Часть 10

Последние две недели перед зимними каникулами прошли для Гермионы словно в плотном и вязком тумане. Дни в Колдовстворце шли своим чередом: занятия, коридоры, каменные лестницы, холодный воздух, к которому она давно привыкла. Она отвечала на уроках чётко, иногда даже слишком. Преподаватели кивали, делали пометки, добавляли баллы . Всё было правильно. Кроме неё самой. Ночи почти исчезли, а если сон приходил то урывками — если приходил вообще. Иногда она просто лежала глядя в потолок и считая трещины в камне, слушая, как где-то далеко хлопают двери и шепчутся портреты. Иногда вставала, шла в библиотеку — не за книгами, а за тишиной. Она больше не возвращалась к тем страницам, даже не открывала хроники, не искала фамилию. Не потому что перестала думать, совсем нет, потому что знала: ещё один шаг, и она сорвётся. скоро каникулы — повторяла она себе. — Дома. С родителями. Эта мысль держала её на поверхности и еще в здравом уме. Иногда ей казалось, что холод стал другим. Не внешним, а внутренним. Слова застревали в горле, эмоции будто замерзали прежде, чем успевали вырваться наружу. Пару раз на занятиях она ловила странные взгляды преподавателей, будто воздух вокруг неё становился все плотнее и плотнее. Один раз перо треснуло в руке, хотя она даже не нажимала на него. — Ты опять не спала? — спросила Катя как-то вечером, когда они были в гостиной. — Немного, — ответила Гермиона. — Просто много думаю. Катя ничего не сказала. Просто села рядом и Гермионе было от этого лучше. Артём чаще молчал боясь сказать что-то не то. Сергей, наоборот, шутил больше обычного, будто пытался заполнить паузы. Они чувствовали, что с ней что-то не так. И за то, что они не лезли, Гермиона была благодарна больше, чем могла это сказать. Последний учебный день перед каникулами был шумным. Чемоданы стояли у дверей, студенты сбивались в группы, смеялись громче обычного. Будто школа сама выдыхала вместе с ними. Даже преподаватели, обычно строгие, кажется были рады тому, что мы наконец-то уедем, хоть на немного. — Ну что, — сказал Артём, закидывая сумку на плечо, — пережили ещё один кусок года. — И выжили, — усмехнулась Катя. — Это ты просто не видела себя перед зачётом по истории, — хмыкнул Сергей. — Видела, — отозвалась Гермиона. — Я рядом сидела. Они вышли из школы вместе, говоря про все на свете, подкалывая друг друга и смеясь с этого потом, ну душе становилось спокойней. В поезде было тепло и шумно. Вагон оказалось почти полным — разговоры, смех, кто-то делился сладостями, кто-то обсуждал планы. Они устроились у себя в купе, а через минуту поезд уже отправился. — У нас дома опять будет стол на всю столовую, — закатил глаза Сергей. — Новый год, — пожала плечами Катя. — Ты же знаешь, что так и должно быть. — Я просто буду есть и молчать, — заявил Артём. — У тебя это плохо получается, — заметила Гермиона. Ей было спокойно. Настолько, насколько это вообще было возможно в последние дни перед уездом домой. За бесконечной болтовнёй и поеданием сладостей они даже не заметили как пролетело время. Когда поезд остановился на конечной станции, их встретил шумный, яркий вокзал. Родители уже ждали: обнимали, поправляли шарфы, говорили наперебой. Катю первой подхватила мама: — Ты похудела! — Мам, я просто выросла. Сергея ждал отец — строгий, но с тёплой улыбкой. Артёма — сразу двое взрослых, громко спорящих, кто первый его обнимет. Гермиона стала чуть в стороне, с чемоданом у ног. — Обязательно напишешь, — сказала Катя, уже натягивая перчатки. — Конечно напишу. — После праздников ? — добавил Сергей. — Да, — кивнула Гермиона. Они попрощались быстро, просто короткие объятия, без слёз и долгих слов. После прошлых каникул, когда Гермиона и Катя стояли на перроне с покрасневшими глазами и дрожащими губами, они знали: за месяц успеют соскучиться и без этого. Их дружба стала слишком крепкой, чтобы доказывать её слезами — лучше так, чем расставаться, делая вид, будто это навсегда. Когда друзья ушли, к Гермионе подошёл мужчина в тёмном пальто, с папкой в руках. — Гермиона Грейнджер? — уточнил он, глянув в список. — Да. Он протянул ей небольшой металлический жетон лондонского метро — потёртый и холодный. — Ваш Портключ мисс Грейнджер. Лондон, прямо к дому он активируется через минуту. Гермиона сжала жетон в ладони. — Спасибо. Она оглянулась на вокзал в последний раз — на свет, людей, шум — и крепче сжала жетон. Рывок, ели как успела ухватить чемодан. Мир дёрнулся, потянулся — и исчез. А потом вернулся. Тёплый воздух. Знакомый запах. Дом. — Гермиона? — раздался голос матери. — Я дома, — ответила она. Её обняли сразу. Тепло, по-настоящему. Она закрыла глаза на секунду, позволяя себе просто быть дочерью. Просто быть здесь и наслаждаться каждым моментом. Вечер прошёл почти обычно. Ужин, разговоры ни о чём, вопросы про школу. Она отвечала спокойно, пытаясь избегать деталей. Ночью сон