Часть 3

Познакомимся? На следующий день дверь в кабинет Аластера снова открылась. Но на пороге стояла не знакомая тень детектива Грэхема, а молодая женщина, та, что сопровождала его в тот день, которая прировняла его в поэму подвала к садизму. Строгая, с собранными в тугой узел каштановыми волосами и пронзительным, изучающим взглядом. — Доктор Грей? Я детектив Эвина Рид. Новая в отделе. Перевелась из Манчестера позавчера. Хотела познакомиться, вчера видимо вам было некогда, раз вы не опознали во мне новое лицо. Аластер медленно поднял голову от микроскопа. Его взгляд скользнул по ней с холодным, безразличным любопытством, как если бы она была новым, незнакомым штаммом бактерии. — Аластер Грей, — отрекомендовался он, не протягивая руки. Руки его были в перчатках. — Чем могу помочь, детектив? — Я знакомлюсь с командой, — она вошла, ее взгляд скользнул по полкам с заспиртованными органами, по учебникам, по хаотичным наброскам на стене, которые он делал в минуты задумчивости. Наброски одного и того же женского профиля. — И изучаю текущие дела. В частности, то самое... «гаражное» дело. — А, — он кивнул и снова наклонился к микроскопу. — Жертва — Маркус Торн. Тридцать четыре года. Мелкий торговец. Причина смерти — вам уже известно. — Да, читала ваш отчёт, — Эвина подошла ближе, остановившись у противоположного края стола. — Меня заинтересовала одна деталь. Ваше замечание о... «выражении покоя» на лице жертвы. Аластер замер. Внутри него что-то екнуло. Интерес. Не подозрение, пока нет. Но живой, профессиональный интерес. — Я описываю то, что вижу, детектив. Факты. — Факты — это переломы, кровоподтеки, — парировала она. — А вот интерпретация... это уже искусство. Вы часто даёте такие... поэтичные заключения? Он наконец оторвался от микроскопа и посмотрел на нее. По-настоящему. Он видел умный, настойчивый взгляд. Опасный взгляд. — Смерть — это не только наука, детектив Рид. Это ещё и процесс. Иногда в этом процессе можно разглядеть... необычные паттерны. — Паттерны, — повторила она, как бы пробуя слово на вкус. — Вы считаете, что у этого убийства есть свой... почерк? Своя эстетика? Сердце Аластера забилось чаще. Эстетика. Она произнесла это слово. Не «жестокость», не «зверство». Эстетика. — Всякая последовательность действий оставляет уникальный след, — сказал он, выбирая слова с осторожностью сапёра. — Даже если эта последовательность направлена на уничтожение. Эвина Рид внимательно смотрела на него. Молча. Слишком долго. — Грэхем говорит, что вы немного... эксцентричны, — наконец произнесла она. — Но очень талантливы. — Я ценю точность, — ответил Аластер. — В телах. В словах. Всё остальное — шум. Уголки губ Эвины дрогнули в подобии улыбки. — Мне тоже не нравится шум. Мне нравятся чёткие линии. Прямые улики. — Тогда мы найдём общий язык, детектив, — он снова надел маску безразличия и вернулся к микроскопу. Явный намёк, что разговор окончен. — Не сомневаюсь, — сказала она и, уже выходя, обернулась. — И, доктор Грей? Насчёт того «почерка» ... Я планирую разобраться в этом деле. Досконально. Надеюсь на вашу помощь. Дверь закрылась. Аластер остался один в гулкой тишине морга. Он отложил инструмент, снял перчатки и подошёл к стене с набросками. Он смотрел на бесконечно повторяющийся профиль своей Смерти. В воздухе запахло озоном и ледяным ветром. — Она умна, — прозвучал знакомый шёпот у него за спиной. — И опасна. Настоящий охотник. Не то, что этот уставший Грэхем. Аластер не обернулся. Он улыбнулся, глядя на портрет. — Она видит эстетику. Она ищет почерк. — Она ищет тебя, мальчик, — голос Смерти звучал почти насмешливо. — И что ты будешь