногах — сначала спорил с комендантом, потом к одной старухе ходил, у неё ноги болели, на погоду жаловалась. Потом во дворе с солдатами поговорил, у них свои заботы. В общем, дела делал, как всегда. К полудню вернулся в Кремль, перекинулся парой слов с поварихой. Потом подумал: «Дай-ка зайду к матушке Александре Фёдоровне, проведаю, как она». Пошёл я по коридору. Шагаю не спеша, сапоги по паркету скрипят — я уж привык, не обращаю внимания. И тут вижу — из дверей её гостиной выходит Князь Юсупов. Весь из себя элегантный, с портфелем под мышкой, а лицо — недовольное. Будто лимон проглотил. Он меня заметил, взгляд скользнул, брезгливый такой. Поздоровался сквозь зубы и прошёл мимо, трость звонко тычет. Я даже отвечать не стал, только усмехнулся в бороду, а у самого в голове: «Что ж ты шляешься сюда, ирод? Своего угла найти никак не можешь? Не верит никто. И правильно делают.» Вошёл в гостиную. Александра Фёдоровна сидела на диване, у окна. Бледная, руки на коленях сложены, пальцы теребят край платка. Глаза красные — вот-вот заплачет. Я неспешно подошёл, сел рядом, вздохнул. — Что случилось, матушка? — спрашиваю тихо. — Опять этот... — я осёкся. Не нужно при ней выражаться. Она ангел, не то что я. — ...приходил? Она кивнула, сглотнула. — Приходил. Я жду. Она помолчала, потом говорит — коротко, отрывисто: — Говорил о Вас. Сказал, что Вы — опасность. Что Коля слишком доверяет. Что народ не простит. Что вы погубили моего дорогого Ники. Что вы разрушили Россию. Что если не прогоним — всё повторится. — А вы что? — спросил я. — Сказала, чтобы ушёл. Что Вы — друг нашей семьи. Что останетесь. Что Коля сам решит. Я кивнул. — А он? — Напомнил про те грязные слухи, что были распущены в газетах и между людьми! Это ужасно! Помолчала. Потом тихо добавила: — Григорий Ефимович, я устала. Я не хочу больше споров. Не хочу войны. Не хочу, чтобы Коле делали больно. Защитите его. Пожалуйста. Я накрыл её руки своей ладонью. — Защитим, матушка. Не бойся. Она кивнула. Я поцеловал ей руку. Она улыбнулась. Я продолжаю её успокаивать, как умею. Продолжаем разговаривать. Она вся на нервах после Юсупова, руки дрожат, слова застревают. Вдруг, раздался стук. Раз, другой. Я обернулся. Никола. Стоит в дверях, бледный, усталый. Спрашивает: — Мам, что случилось? Прямо с порога. Без предисловий. Николай, есть Николай. Не ходит вокруг да около. Я чуть руку убрал с матушкиной руки, чтоб не смущать. А сам смотрю на Николу — виду не подаю, но вижу: он сам не свой. Тоже переживает. Тоже боится. — Коля. — говорит Аликс, голос дрожит. — Ты... ты уже закончил? — Закончил. — отвечает, подходит ближе. Мам, я спрашиваю: что случилось? О чём Вы говорили? Она в глаза не смотрит. Платок теребит. Я ей помочь хочу, но сам молчу. Пусть. Пусть говорит. Я головой качнул незаметно — «не сейчас». Чтоб Коля понял. Он понял, кивнул. — О Феликсе, Коля. — говорю я. — О князе Юсупове. Приходил он сюда, пока ты в кабинете был. Просился к матушке. Она его приняла. Говорил много. Про меня. Про старое. Про то, чего не было. А сам в глаза ему смотрю. Вижу — понял. Всё понял. Коля стоит напротив нас, берёт матушку за руки. Крепко, но видно, что не больно. Молодец. — Мам. — говорит обеспокоенно. — Он тебя обидел? Что он сказал? А у него самого глаза горят. Не злом — тревогой. Я знаю этот взгляд. В той жизни видал. И в этой. Она помолчала, потом выдохнула: — Что Григорий Ефимович... что из-за него погиб Ники... Что он разрушил всё... Что народ ненавидел нас из-за него... — Это неправда! — Коля аж подскочил. — Ты же знаешь! Я руку поднял, хотел его успокоить, но он уже взял себя в руки. Сжал матушкины пальцы. — Знаю. — кивнула она. — Но... когда он говорил, я вспомнила... Вспомнила те годы. Сплетни. Крики. Все эти лица, которые