Часть 1

Леди в черном. Звали его Аластер. Он был призраком в дождевом пальто, блуждающим по сырым улицам Лондона, где туман цеплялся за готические шпили, словно души, не желавшие покидать этот мир. Он увидел Ее впервые в хосписе, где угасала его бабушка от рака. В комнате, пропахшей антисептиком и тлением, у кровати стояла не скелетообразная фигура с косой, а женщина. Она была похожа на воплощенную ночь. Волосы — смоль, упавшая на плечи, лицо неземной, холодной красоты, будто высеченное из лунного света. В ее глазах — бездонных и спокойных — плескалась тишина вечного покоя. Она коснулась руки старушки, и та испустила последний вздох с легкой, почти счастливой улыбкой. Аластер замер, прижавшись к косяку. Он не чувствовал горя. Он чувствовал благоговение. Он видел не конец, а изящное разрешение мук старого человека. С тех пор мир стал для него черно-белым, заурядным кино. Единственным цветом в нем была Она. Мысль пришла сама собой, простая и неотвратимая, как осенний дождь: чтобы увидеть Ее снова, нужно быть там, где Она работает. Он начал с малого. С бездомных котов, с полумертвых голубей. Он был не жесток, он был милосерден в своем безумии, прекращая их страдания. И каждый раз Она являлась на мгновение, чтобы забрать душу. Ее взгляд, скользящий по нему, был для Аластера глотком самого крепкого виски. И Она приходила. Регулярно. Сначала Она просто делала свою работу. Потом, однажды, ее взгляд задержался на нем чуть дольше. В ее глазах читалась не эмоция, а скорее... усталое любопытство. Но ему было мало мимолетностей. Ему нужна была беседа. Связь. Аластер, ободренный, решил пойти дальше. Он стал ее самым упорным «жрецом». Он начал експерементировать с собственным уходом: с театральным трагизмом. Спускал газ в своей крошечной квартирке в Кэмдене, предварительно напившись таблеток. Резал вены в наполненной ванне, следя, чтобы порезы были эффектными, но неглубокими. Он всегда рассчитывал дозу, время, всегда был на грани, но не за ней. И каждый раз Она появлялась. Стояла в дверном проеме, окутанная туманом, со скрещенными руками. В ее взгляде появилось новое чувство — раздражение. В тот вечер он переборщил с виски и барбитуратами. Сердце екнуло и замерло на несколько ударов. Она материализовалась прямо перед ним, когда он лежал на полу в гостиной. — Опять? — ее голос был похож на шелест засыхающих листьев. Аластер, бледный, но с горящими глазами, улыбнулся. — Я просто хотел Вас видеть. — Ты нарушаешь естественный порядок. Ты создаешь мне лишнюю работу. — Но разве я не помог вам стольким? — прошептал он. — Я облегчил путь тем, кто страдал. Я.… я Ваш самый искренний последователь. Она вздохнула. Это был звук, от которого запотевали стекла. — Смертный. Это должно прекратиться. — Тогда дайте мне причину жить, — он поднялся на локти, его голос дрожал. — Согласитесь на одно свидание. Всего одно. И я перестану. И жить, и.… помогать. Она смотрела на него. Минуту. Две. В ее бездонных глазах мелькали тени миллионов ушедших душ. Он видел в них войны, чуму, великие трагедии и тихие кончины. И он видел свое ничтожное, навязчивое отражение. - Живи… человек, тебе дано столько времени в Этом – Она обвела рукой его квартиру, - Мире. Остановись. Ты так… молод… найди… любовь… не торопи нашу встречу…раньше положенного. Она испарилась на том-же месте, где и стояла. Только раны что зажили на его теле были подтверждением её реальности. Его Мир – о котором говорила Бледная Леди – рухнул. Он, был ей обременителен, не нужен. И внезапно… мысль