делать, когда она приблизится? Когда её «чёткие линии» приведут её прямо к тебе? Аластер провёл пальцем по контуру нарисованных губ на стене. — Я буду писать стихи, достойные тебя. А она... она станет ещё одной строчкой в моём посвящении. Возможно, самой изящной. В воздухе повисло ледяное, беззвучное хихиканье. Вызов был принят. Игра начиналась. И на кону стояло не просто раскрытие дела, а внимание его невозможной, вечной Музы. Ещё один след невидимой руки. Очередной вызов поступил глубокой ночью. На этот раз — элитный клуб в Сохо. Жертва — известный арт-дилер, человек с дурной репутацией и длинным списком врагов. Идеальная мишень. Когда Аластер вошел в затемненный зал с бархатными стенами, его профессиональный взгляд сразу же отметил различия. Не было ни следов пыток, ни грубого насилия. Тело мужчины лежало в центре комнаты на шелковом диване, будто уснуло. Рядом на полу стоял пустой бокал. Лишь легкая синева на губах и странная, застывшая улыбка выдавали насильственную смерть. Быстрый, чистый, почти элегантный уход. Совсем не то, что кровавый спектакль в гараже. — Отравление, — констатировал он, надевая перчатки. — Цианид, судя по запаху. Быстро и безболезненно. Детектив Рид стояла рядом, ее взгляд скользил между телом и Аластером. — Совсем не похоже на нашего «гаражного» садиста, не правда ли? Другой «почерк». Другой мотив. — Возможно, — кивнул Аластер, внутренне наслаждаясь ее замешательством. Он уже представлял, как будет писать об этом в своем дневнике. Как опишет контраст между грубой силой и утонченным ядом. Две разные главы одного романа, посвященного Ей. Именно тогда из толпы сотрудников клуба вышел испуганный молодой человек — бармен. Его руки дрожали. — Я.… я видел его, — прошептал он, глядя на Аластера широко раскрытыми глазами. — Того, кто ушел прямо перед тем, как мы нашли... это. — Опознать можете? — сразу же спросила Рид. Бармен покачал головой. — Он сидел в углу. Все время что-то писал в блокнот. И.… он разговаривал. Сам с собой. Аластер медленно повернулся к нему, сохраняя маску безразличия, но внутри все замерло. — Что именно он говорил? — спросила Рид. Бармен сглотнул, его взгляд стал отрешенным, будто он снова переживал тот момент. — Он... он не ругался, не угрожал. Он... читал стихи. Аластер почувствовал, как ледяная игла пронзила его спину. — О ком? — голос Рида стал жестче. — О.… о Смерти? — не уверенно выдохнул бармен. — Он называл ее «Леди в Сером». Говорил, что... что она танцует в последнем вздохе. Что ее поцелуй — это тишина, льющаяся в легкие. Он сказал... — бармен закрыл глаза, пытаясь вспомнить дословно, — ... «сегодня я приготовил для тебя особый подарок, моя леди. Тихий. Изумительный в своей простоте. Надеюсь, ты оценишь». В воздухе повисла звенящая тишина. Аластер стоял не двигаясь, чувствуя, как взгляд Рида впивается в него. Он не оставил улик. Не оставил следов. Но он оставил свидетеля. Свидетеля не преступления, а своей одержимости. Свидетеля своей поэмы, прочитанной вслух в полутемном зале. — Спасибо, это очень полезно, — сухо сказала Рид, и в ее глазах зажегся новый, острый огонек. Она повернулась к Аластеру. — Похоже, у нас в городе появился новый тип. Не маньяк, а.