смотрели с ненавистью... — Мам, посмотри на меня. — говорит Коля. — Я здесь. Я не ушёл. И не уйду. А Григорий Ефимович... он с нами. Он наш. А Феликс... — тут он аж скривился, будто зубы заболели. — Феликс пусть идёт туда, откуда пришёл! Мы не нуждаемся в нём. Я усмехнулся про себя. Царь. Настоящий. Она долго смотрела на него. Потом кивнула, вытерла глаза. — Ты прав, Коля... Прости... Я просто старая стала... — Ты не старая. Ты устала. Это разное. — возразил он. Я уж знал, что он не любит, когда она себя так называет. Ему неприятно это. Помолчали. Потом Коля сказал: — Мам, он и ко мне приходил сегодня. Похоже, сразу после меня — к тебе пошёл. Матушка вздрогнула. Я нахмурился. — Что? Он был у тебя? Зачем? — Говорил о том же. — с неохотой ответил Государь. — Принёс бумаги. Письма. Дневники. Всё, что могло меня убедить, что Григорий Ефимович — враг. Что он погубил императора... Что он разрушил Россию. — И что ты ему сказал? — спросил я тихо, хотя знал ответ. Всегда знаю. Но разговор надо поддерживать. Они то мои мысли не читают. — Сказал, что подумаю. А потом отложил папку на край стола. Не собираюсь принимать такие решения! — заявил он. Я усмехнулся. По-доброму. По-отечески. — Молодец, царь. А я уж думал... испугаешься. — Я уже боялся... — начал Коля и вдруг запнулся. Я сразу понял — чуть не сорвался. Чуть не сказал про ту жизнь. Я видел — он сам испугался своего языка. Александра Фёдоровна смотрела на него, ничего не понимала. А я... я вздохнул про себя. Держись, царь. Держись. Он опустил взгляд, поправил манжет, будто дело было. Потом сказал ровно, спокойно: — Я уже боялся раньше... В детстве... Когда болел... Когда думал, что умру... Теперь — не боюсь. Матушка кивнула. Поверила. Слава Богу, поверила. Я смотрел на Николу. Видел - держится. Молодой, а уже столько вынес. И душу чужую носит. И тайну. И страх, что если раскроется — всё рухнет. — Мам, ты не одна. — говорит Коля, встаёт. — Юсупов не добьётся того, чего хочет. Я не позволю. Слово императора. Она улыбнулась. Я тоже улыбнулся про себя. Молодец он. Крепкий. — Гриш. — Никола ко мне обернулся. — Выйдем. Поговорить надо. Я кивнул. Встал. — Матушка. — говорю мягко. — Ты посиди, отдохни. Мы с Колей ненадолго. Не тревожься. Она кивнула. Мы вышли. Коля закрыл дверь и пошёл вперёд по коридору. Я за ним. Шагаем. Он быстро идёт, я — неспешно, но шагаю широко. Догнал у окна в конце коридора. Остановились. За окном небо серое, вороны кричат. Он прислонился к подоконнику, руки скрестил. Молчит. Я рядом встал. — Говори. — говорю ему ободряюще. — Что стряслось? Он повернулся ко мне. — Ты знаешь, да? Я усмехнулся. Невесело. Ну а как ты сам думаешь? — Знаю, Никола. Всё знаю. Что он тебе бумаги приносил. Что письма показывал, дневники, фотографии. Что про меня говорил — погубил я тебя, царство разорил, с матерью твоей... — чуть не скривился. Не хочу говорить эту грязь. Противно. Она святой человек. — ...ну, сам знаешь. Всё знаю. — Откуда? — спрашивает. А я смотрю на него и думаю: «Какой же ты ещё молодой, царь. И какой старый». — Забылся, поди? — спрашиваю его. Нет ведь у него того проклятья, что у меня. Так бы, жил спокойно, как и все они. Но нет. Бог решил, что я должен всё видеть. — А я его насквозь вижу. Он что задумал — я ещё до того знал. Я таких за версту чую. Он — сатанист, Никола. Чистой воды. Не в том смысле, что чертей вызывает. А в том, что внутри у него — пустота. Ни Бога, ни дьявола. Одна злоба. И гордыня. Он хочет власть. Хочет, чтоб его боялись. Чтоб имя его в истории осталось. Он тебя не свергнуть хочет. Он тебя подмять под себя хочет. Чтоб ты на него оглядывался. Чтоб без его совета шагу не ступал. — Этому не бывать! — сжал кулаки. Злиться. — Знаю. — киваю. — Но ты слушай, Коля. Дальше — хуже будет. Он