посетила его ослабленную голову: «Ей, нужен не подражатель, не подручный, Она… хочет увидеть художника… того, кто сможет в полной мере понять. Её взгляд, философию… Мелодию.» Проповедь в подвале Он перешел на людей. Он стал тенью в подворотнях Лондона, ангелом-тишины для отбросов общества. Он находил одиноких алкоголиков, чьи жизни уже были долгим самоубийством, или неизлечимо больных, чьи муки были невыносимы. Его методы были тихими и аккуратными: яд в дешевый джин, воздух в вену, инсценировка самоубийства. Он не испытывал ненависти, лишь странную, извращенную любовь. Он был ее самым ревностным помощником, ее групой поддержки. В подвале пахло сырым бетоном, кровью и страхом. Единственным источником света была тусклая лампочка под потолком, отбрасывающая длинные, пляшущие тени. Посередине, прикованный к металлическому стулу, сидел мужчина. Его лицо было разбито в кровавое месиво, левая рука неестественно вывернута. Аластер стоял перед ним, поправляя перчатку. На нем был безупречно чистый плащ-дождевик, не запятнанный ни единой каплей. — Она приходит в моменты абсолютной тишины, — мягко сказал Аластер, его голос был ровным, почти лекторским. — Не в крике, понимаешь? А в том безмолвии, что наступает после. Когда боль достигает такого пика, что уже не воспринимается. Это ее приглашение. Пленник хрипло застонал, пытаясь что-то сказать. Аластер вежливо наклонился. Свет, немного показал жертве лицо своего палача. Каштановые волосы, больше похожие на истерзанные тряпки, были в хаосе. Голубые глаза отливали холодным, почти безумным блеском. Борода…если так её можно было бы назвать, косматая, взъерошенная. Он был похож на животное, дикое и не одомашненное любящей рукой хозяина. — Прошу прощения, я не расслышал. — ...отпусти... — выдавил тот. — О, нет, — Аластер покачал головой, и в его глазах вспыхнул почти религиозный восторг. — Я не могу. Я всего лишь... смиренный привратник. Я подготавливаю сцену для ее появления. - Он взял со стола монтировку, провел холодным металлом по щеке пленника. — Ты должен понять. Ты торговал смертью в маленьких пакетиках. Дешевой, грязной, безликой. А я.… я служу настоящей. Единственной. Он выпрямился, глядя куда-то в пространство над головой жертвы, словно видя там незримый образ. — У нее волосы цвета воронова крыла в лунную ночь. Они не просто черные, они... поглощают свет, оставляя лишь обещание покоя. А глаза... - Он закатил глаза, наслаждаясь воспоминанием. — В них можно увидеть конец всех войн. Тишину после последнего вздоха. Умиротворение, которое наступает, когда все битвы наконец-то проиграны. Пленник дернулся, пытаясь вырваться. Цепь звякнула. — Она не жестока, — продолжал Аластер, снова приближаясь. — Она — милосердие. Ты видел, как умирают твои клиенты? Ломка, перегретые тела в грязных подворотнях? Это — кощунство. Это пародия на ее работу. А я.… я делаю ее приход красивым. Значимым. Он поднял монтировку. — Я избавляю таких, как ты, от вашей уродливой, затянувшейся агонии под названием "жизнь". Я дарю вам мгновение чистой, абсолютной истины. И за это... она является мне. Раздался глухой хруст. Стул под телом затрещал. Аластер отступил на шаг, тяжело дыша. Не от усилия, а от предвкушения. И тогда Она появилась. Не из тени, а просто возникла, как будто была здесь всегда. В своем простом черном платье, с лицом вечной, спокойной ночи. Ее взгляд скользнул по искаженному маской ужаса лицу пленника, и тот замер, его глаза остекленели. Она коснулась его лба — и все напряжение разом покинуло его