снова не пришёл. Гермиона лежала в своей комнате, глядя в потолок, и мысли ходили по кругу. Папа. Морозовы. Пропали. Нет сведений. Она знала: разговор будет. Скоро. Но не сегодня. Сегодня ей нужно было просто выдержать. Она закрыла глаза опять под утро. Утро пришло тихо. Гермиона проснулась ещё до будильника — просто открыла глаза и некоторое время лежала, глядя в потолок. Комната была знакомой до мелочей: полка с ее любимыми книгами, старая лампа, узор на обоях, который она знала с детства. Всё было на своих местах. Она села на кровати, прислушалась. Из кухни доносились негромкие звуки — посуда, шаги, голос матери. Обычное утро. То самое, по которому она скучала все месяцы в школе. Она медленно встала, оделась и привела себя в порядок. В зеркале на неё смотрела девочка с усталыми глазами и слишком взрослым выражением лица. Гермиона отвела взгляд первой. На кухне было тепло, пахло чаем и чем-то сладким. — Доброе утро, — сказала мама, оборачиваясь. — Доброе, — ответила Гермиона и села за стол. Отец уже был там — листал газету, как делал всегда. Он поднял взгляд, улыбнулся. — Выспалась? Гермиона на секунду замерла. — Почти. Это была правда. Почти — значит совсем нет. Они говорили о мелочах. О погоде. О том, как прошла дорога. О школе.. — Каникулы длинные, — заметила мама, ставя перед ней чашку. — Успеешь и отдохнуть, и нагнать себя. Нагнать себя, — эхом повторила Гермиона про себя. Она слушала их голоса и чувствовала, как внутри нарастает что-то тяжёлое. Не паника. Не страх. Скорее… необходимость. Сказать. Сейчас. Пока это ещё возможно. Она сжала пальцы на краю стола. — Мам… — начала она и тут же замолчала. Мать посмотрела на неё сразу. Внимательно. — Что такое? Отец отложил газету. Гермиона вдохнула. Слишком резко. — Я в школе.. — слова цеплялись друг за друга, путались. — Я кое-что узнала. Это была не правда. Не совсем. Но и ложью это не было. — Узнала? — мягко переспросил отец. Она кивнула. — Да. Тишина между ними стала плотной, почти ощутимой. — Что именно? — спросила мама. Гермиона открыла рот и поняла, что не может. Не сейчас. Не так. Не за этим столом, где столько лет всё было просто. В груди сжалось. — Я… потом, — выдохнула она. — Я просто… не сегодня. Хорошо? Мама не отвела взгляда. — Ты уверена? Гермиона кивнула. Слишком быстро. — Да. Отец снова взял газету, но теперь не читал — просто держал её в руках. — Хорошо, — сказал он спокойно. — Когда будешь готова, расскажи нам обязательно, что тебя тревожит. Эти слова ударили сильнее, чем любой вопрос. Гермиона опустила взгляд в чашку. Чай давно был холодный. Она доела завтрак почти не чувствуя вкуса. Потом извинилась, поднялась в свою комнату и закрыла дверь. Только тогда позволила себе выдохнуть. Она села на кровать и уставилась в стену. — Не сегодня, — прошептала она сама себе. — Я скажу. Обязательно, но не сегодня. В голове снова всплыли образы: библиотека, портрет, фамилия, страницы книги. Всё это было слишком большим, чтобы уместиться в одном разговоре. Ей нужно было время. Она знала одно: молчание больше не было безопасным. Оно стало временным. И это пугало ее больше всего. Гермиона легла на спину и закрыла глаза. За окном медленно шёл снег. Дом жил своей обычной жизнью, будто ничего не изменилось. Но она знала — изменилось всё. ---------------------------------------------------------------------------------------------------------- Иногда боль накатывает не в момент утраты близкого человека, а тогда, когда осознаёшь, что жил не в полной правде. У Гермионы было всё: родители были живы, дом оставался целым, будущее сулило множество возможностей. Именно поэтому её состояние могло показаться нелогичным со стороны. Но суть заключалась не в утрате, а в необходимости вновь собрать себя по частям. Она поняла, что часть её жизни была построена на молчании. Не на лжи, а на замалчивании. На решениях, принятых без неё, за её спиной. Внезапно из-под ног исчезла кажущаяся незыблемой опора: я знаю, кто я. Её не грубо отняли — её тихо убрали, подменив чем-то более удобным и безопасным. Теперь всё привычное требовало переосмысления: факультет, отношение окружающих, собственная магия, решения, которые раньше воспринимались случайными. Даже сила, которой она гордилась, оказалась уже не только её собственной. Это не превратило родителей во врагов. Но сделало её одинокой. Между осознанием "я была ребёнком" и пониманием "я узнала правду" разверзлась пустота. В этой пустоте она оказалась одна наедине со знанием, которое невозможно ни разделить, ни забыть. И именно поэтому она не могла плакать. Именно поэтому ночи проходили без сна. Именно поэтому каждый день казался приглушённым и бесцветным. Она не потеряла семью. Но утратила прежнее представление о себе. А такое горе всегда приходит тихо. -------------------------------------------------------------------------------------------------------