Часть 3

Новый день. Хироки проснулся от солнца — лучи били прямо в лицо, золотистые, тёплые, живые. Давно он не чувствовал такого. В данжах не было солнца. Только серое, мёртвое небо, тусклые магические шары, заменяющие свет, и вечный запах гари. А здесь — настоящее утро. Птицы орут за стеной, ветер шевелит листву, и где-то далеко лает собака. Он аккуратно поднялся со скамейки. Та стояла на лужайке, с другой стороны дома, закрытая от улицы каменной стеной. Место глухое, тихое — никто не увидит, никто не спросит, что ты здесь делаешь. Хироки спал там. И ему было… нормально. В прошлом? В будущем? Он уже путался в этих словах. Но факт оставался фактом: он спал везде. В грязи, на бетоне, в лужах собственной крови, на грудах костей — после двадцати пяти лет данжей любая поверхность казалась периной. Так что скамейка в тенистом дворике — почти роскошь. Он потянулся, от чего хрустнули позвонки. Тело слушалось плохо — пятнадцатилетние мышцы не привыкли к той нагрузке, которую он им давал. Но ничего — привыкнут. Взгляд упал на бочку. Железная, ржавая, с обгоревшими краями. А внутри — пепел. Хироки уставился на него пустыми глазами. Вчерашний день встал перед глазами: как он таскал простыни из дома — те, на которых спала мать с этим чёртовым ублюдком. Как скидывал их в бочку и поджигал. Пламя было высоким, жарким, лизало воздух, а он стоял и смотрел пустыми глазами. Будто избавлялся не от белья, а от всей грязи, предательства и унижения, которое впиталось в ткань, в стены, в воздух этого дома. Он снова посмотрел на бочку. Взгляд — такой же, как вчера. Потом отвернулся и направился к дому. Вошёл через заднюю дверь, не здороваясь. Прошёл по коридору, мимо гостиной, мимо фотографий отца на стенах — они смотрели на него со своих рамок, молодые, улыбающиеся, не знающие, что будет. И повернул на кухню. Каэда стояла у плиты. В домашнем халате, волосы собраны в пучок, руки в муке — видимо, затеяла что-то печь. Услышав шаги, она обернулась и замерла. В глазах — настороженность, как у зверька, который не знает, бросится на него хищник или пройдёт мимо. Хироки посмотрел на неё с безразличием. Не злость, не ненависть, не презрение. Просто — ничего. Какая-то странная, почти клиническая отстранённость, будто перед ним не мать, а незнакомка, случайно оказавшаяся на его пути. Каэда сглотнула. Она открыла рот, хотела что-то сказать, но не решилась. Замерла с лопаткой в руке, глядя, как сын идёт к холодильнику. Он вспомнил. В прошлой жизни — до данжей, до всего — он с радостью уплетал её готовку. Всё, что она ставила на стол. Он любил её тогда. Слепо, по-детски, не замечая трещин. Но после того, как появился Джекс... после того, как она начала смотреть сквозь него, оправдывать хулигана, закрывать глаза на то, что тот делал с её сыном… после всего она стала относиться к нему хуже. Не била, не кричала, а просто — отдалилась. Как будто он был напоминанием о том, что она сделала. И иногда, когда Хироки возвращался из школы в синяках, она ставила перед ним тарелку с чем-то вкусным. Не спрашивая, что случилось и не глядя в глаза. Будто хотела откупиться от ребёнка конфеткой. Хироки открыл холодильник. Холодный воздух пахнул свежестью, зеленью и чем-то домашним. Внутри — аккуратные ряды баночек, пакетов, овощей. Он взял яблоко — красное, твёрдое, с хрустящей кожурой. А затем закрыл дверцу. — Хироки… — голос матери прозвучал смущённо, сжато, будто она выдавливала из себя каждую букву. — Может… поешь? Я там… скоро будет готов… Он остановился на пороге, но не обернулся. Сказал холодно, ровно, как говорят с посторонним, который надоел: — Обойдусь. И вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Каэда осталась стоять у плиты. Лопатка выпала из рук, звякнув о кафель. Она смотрела на дверь, на то место, где только что