тело. Кончено. Затем Она повернулась к Аластеру. В ее бездонных глазах не было ни благодарности, ни гнева. Лишь знакомая Аластеру усталая терпимость, как у врача, который видит одного и того же пациента слишком часто. — Ты снова наводишь беспорядок, Аластер, — ее голос был шепотом умирающего ветра. — Я готовил для вас храм, — страстно прошептал он. — Храм из тишины и освобождения. Разве это не прекрасно? Она медленно обвела взглядом окровавленный подвал, задержалась на монтировке в его руке. — Это... эффективно, — произнесла Она, и в ее интонации прозвучала ледяная насмешка. — Ты стал моим самым продуктивным... фрилансером. Сердце Аластера екнуло от восторга. Он воспринял это как комплимент. — Я могу делать это чаще! Ежедневно! Она вздохнула. Этот звук казался громче любого крика в подвале. — Ты становишься предсказуемым, Аластер. И.… навязчивым. Как назойливая муха, которая жужжит на поминках. Это только доставляет… разочарование. Он опустил голову, словно провинившийся школьник. — Я просто хочу быть ближе к вам. — Ты и так ближе, чем кто-либо из ныне живущих, — ответила Она. — И это начинает меня утомлять. Он посмотрел на Нее с мольбой, и в его глазах вспыхнула новая, отчаянная идея. — Тогда... одно свидание. Всего один вечер. Без... этого, — он кивнул на тело. — Как обычные люди. И я оставлю вас в покое. Я перестану быть мухой. Смерть смотрела на него. Минуту. Другую. В ее взгляде читалась вся тяжесть бесконечных веков, все утомление от вечной работы. И, возможно, крошечное, смутное любопытство к этому странному, жалкому и опасному созданию. Уголок ее губ дрогнул. — Нет, — сказала Она. — Если я ещё когда не будь приду за новой душой… и увижу тебя рядом… Обещаю, - Её голос, раздался звуком ломающихся костей – ты будешь жить. Вечно. И болеть самыми безобидными, но постыдными болезнями. Она растворилась, не дожидаясь ответа. Аластер остался один в подвале с охладевающим телом. Он уронил монтировку, и та с грохотом покатилась по бетону. На его лице расцвела широкая, безумная улыбка. Он вытер ладонью кровь с щеки. «Вновь... отказ.» Самый громкий стих на свете Сердце Аластера не разбилось. Оно треснуло, слову фарфоровая чашка, подаренная на прощание. Отказ был холоднее любого утра в Лондоне. Он не чувствовал обиды. Он чувствовал... вызов. Если Она не придет на свидание, он заставит Её явиться. Он создаст такой спектакль, такую невыносимо громкую тишину в Её честь, что Она будет обязана прийти. Он зашел в свою квартиру в Кэмдене, похожую на склеп, увешанный эскизами одного профиля, набросанными на обоях. Он не смотрел на них. Он открыл старый дубовый сундук и вынул оттуда папку, толстую, набитую бумагой. Письма. Стихи. Роман. Все, что он писал для Нее все эти годы. Чернилами служила его настоящей кровью. С папкой в руках он поднялся на крышу высотки в районе Кэнэри-Уорф. Лондон раскинулся у его ног — море огней, жизни и суеты, которая больше не имела к нему никакого отношения. Ветер рвал с него пальто, но он был неподвижен. Он развязал тесемку папки и достал первый лист. — Дорогая моя Смерть... — его голос, поначалу тихий, окреп и понесся над спящим городом, заглушая шум машин. — ...твое прикосновение — это не конец, а тишина, что ложится на стих, когда он уже произнесен... Он читал. Он читал о том, как видел Ее в угасающей свече, в последнем вздохе старика на скамейке, в глазах бездомной собаки, которую он «освободил». Он читал сонеты, где сравнивал Ее глаза с черными дырами, поглощающими боль вселенной, а Ее волосы — с бархатным покровом вечной ночи. Он кричал в ночь свои оды, его голос срывался в хрип, но он не останавливался. — ...