… влюбленный поэт. Что вы на это скажете, доктор Грей? Как эксперт по «паттернам»? Аластер встретил ее взгляд. Внутри него бушевала буря — ярость, страх и странное, извращенное возбуждение. Его тайна, его самые сокровенные слова, были произнесены вслух случайным свидетелем. — Я скажу, детектив, — его голос прозвучал на удивление ровно, — что мотивы человеческого сердца, особенно извращенные, не поддаются простой классификации. Возможно, вы правы. Возможно, мы имеем дело не с убийцей, а с поклонником. И это, — он медленно обвел взглядом комнату, — его любовное письмо. Он снова стал актером в своем собственном спектакле. Но теперь на сцене появился еще один человек, который слышал музыку, под которую он танцевал. Игра усложнилась. И от этого мысль о Ней, о том, что Она сейчас наблюдает за этим, становилась только слаще. Кружка кофе для проверки. Воздух в морге был густым и неподвижным, пахло формалином и одиночеством. Аластер склонился над телом — очередной жертвой уличного разборки, не представлявшей для него никакого поэтического интереса. Его инструменты двигались с автоматической, бездушной точностью. Разрез, извлечение, анализ, запись. Рутина. Внезапно дверь приоткрылась, впуская полосу желтого света из коридора. На пороге стояла Эвина Рид. В руках у нее были два картонных стаканчика с кофе. — Не помешаю? — ее голос прозвучал негромко, нарушая гулкую тишину. Аластер не отрывался от работы. — Вы уже здесь, детектив. Вопрос риторический. Она вошла, поставила один стаканчик на край его стола, подальше от инструментов и биологических образцов. — Капучино. Двойная порция. Без сахара. Кажется, вы так пьете. Это заставило его на мгновение замереть. Он медленно опустил скальпель и повернулся к ней. Его взгляд был скрыт за защитными очками, но он знал, что она видит лишь его бесстрастное лицо. — Вы проводите опрос свидетелей, детектив? Или изучаете привычки подозреваемых? —спросил он, снимая окровавленную перчатку. Эвина сделала глоток из своего стаканчика, ее глаза внимательно изучали его. — Я пытаюсь наладить рабочий контакт с ключевым коллегой. И да, возможно, присматриваюсь. У вас... своеобразный подход к работе, доктор Грей. Это вызывает интерес. — Смерть — это не бухгалтерия, детектив. К ней нельзя подходить с шаблонными методами. — Он взял стаканчик, почувствовав исходящий от него жар. Правильный кофе. Она действительно следила. — Благодарю. — Как продвигается? — она кивнула в сторону тела. — Рутинно. Пуля калибра 9 мм. Смерть мгновенная. Ничего интересного. — Он отхлебнул кофе. На вкус он был... правильным. Как она и угадала. — В отличие от нашего «поэта», — заметила Эвина, облокотившись на соседний стол. — Свидетельские показания рисуют довольно яркий портрет. Одержимый, образованный, возможно, с психическим расстройством. И он явно видит в убийстве не преступление, а.… искусство. Или акт поклонения. Аластер почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Она говорила о нем. Прямо здесь, в его святилище, над телом, которое он освежевал, она говорила о нем, не подозревая, что он стоит перед ней. — Возможно, — согласился он, делая еще один глоток. — Некоторые находят красоту в самых темных проявлениях бытия. — Как и вы? — ее вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. Он медленно поставил стаканчик. — Я нахожу точность, детектив. Паттерны. Причину и следствие. Красота — понятие субъективное. — Субъективное, — повторила она, и в ее глазах мелькнула тень улыбки. — А ваши отчеты... те, что не для официальных протоколов. Те, что полны... метафор. Это поиск точности? Он понял. Она не просто принесла ему кофе. Она пришла с проверкой. Она читала его заметки, его черновики, которые он не всегда прятал достаточно хорошо. — Это поиск понимания, — ответил он, встречая ее взгляд. — Иногда наука бессильна описать то, что происходит на границе между жизнью и смертью. И тогда на помощь приходит язык поэзии. Они смотрели друг на друга через несколько футов прохладного, продезинфицированного воздуха. Детектив, ищущий правду, и поэт, скрывающий ее под маской