стоял её сын. И не понимала и не узнавала. Вчера — нож, ледяные глаза, слово «шлюха». Сегодня — пустой взгляд, яблоко на завтрак, «обойдусь». Она думала, что он будет кричать, истерить и бить посуду, как делал его отец, когда был жив. Она подготовилась к крикам — но не к тишине. Не к тому, что он смотрит сквозь неё, как сквозь стекло. Она хотела догнать, схватить за рукав и сказать, что она всё исправит, что это была ошибка, что она больше никогда. Но ноги не слушались. Потому что глубоко внутри, там, куда она боялась заглядывать, она знала: он не простит и, может быть, не должен. Хироки шёл по улице. Дожёвывал яблоко, огрызок бросил в кусты. Солнце грело лицо, ветер путался в волосах. Город просыпался — машины, голоса, где-то заиграла музыка. Всё было правильно. Всё шло по плану, которого у него ещё не было. Он достал телефон и нажал на кнопку — экран засветился голубоватым светом дата. Две недели — ровно четырнадцать дней до того момента, когда небо над Токио расколется в первый раз. Хироки убрал телефон в карман и сжал челюсть. Две недели — не много, но и не мало. В прошлой жизни он просто плыл по течению — учился, страдал от хулиганов, прятался по углам. В день открытия первого данжа он был в школе, смотрел в окно и не понимал, почему земля дрожит. А потом пришли монстры и мир перевернулся. Теперь он знал и мог подготовиться. Пусть до появления первого данжа ещё целых четырнадцать дней — но предпосылки уже были. В прошлой жизни, за неделю до Катастрофы, в новостях и соцсетях начали мелькать странные сообщения. Люди находили вещи — необычные, неестественные. Камень, который светился в темноте. Кольцо, которое никогда не теряло тепло. Осколок зеркала, в котором отражалось не то, что перед ним. Тогда об этом писали как о фейках и дешёвых розыгрышах. Учёные отмахивались, а правительства молчали. Только спустя годы, когда данжи заполонили планету, эти «странные вещи» получили название — артефакты. Благодаря им силы и способности людей росли. Некоторые артефакты давали новую силу — огонь, молнию, ускорение. Другие — усиливали уже существующую. Третьи — ломали саму реальность, позволяя делать то, что не снилось никакой магии. В прошлой жизни Хироки нашёл свой артефакт случайно — спустя год после Катастрофы, в руинах старого храма, когда уже был на грани смерти. Он дал ему то, что превратило его в «Сильнейшее оружие Японии». Теперь он знал, где искать и, если его расчёты верны, артефакт появится уже через два дня, на том же месте. Но сначала нужно было найти кое-кого, для кое-чего. Хироки шёл по городу. Мимо него текла обычная жизнь — люди спешили по делам, студенты болтали на углах, старушки тащили сумки из супермаркета. Всё было таким мирным и хрупким. Он поднял голову — небо было чистым, голубым, без единого облачка. Солнце висело высоко, заливало улицы светом. Хироки задержал взгляд. Всё же Япония прекрасна. До того, как данжи закрыли небеса. Он помнил, как это было потом — вечное серое марево, плотная пелена, сквозь которую не пробивался солнечный свет. Говорили, что это магическое излучение от данжей или что так будет всегда. Люди забывали, как выглядит настоящее небо. Рождались дети, которые никогда не видели звёзд. А сейчас — голубизна, облака и где-то высоко в вышине, невидимые отсюда, птицы. Хироки опустил взгляд и пошёл дальше. Гул города нарастал — голоса, сигналы машин, музыка из открытых окон, смех. В этом шуме трудно было различить что-то одно. Но он услышал знакомый голос, слишком знакомый. Тот, который он надеялся не слышать как можно дольше. — Хироки! Эй, Хироки! Он обернулся. Она стояла в двадцати метрах от него, у входа в кафе. Компания подружек — три такие же яркие, накрашенные, с идеальными укладками. Но она была главной. Высокая, с короткой стрижкой, волосы рыжего