и в твоей тени я нашел свет, что ярче тысячи солнц! Свет небытия! Ты — единственная поэзия этого прозаичного мира! Он дошел до романа. «Моя леди в черном». Он зачитывал целые главы, где главный герой, его двойник, беседовал с Ней о смысле бытия, о красоте угасания, о музыке, что звучит в предсмертном хрипе. Прохожие внизу останавливались, показывали пальцами на темный силуэт на крыше. Кто-то звонил в полицию. Но Аластеру было все равно. Его аудитория была одна. Он дочитал последнюю страницу. Последнее предложение ...и тогда он понял, что единственный способ по-настоящему обнять ее — это перестать дышать. Наступила тишина. Глубокая, оглушительная. Он отшвырнул пустую папку, и ветер подхватил ее, разметая исписанные листы над городом, как похоронные цветы. — ЯВЛЯЙСЯ! — закричал он в эту тишину. — Я ВСЕ СКАЗАЛ! ТЕПЕРЬ ТВОЯ ОЧЕРЕДЬ! Ответа не было. Только ветер. Аластер улыбнулся своей печальной, безумной улыбкой. Он сделал шаг вперед. К краю. К ней. И в тот миг, когда его нога должна была ступить в пустоту, чья-то рука с силой, способной решить все проблемы бытия, схватила его за шиворот и отшвырнула назад, на груду вентиляционных труб. Он грузно рухнул, ударившись спиной, и увидел Ее. Она стояла над ним, и впервые за всю вечность Ее безупречное, спокойное лицо было искажено гримасой чистого, неконтролируемого гнева. — ТЫ СОВЕРШЕННО БЕЗМОЗГЛЫЙ, ОГРОМНЫЙ, НАЗОЙЛИВЫЙ РЕБЕНОК! — ее голос гремел, как обвал в горах, заставляя вибрировать металл под ними. — ТЫ КАК УМАЛЕШЕННЫЙ, ПРЕСЛЕДОВАЛ МЕНЯ НА РАБОТЕ, А ТЕПЕРЬ ТЫ УСТРОИЛ ЭТО... ЭТО ЦИРКОВОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ НА ВСЕМ ГОРОДЕ?! Аластер, оглушенный, смотрел на Нее, широко раскрыв глаза. Он никогда не видел Ее такой. Живой. — Я.… я просто... — ЗАТКНИСЬ! — Она была похожа на разгневанную девушку, отчитывающую ухажера, который подарил ей на день рождения ее же фотографию в гигантской рамке. — Ты думал, это романтично? Использовать МОЮ РАБОТУ как предлог для свиданий? Ты думаешь, я не вижу, что ты просто одинокий, несчастный парень с кучей нерешенных проблем и извращенным вкусом? У МЕНЯ ЕСТЬ РАСПИСАНИЕ, АЛАСТЕР! ВОТ ПРЯМО СЕЙЧАС Я ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ У СЕРДЕЧНИКА В ЧЕЛСИ, А Я ЗДЕСЬ, ИЗ-ЗА ТВОЕГО ДРАМАТИЧЕСКОГО ВЫПАДА! Она выдохнула, и из ее груды вырвалось что-то вроде пара. Она провела рукой по лицу. — Слушай меня внимательно, ты безнадежный... поэт. Ты перестанешь немедленно с этим позерством. Ты перестанешь писать мне эти витиеватые послания кровью. Ты перестанешь сводить со мной счеты моих клиентов. И ты... - Она ткнула пальцем ему в грудь. - ...НАЙДЕШЬ СЕБЕ ПСИХОЛОГА. ЖИВОГО. ПОНЯТНО? Аластер лежал, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце, которое должно было разбиться, вместо этого бешено колотилось. Она кричала на него. Она по-настоящему, яростно, по-человечески на него злилась. Это было... прекраснее любого молчаливого кивка. Это было внимание. Он медленно кивнул. Смерть выпрямилась, снова обретая маску холодного достоинства, но в уголках ее губ все еще играла судорога раздражения. — Хорошо, — сказала Она и, прежде чем исчезнуть, бросила через плечо: — И выбрось этот свой ужасный роман. У тебя хромают метафоры. И Она исчезла. Аластер лежал на холодном бетоне, слушая сирену приближающейся полиции, и улыбался. Она прочитала его роман. Весь. И вспомнила про метафоры. Это был прогресс.