Часть 2

Протокол для влюбленного Рассвет застал Аластера за столом в отделе судебно-медицинской экспертизы. За окном просыпался Лондон, а в его кабинете пахло формалином и кофе. На столе лежали фотографии с места вчерашнего «происшествия» — тела наркоторговца в подвале. Его работа. Он делал вид, что пишет протокол, а на самом деле дописывал в блокнот новое стихотворение. «...И в синеве трупных пятен мне виден отсвет глаз твоих, В узоре ран, что я оставил, — почерк нежности твоей...» — Аластер, пошли, — коллега-криминалист, Майк, постучал по косяку. — Новое дело. В Айлуорте. Жесть, похоже. Аластер кивнул, аккуратно сложил листок в карман халата. Его сердце учащенно забилось. Новая работа. Его работа. Новая возможность показать свою преданность Ей. На месте убийства — в заброшенном гараже — царил привычный хаос. Полицейские оцепляли периметр, вспышки фотокамер выхватывали из полумрака жуткие детали. Тело мужчины, привязанное к стулу. Знакомое тело. Знакомый стул. Майк скривился. — Боже. Что с ним сделали? Весь в синяках, рука сломана..., и монтировка валяется. Чистый беспредел. Аластер в стерильных перчатках и бахилах подошел ближе. Он наклонился, делая вид, что изучает повреждения. Он знал каждый сантиметр этой работы. Каждый хруст. Каждый стон. — Причина смерти, на первый взгляд, — травматический шок и массивная кровопотеря, — сказал он ровным, лишенным эмоций голосом. — Но посмотрите на выражение лица. Майк присмотрелся. — Странно... Какое-то... отрешенное. Почти спокойное. — Именно, — Аластер позволил себе легкую, профессиональную улыбку. — Отсутствие паники в финальный момент указывает на возможное присутствие третьего лица, которое... успокоило жертву. Он говорил о Ней. Только он понимал истинный смысл своих слов. Он собирал улики, которые сам же и оставил, зная, что они никуда не приведут. Он был тенью в собственном расследовании, художником, который с наслаждением разбирал свою же картину вместе с критиками. Вечером, вернувшись в свой кабинет, он открыл папку с фотографиями. И снова взялся за блокнот. «...Я пишу тебе признанья на протоколах и бланках, Мои улики для тебя — лишь лепестки в венках...» Дверь кабинета бесшумно открылась. В проеме стояла Она. В своем вечном черном, с лицом, на котором застыла смесь невероятного раздражения и.… профессионального интереса. — Опять? — ее голос был тише шелеста перчаток. — Ты теперь не только убиваешь и пишешь плохие стихи, ты еще и протоколируешь результаты нашего... «сотрудничества»? Аластер отложил ручку. Его лицо озарилось восторгом. — Я помогаю им понять. Я оставляю им подсказки о твоем великолепии. Смотри... — он показал на фото с лицом жертвы. — Они видят покой, но не понимают его источника. А я знаю. Это твой почерк. Она подошла к столу, склонилась над фотографией. Ее холодный палец коснулся снимка. — Ты сводишь меня с ума, Аластер. Это новый уровень. Ты заставляешь меня приходить на мою же собственную... рабочую проверку. — Значит, я смог тебя удивить? — в его голосе зазвучала надежда. Она посмотрела на него. Глаза-бездны, в которых плескалась вечность, сияли холодным огнем. — Нет. Ты смог меня достать. - Она отодвинула папку. — Ты как ребенок, который рисует каракули на стене и ждет, что мама повесит это в рамочку. Прекрати заниматься ерундой. И займись, наконец, этим трупом. По-настоящему. Она указала на другое тело на столе — жертву уличного разборки, которую ему предстояло вскрыть. — Но это... скучно, — пробормотал он. — Это — жизнь. Вернее, ее конец. А ты предпочитаешь театр. Вырасти, Аластер. Она повернулась, чтобы уйти, но на пороге остановилась. — И твое стихотворение. Строфа про «синеву трупных пятен» — это уже перебор. Будь оригинальнее. И Она исчезла. Аластер остался один. Он посмотрел на невскрытое тело, потом на фотографии своего «творчества». И впервые его безумие озарила простая, ясная мысль: Она читает его отчеты. Вся полиция Скотленд-Ярда ищет маньяка, а Он знает, что Единственный, кто по-настоящему понимает его искусство, — это его Муза. И это было прекраснее любой взаимности. Аластер в стерильных перчатках стоял над телом. Холодный свет лампы выхватывал бледную кожу, швы и разрезы. Это была рутинная работа — жертва уличной стычки. Скучная, непоэтичная смерть. Его инструменты двигались автоматически, точно, но без души. Душа была там, в папке с фотографиями его собственного творения. Дверь в морг скрипнула. Вошли двое — детектив Грэхем, седеющий, видавший виды ветеран, и его напарница… пока незнакомое лицо в их отделе, вроде бы молодая – отметил для себя судмедэксперт. — Аластер, — кивнул Грэхем, его лицо было мрачным. — По делу в Айлуорте. Подвал. Что скажешь? Аластер не отрывался от работы, аккуратно извлекая орган. — Причина смерти подтверждается. Травматический шок. Гемоторакс. Сломанные ребра пробили легкое. — Его голос был ровным, как гул вентиляции. — Смерть наступила быстро. В течение десяти-пятнадцати минут. — А что насчет пыток? — вступила женщина, делая заметки. — Это было с целью что-то выведать? Или это... садизм? Аластер на мгновение замер, скальпель в его руке блеснул. Садизм. Какое грубое, неэлегантное слово. — Судя по характеру повреждений, — сказал он, тщательно подбирая слова, — воздействие было методичным, но не чрезмерно жестоким. Целью, возможно, было не причинение максимальных страданий, а.