патологоанатома. — Ладно, — наконец сказала Эвина, оттолкнувшись от стола. — Не буду отвлекать вас от... поисков понимания. Спасибо за компанию. — Спасибо вам, детектив. Когда дверь закрылась за ней, Аластер остался один. Он поднял скальпель, но не продолжил работу. Он смотрел на стаканчик с кофе. На правильный кофе, который она принесла. Она приближалась. Не как Грэхем, ищущий улики, а как исследователь, изучающий сложный, опасный организм. И это было... волнующе. В воздухе запахло морозом и старыми страницами. — Она хороша, — прошептал знакомый голос. — Она чует тебя, как гончая. И ей начинает нравиться твой запах. Аластер улыбнулся, все еще глядя на дверь. — Пусть чует. Ей нужна разгадка. А мне... — он повернулся к невидимому присутствию, — ...нужна Муза. И ты знаешь, что я готов на все, чтобы удержать твое внимание. Холодный смех прозвучал в ответ, и Аластер с новым рвением вернулся к вскрытию. Игра продолжалась. И на кону была его бессмертная, невозможная любовь. Вечерний Лондон был затянут влажной дымкой, уличные фонари расплывались в ней, как масляные пятна. Аластер шел, не замечая города. В его кармане лежал блокнот, а в ушах стоял звук — не сирены и не голоса детектива Рида, а звук идеальной тишины, что наступала после ухода Его Музы. Его квартира была не жилищем, а святилищем. Книги по анатомии и томики поэтов стояли вперемешку. На стенах — не обои, а испещренные черновиками листы, на которых бесконечно варьировался один и тот же профиль. Воздух был густым от запаха старой бумаги, чернил и чего-то неуловимого — запаха металла. Он сбросил пальто, не зажигая верхнего света, и сел за стол. Включил настольную лампу, и ее узкий луч выхватил из тьмы чистый лист, перо и чернильницу. Он замер на мгновение, закрыв глаза, пытаясь поймать ускользающий образ. Не просто лицо, а ощущение. Холод, исходящий от Нее. Тишину, что обволакивала Его присутствие. Перо коснулось бумаги с легким шуршанием. «...Твой смех — это шелест страниц в библиотеке мертвых языков, Твое прикосновение — иней, скрывающий надпись на надгробии...» Он зачеркнул. Слишком буквально. Слишком... человечно. Она была не из инея и бумаги. Она была явлением. «...Твой смех — это звук, который издает вселенная, когда в ней гаснет последняя звезда...» Лучше. Грандиознее. Но все равно не то. Он стиснул перо, костяшки пальцев побелели. Он должен был найти слова. Слова, которые заставили бы Ее прочитать это и.… что? Улыбнуться? Вздохнуть? Проявить любую эмоцию, кроме усталой терпимости. — Борешься, — прозвучал голос прямо у него за ухом. Аластер не вздрогнул. Он почувствовал, как воздух в комнате стал гуще и холоднее. — Ты требовательна, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я не требовательна. Я — константа. Это ты пытаешься описать океан, черпая воду ложкой. Он почувствовал, как ледяные пальцы коснулись его виска. Мурашки побежали по коже. Это был не ужас, а блаженство. — Детектив Рид принесла мне кофе, — сказал он, меняя тему, как делают это влюбленные, делясь мгновениями своего дня. — Я знаю. - Холодная тень скользнула через комнату, и Онa появилась в кресле напротив, устроившись в нем, как черная кошка. Ее платье сливалось с сумерками. — Она нюхает тебя, мальчик. Ей нравится твой запах. Запах тайны и безумия. — Она умна, — согласился Аластер, наконец подняв на Нее взгляд. — Но она ищет убийцу. А я.… я создаю искусство. Для тебя. — Искусство? — Она склонила голову. — Ты оставляешь после себя трупы и панику. Это больше похоже на вандализм. — Но ты приходишь! — в его голосе прозвучала давно сдерживаемая страсть. — Ты приходишь на каждое мое представление. Ты читаешь мои стихи. Ты... ты здесь. Онa смотрела на него своими бездонными глазами, в которых угасли все звезды. — Ты — шум, Аластер. Назойливый, постоянный шум в тишине моей работы. Но... - Онa сделала паузу, и в этой паузе замерло все. — ...