цвета — выбеленные, с чёрными корнями. Загар, зелёные глаза, серьги-гвоздики, короткая юбка, блестящие браслеты на запястьях. Гяру, Канако Мори и, по совместительству, его сестра. Она заметила его — и помахала. Широко, по-дружески, с улыбкой, которая когда-то казалась ему тёплой. Подружки захихикали, переглянулись — наверное, обсуждали, какой у неё брат-ботан. Хироки посмотрел на неё с тем же безразличием и пустотой, с которой смотрел на мать утром. Ни радости, ни злости, ни даже удивления. Потому что он знал всю правду. Канако была одной из тех немногих, кто знал о Джексе. Кто видел, как этот чёрный ублюдок издевается над её братом. И она ничего не сделала. Она иногда улыбалась Джексу, когда тот проходил мимо. Иногда смеялась над его шутками. В прошлой жизни Хироки долго не понимал — почему? Почему сестра, которая должна его защищать, предаёт его так же, как мать? А потом узнал, увидев своими глазами как Канако тоже спала с ним. Не так, как мать — не в его постели, не в доме. Но достаточно близко, чтобы предательство стало полным. Он отвернулся и пошёл дальше, не ускоряясь, не замедляясь, а просто — ушёл. Канако замерла с поднятой рукой. Улыбка сползла с её лица. Она смотрела вслед брату, который даже не обернулся и не кивнул. Просто развернулся и ушёл, как будто она была пустым местом. — Что с ним? — спросила одна из подружек. — Да черт знает, — ответила Канако, опуская руку. Но голос дрогнул. Потому что она видела его взгляд. Такой пустой и холодный. Такой, каким на неё никто никогда не смотрел. Она хотела окликнуть его снова, но не решилась. Что-то внутри подсказывало: не надо. Хироки шёл дальше. Засунул руки в карманы. В голове уже щёлкали расчёты — где искать артефакт, как его активировать, что делать в первую неделю. Ему было плевать на мать, на сестру и на всех, кто предал его в прошлой жизни. Две недели — он успеет, должен успеть. — Япония прекрасна, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Жаль, что ненадолго. Он мог бы ещё долго говорить и думать об этой погоде — о чистом небе, о солнце, о том, как ветер пахнет цветами и выхлопными газами одновременно. Мог бы стоять и смотреть, впитывать каждую секунду этого мира, который ещё не знает, что такое данжи. Но времени не было. Даже две недели — это не вечность. Сейчас нужно найти кое-кого. Такеши Иноуэ. Тот, кто был в его команде в прошлой жизни и называли Гением Магом. Не потому, что он родился с невероятным даром — нет. В начале Катастрофы Такеши был самым обычным старшеклассником. Бледным, сутулым, с вечно жирными волосами и мешками под глазами от ночных серий аниме. Ботан и отаку — из тех, кого в школе либо не замечали, либо били. Хироки помнил тот день, когда они познакомились. Неприятные обстоятельства — мягко сказано. Первый данж только открылся, мир рухнул в хаос, монстры выползали из порталов и жрали всё на своём пути. Хироки тогда был один, безоружный, прятался в подвале какого-то универмага. А сверху — рёв, треск, крики умирающих. И вдруг из-за угла выбегает этот ботаник с горящей мангой в руках — он пытался защитить ею от монстра. Хироки тогда подумал: «Это самый тупой способ самоубийства, который я видел». Но он вытащил его, потому что не мог смотреть, как ещё один человек умирает у него на глазах. А потом они как-то умудрились подружиться и создать команду. Сначала их было двое. Потом пришли другие — воин, целитель, разведчик. Но ядром всегда оставались они двое. Хироки — меч, Такеши — мозг. Хироки рубил, Такеши рассчитывал. Хироки врывался в самую гущу, Такеши прикрывал его магическими щитами и усилениями. Они были опорой друг для друга. Некоторые называли их братьями — не в переносном смысле, а по-настоящему. Они это не отрицали, но и не поддерживали. Им не нужны были слова. Они и так знали. Этот парень