не уймётся. Будет копать, искать, спрашивать. Он уже догадывается, что ты — не просто приёмный. Сходство видит. Чует, что здесь что-то не так. И будет лезть. Пока не докопается. — Как? — спрашивает. А сам бледный. — А никак. — отвечаю. — Не убивать же его... — вздыхаю. — Хотя, заслужил, гадёныш... — «ой как заслужил». — Не сажать. У него связи, деньги, имя. Он везде пролезет. Надо быть готовыми. И не дать ему повода. Никогда. Понял? Не отвечает. Смотрит в окно. Я тоже смотрю. Потом говорю тихо, что на ум пришло. Вижу же, что будет. Плохо будет. Страшно очень. — Люди не вынесут ещё одной революции, Никола... Они и эту-то еле пережили. Он резко обернулся. — Революции? — голос его дрогнул и сел. — Что...? Она будет...? Глаза такие стали испуганные. Жалко мне его стало. Он по душе маленький мальчик, которого папка покинул. Жалко. А на плечах - такая тяжесть. — Будет, Коля. — говорю тихо. — Если мы не остановим. Если позволим таким, как Юсупов, сеять смуту. Если народ перестанет верить. Если не будет хлеба. Если не будет мира... — Ты видишь? — перебивает. — Ты видишь, что будет? Молчу. Потом говорю: — Вижу. Не всё. Но кое-что. И то, что вижу — мне не нравится. Будет кровь, Коля. Много крови. Будут пожары. Будет голод. Будут люди, которые уйдут, не дождавшись справедливости. — Что делать? — спрашивает. Голос дрожит, но держится. — Что делать, Григорий? Я положил руку ему на плечо. Сжал. Чтоб чувствовал — я рядом. Я не уйду. Я помогу. — Работать, Коля. Работать. Не покладая рук. Слушать народ. Видеть, что ему нужно. Не бояться ошибаться. И не бояться признавать ошибки. И главное — не дать таким, как Юсупов, посеять рознь. Понял? Не дать им разделить нас. Потому что если мы разделимся — проиграем всё. Ты ведь не хочешь этого? Он головой замотал. — Вот и я не хочу. — горько говорю ему. Смотрю на него — страх понемногу отходит. Не уходит — куда ему деться. Но отходит. Потому что рядом я. Потому что знаю. И потому что не боюсь. Он чувствует это и успокаивается. Как тогда, перед смертью. — Я понял. — говорит. — Спасибо. — Будет. — отмахнулся я. Что мне спасмбо эти? Мне главное, чтобы они были живы. — Иди. Бумаги ждут. Кивнул. Повернулся и пошёл. Не оборачивается. Знает — я смотрю. Всегда приглядываю за ним.

***

На следующий день Коля рано встал. Я слышал, как он ходил по коридору, потом затих. Потом — стук в дверь девочек. Я не подглядывал. Не подслушивал. Но стены в Кремле старые. Если тихо — не слышно. А если чуть громче — то слышно всё. Я просто рядом был. Не хотел я подслушивать. Чувствовал. Ждал. Потом — долго всё затихло. Час, другой. Я стоял у окна в конце коридора, смотрел на небо. Думал. О том, сколько лет прошло. О том, сколько ещё пройдёт. О том, что, можно исправь всё это, и будущую войну тоже. Лишь бы он послушал меня. Лишь бы не испугался. Потом Никола вышел. Бледный, заплаканный. Но спокойный. Увидел меня, остановился, руку поднял — не подходи. Я и не пошёл. Он к себе пошёл наверх. Я услышал, как дверь закрылась. Я постоял ещё немного. Потом подошёл к двери девочек. Прислушался. Тихо говорят. Всхлипывают. Смеются — сквозь слёзы. — Он знает. — сказала Ольга. — Он понял. Мы не одни. — Папа вернулся! — радостно сказала Анастасия и я услышал девчачий визг. Задорный. Видимо, она на кого-то из девочек дурачась припрыгнула. Я улыбнулся. Дети, они и в Африке дети. Даже если и выросли. Отошёл от двери. Стал креститься. — Спасибо, Господи. — тихо сказал. — Спасибо, что вразумил. Что не дал пропасть. Что вернул их друг другу. Помолчал. Потом пошёл на кухню. Может, чайку заварю и Александре Фёдоровне предложу. Чтоб не грустила. День только начинался. А дел — невпроворот. Да и успокоиться надо. Всё же не каждый день такие вещи случаются. А больше ничего и не надо.