… некое психологическое воздействие. Демонстрация контроля. Демонстрация контроля. Он мысленно улыбнулся. Он демонстрировал контроль над моментом перехода. Делал его красивым для Нее. — Есть версия, что это могут быть разборки между бандами, — сказал Грэхем, потирая переносицу. — Этот тип был мелкой сошкой, но мог что-то знать. — Возможно, — Аластер отложил скальпель и повернулся к ним. Его лицо под маской было бесстрастным. — Но есть одна деталь, которая не вписывается в эту теорию. Оба детектива насторожились. — Какая? — спросила новая женщина. — Выражение лица жертвы в момент смерти, — Аластер посмотрел прямо на них, и в его глазах вспыхнул странный, внутренний свет. — На последних фотографиях, до того, как наступило окоченение, черты были... расслаблены. Почти умиротворены. Как будто в самый последний момент весь страх и боль ушли, сменившись на... принятие. Грэхем хмуро вздохнул. — Шоковое состояние. Такое бывает. — Нет, — мягко, но настойчиво парировал Аластер. — При шоке лицо застывает в маске ужаса. Здесь же... это было нечто иное. Как если бы жертва в финале увидела нечто... прекрасное. Нечто, что даровало ей покой. Напарница детектива смотрела на него с растущим недоумением. Грэхем почесал затылок. — Прекрасное, Аластер? В окровавленном подвале? Ты слишком много времени проводишь с трупами. Аластер лишь пожал плечами и снова повернулся к столу. В морге повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь бульканьем воды в стоке. — Ладно, — Грэхем махнул рукой, явно сбитый с толку. — Отправляй официальное заключение. И.… если вспомнишь еще что-то "утешительное", дай знать. Детективы вышли, оставив Аластера наедине с его трупом и его мыслями. Он снова взял скальпель. Мысль о том, что он, убийца, стоял здесь и вел полицию по ложному следу, рассказывая им о «прекрасном» и «утешении», наполняла его странным ликованием. Это была их маленькая тайна, его и Ее. Он бросал им вызов, шептал им на ухо правду, которую они были не в состоянии услышать. Он закончил вскрытие, наложил аккуратные швы и пошел мыть руки. На чистом листе бумаги он начал набрасывать новое стихотворение. «...Они ищут мотив в деньгах и в обиде, Не зная, что единственный мотив — в ее взгляде... Я оставляю им улики, как любовные записки, Но они слишком слепы, чтобы прочесть их вслух...» Он знал, что Она это видит. Она наблюдала за этим цирком. И пока Он был в центре этой бури, созданной им самим, он был с Ней на связи. Это было его безумие, его религия и его единственный способ любить. Аластер замер с пером в руке, его взгляд зацепился за строчку: «...как любовные записки... Он вспомнил ее слова, холодные и точные, как лезвие скальпеля: «У тебя хромают метафоры». Обычный человек мог бы обидеться. Аластер же почувствовал прилив странного, почти студенческого рвения. Она не просто отвергала его — она давала ему указания. Критиковала. А значит, она вкладывала в него свое время, свое внимание. Это было больше, чем он мог надеяться. Он провел несколько раз черной линией через строфу, почти с яростью. Чернила размазались. Недостаточно хорошо. Примитивно. Он отшвырнул листок, взял чистый. Его пальцы дрожали от концентрации. Он должен был найти слова, которые передали бы не просто страсть, но и ту леденящую, абсолютную эстетику, которую он видел в ней. Он думал не о романтических клише, а о точных науках, о физике небытия. «...Они ищут причину в порочных связях, Мой мотив — в безупречности твоего алгоритма...» Он задумался. «Алгоритм»? Слишно технично. Слишком бездушно. Она была не машиной. Она была явлением. «...Мой мотив — в геометрии твоего безмолвия...» «Геометрия» ... Лучше. Это намекало на структуру, на порядок, скрытый за кажущимся хаосом смерти. Но все еще не то. Он сидел, уставившись в стену, заставленную учебниками по танатологии и трактатами по поэтике. Он сравнивал строение клетки в момент апоптоза — запрограммированной смерти — с ритмом сонета. Он искал ту единственную метафору, которая заставила бы ее замедлить шаг, возможно даже кивнуть. Внезапно в воздухе повеяло холодом, пахнущим старыми книгами и влажной землей. Он не обернулся. Он знал. — «Геометрия безмолвия»? — прозвучал ее голос прямо у него за спиной. В нем слышалось утомленное любопытство. — Это уже ближе к делу. Хотя отдает дешевым философствованием. Аластер сглотнул. Его сердце бешено колотилось. — Я работаю над этим. Он почувствовал, как ледяное присутствие склонилось над его плечом, читая написанное. — Зачем? — спросила Она. — Чтобы я наконец сдалась и согласилась на твое дурацкое свидание? — Нет, — тихо, но твердо сказал Аластер, все еще глядя на листок. — Чтобы мое восхищение наконец стало достойным своего предмета. Наступила пауза. Он чувствовал, как ее безмолвный взгляд изучает его затылок. — Ты становишься интереснее, Аластер, — наконец произнесла Она, и в ее голосе впервые за все время прозвучала не насмешка, а что-то похожее на... оценку. — И гораздо опаснее. Безумец с молотком — это проблема. Безумец, стремящийся к элегантности... это нечто иное. Он обернулся, но комната была пуста. На столе лежал лишь испещренный пометками листок. И новая, яростная решимость в его сердце. Он не просто убивал и писал стихи. Он учился. Его любовь проходила курс повышения квалификации. И его строгий, невозможный преподаватель начала наконец замечать его прогресс.