Часть 11

Каникулы начались, но ощущение отдыха так и не пришло. Гермиона быстро поняла, что даже дом не лечит, если боль внутри. Он просто делает её тише — настолько, что она начинает звучать ещё отчётливее. Первые дни прошли почти незаметно. Родители старались не давить, не спрашивать лишнего. Мама готовила больше обычного, будто еда могла заполнить паузы. Отец чаще задерживался в гостиной с книгой. Все шло своим руслом. Она ловила себя на том, что наблюдает за ними слишком внимательно. За жестами. За взглядами. За тем, как отец привычно поправляет очки или мама машинально убирает чашки со стола. — Ты стала тише, — сказала мама однажды вечером, когда они остались вдвоём на кухне. — Это нормально после школы всегда так, но… Гермиона пожала плечами. — Просто устала. Это была правда. Просто не полностью. Она стала выходить гулять одна и долго бродила по знакомым улицам, где каждый поворот был связан с воспоминаниями: детскими, простыми. Здесь она училась ездить на велосипеде, а здесь впервые поссорилась с подругой Теперь всё это будто принадлежало другой версии её самой. Иногда магия отзывалась странно. В такие моменты воздух вокруг будто холодел, а пальцы немели. Однажды она резко разозлилась — и лампа в комнате погасла, хотя выключатель никто не трогал. Это ее немного пугало. Гермиона сидела на кровати, глядя в темноту, и впервые по-настоящему испугалась не внешнего мира, а себя. Если я скажу… Что именно я скажу? — Мамуль.. — начала она вечером, стоя в дверях гостиной. Мама подняла взгляд сразу. — Да? Гермиона открыла рот — и поняла, что ничего не может сказать. Только образы, только фамилия и только портрет. — Ничего, — выдохнула она. — Просто хотела спросить… где у нас старые документы? Мама замерла на секунду. Почти незаметно. — В кладовой. А зачем? — Интересно, там где-то лежала моя первая книга, вот хочу найти. — ответила Гермиона слишком быстро и то что первое пришло на ум. Она рылась в коробках долго. Свидетельства, старые письма, счета. Обычная жизнь. Обычная фамилия. Ничего, что могло бы дать ответ. И именно это пугало сильнее всего. Ночью она снова не спала. Лежала, глядя в потолок, и впервые позволила себе подумать не о родителях, а о другом. А если они сами не знают всей правды? А если это не один разговор, а несколько? Эта мысль была почти облегчением. Потому что тогда ответственность делилась. На шестой день каникул Гермиона получила письмо. Не из школы. Писала Катя. Короткое, неровное письмо, явно писанное в спешке. Ты как? Мы с Сергеем чуть не поругались из-за того, кто первый напишет. Артём говорит, что ты просто перевариваешь жизнь, и я ему почти верю. Надеюсь это и правда так. Если что знай мы рядом. Даже если далеко. Гермиона перечитала письмо три раза. И впервые за каникулы заплакала. Не навзрыд. Не громко. Просто слёзы — тёплые, тихие, почти стыдливые. Она закрыла лицо ладонями и позволила себе быть не сильной. Не умной. Не той, кто «справляется». Просто четырнадцатилетней девочкой, которая внезапно узнала, что мир сложнее, чем ей говорили, что не все та правда которая нас окружает. В этот же день отец предложил: — Хочешь сходить в город? Просто прогуляться, как раньше. Она согласилась. Они шли молча. Иногда он рассказывал что-то нейтральное — про работу, про погоду. И вдруг, будто между делом: — Ты знаешь… ты очень изменилась за этот год. Гермиона замерла. — В худшую сторону? — В сложную, — ответил он честно. — Но это не плохо, ты взрослеешь и мы мало тебя видим, может поэтому для нас все так резко. Она посмотрела на него и почти сказала всё. Почти. — Пап, — начала она, и слово само сорвалось. — А если человек узнаёт о себе что-то очень важное… но не знает, что с этим делать? Он не улыбнулся. Не отмахнулся. — Тогда он имеет право молчать, пока не поймёт. Эта фраза будто встала на место внутри неё. Я имею право. Вечером она сидела в своей комнате, перебирая вещи. Фото. Книги. Маленькие магические мелочи, привезённые из школы. Она достала то самое фото — аккуратно, будто оно могло обжечь. — Я скажу, честно — прошептала она. — Но не сейчас, еще не время. И в этот момент она наконец поняла, чем закрывается дыра. Не действием. Не разговором. А выбором. Она не молчала потому, что боялась. Она молчала потому, что собирала себя заново. Чтобы, когда скажет им, сказать своим голосом, а не голосом боли. И этого было достаточно. Гермиона вышла из дома просто потому, что сидеть внутри стало невозможно. Не из-за мыслей — наоборот, из-за их избытка. Улица была серой, зимней, знакомой до скуки. Она шла медленно, не задумываясь куда, просто позволяя ногам вести себя. — Гермиона? Она обернулась не сразу. Голос был знакомый, но непривычно взрослый. — Джуди?