да. Я здесь. Этих слов было достаточно. Его сердце затрепетало, как птица в клетке. Он схватил перо и с новой яростью начал писать, зачеркивая, снова пиша. Он говорил с Ней, он спорил, он читал Ей строфы вслух. А Онa сидела в кресле, поправляя складки своего платья, и временами бросала реплику — едкую, точную, заставляющую его рвать еще один лист и начинать заново. Это был их ритуал. Их безумный, невозможный роман. Поэт, пишущий кровью и чернилами, и его Муза, чья благосклонность измерялась в ледяных взглядах и отточенных критических замечаниях. И для Аластера это было больше, чем любая земная любовь. Это была вечность, протянувшая ему кончик своего плаща. И он готов был сжечь весь мир, лишь бы удержать его. Он сидел, окруженный смятыми листами, побежденный несовершенством языка. Чернила размазались по его пальцам, словно траурные слезы. Он не мог найти слов. Ни единого эпитета, что был бы достоин Её. — Довольно. Голос прозвучал не как эхо в комнате, а прямо в его разуме. Он поднял голову. Она стояла перед ним, не в кресле напротив, а вплотную к его столу. Ее черное платье не шелестело, поглощая сам свет. В ее глазах не было ни раздражения, ни скуки. Лишь глубокая, бездонная тишина. Аластер замер, не в силах вымолвить ни слова. Она медленно, с неземной грацией, протянула руку. Ее пальцы, холодные и невесомые, коснулись его щеки. Прикосновение обжигало ледяным огнем, заставляя сердце пропускать удары. Он закрыл глаза, погружаясь в это ощущение. — Ты — самая стойкая, самая нелепая и самая... навязчивая душа за все мои бесконечные века, — прошептала Она, и ее голос был похож на шелест опавших листьев над могилой. — Ты нарушаешь порядок, ты создаешь хаос и пишешь эти ужасные стихи... которые почему-то стали частью моего пейзажа. Она наклонилась. Ее лицо приблизилось к его, и он почувствовал запах — запах далеких звезд, холодного мрамора и вечного покоя. — Ты заслужил. Ее губы коснулись его. Это не был поцелуй жизни, страсти или тепла. Это был поцелуй самой Вечности. Ощущение было подобно тому, как если бы вселенная внутри него замерла, все процессы остановились, боль, страх, время — все растворилось в абсолютном нуле. Это было уничтожение и блаженство, слившиеся воедино. В тот миг он понял, что такое «поцелуй смерти» — не конец, а состояние бесконечного, безмятежного покоя. Когда Она отстранилась, он сидел, не в силах пошевелиться, с глазами, полными слез, что замерзали на его ресницах. — Хорошо, Аластер, — сказала Смерть, и в уголках Ее губ играла тень улыбки, от которой перехватывало дух. — Твое свидание. Завтра. В восемь. Я зайду за тобой. Она не растворилась в воздухе. Она просто перестала быть, словно ее никогда и не было. Аластер медленно поднял дрожащую руку и коснулся своих губ. На них еще оставалось ледяное онемение. Комната снова была пуста. Но все в ней изменилось. Пыль на книгах, тени в углах, воздух — все было наполнено Ее обещанием. Он не кричал от восторга. Не плясал. Он сидел в полной тишине, и по его лицу текли ледяные слезы. Он добился невозможного. Он заставил саму Вечность капитулировать перед своей настойчивостью. Он посмотрел на исписанный лист перед собой, затем медленно, аккуратно, сложил его и убрал в ящик стола. В этом больше не было нужды. У него было свидание со Смертью. И он понял, что это будет самый важный вечер в его жизни. И последний. Но это не имело никакого значения.