был гением в магии. Не просто талантливым — гением. Несмотря на низкий уровень, несмотря на то, что его магический резерв был средним по меркам даже начинающих, он делал такое, что маги, считавшиеся сильнейшими в стране, открывали рты. Его магические круги были идеальны. Его расчёты — безупречны. Он мог использовать заклинание с эффективностью в 300% от теоретического максимума. Как он это делал — никто не понимал. Он просто знал и видел магию так, как другие видят цвета. Но самым важным было другое. Такеши был тем, кто добыл кристалл реинкарнации. Это случилось на двадцать третьем уровне. Хироки не знал, что это за данж — слишком сложный, слишком опасный. Они пошли туда, потому что поступил приказ сверху: зачистить, уничтожить босса, получить награду. Обычная работа, но что-то пошло не с самого начала. Монстры были умнее, быстрее, злее. А ловушки — хитрее. Команды, что пошли также, теряла людей одного за другим. К тому моменту, когда они добрались до босса, их осталось только двое — Хироки и Такеши. Босс был огромен — сто метров в высоту, покрытый бронёй, из которой торчали шипы. Он уничтожал всё вокруг одним движением лапы. Хироки сражался как бешеный, рубя, колотя, не жалея себя. Но даже его силы не хватало. А потом Такеши сделал то, чего от него никто не ожидал. Он использовал запретное заклинание. Хироки не помнил деталей — только вспышку, свет, от которого закладывало уши, и крик Такеши, который звучал нечеловечески. Когда свет погас, босс был мёртв. Данж начал рушиться. А Такеши лежал на полу, в луже своей крови. Его тело было сломано, магические каналы выжжены изнутри. Он умирал и оба это знали. Хироки упал на колени рядом с ним и схватил за плечи. Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Такеши посмотрел на него — сквозь боль, сквозь пелену уходящей жизни — и улыбнулся. Криво, по-дурацки, как улыбался всегда, когда пытался шутить в неподходящий момент. — Эй, брат… — прошептал он. Голос был еле слышен. — Держи… Он разжал пальцы. В его ладони лежал кристалл реинкарнации. — Я… нашёл его в сокровищнице, — сказал Такеши. Каждое слово давалось ему с трудом. — Думал, пригодится… на чёрный день… Хироки смотрел на кристалл, потом на Такеши, а потом снова на кристалл. Он не понимал и не хотел понимать. — Ты… ты идиот, — прохрипел он. — Ты не мог его раньше отдать? — А смысл? — Такеши усмехнулся — и закашлялся кровью. — Мы бы его… потеряли. Или кто-нибудь украл. А так… — он перевёл дыхание. — Он у тебя. Самый надёжный человек, которого я знаю. Хироки сжал кристалл в кулаке. Кости хрустнули от напряжения. — Не смей умирать, — сказал он, но голос дрогнул впервые за много лет. — Ты слышишь? Не смей, придурок. — Не кричи… я и так уже… — Такеши закрыл глаза на секунду, потом открыл снова. Взгляд стал ясным — такая ясность бывает только перед самым концом. — Слушай. Если ты… используешь его… и встретишь меня… в прошлом или будущем… скажи мне одно слово. И я без раздумий поверю во всё, что ты скажешь. Даже если ты скажешь, что я — король Англии. Хироки нахмурился. — Какое слово? Такеши последний раз улыбнулся — тепло, без кривизны, без шуток. — «Косичка». Хироки замер. — Что? — «Косичка», — повторил Такеши. — Это… глупая история. Я расскажу её когда-нибудь… если получится. — Он сделал последний вдох. — Просто скажи «косичка». И я поверю. Он закрыл глаза. — Береги себя, брат… Такеши Иноуэ умер у него на руках. Хироки сидел в разрушающемся данже, держал тело того, кто был ему ближе, чем родная мать, и смотрел в пустоту. Он не плакал, никогда не плакал — даже тогда. Но что-то внутри него сломалось навсегда. В тот день умер последний член его команды. И не просто член — брат, часть семьи и единственный человек, ради которого он готов был отдать свою жизнь. Он остался один. Хироки вышел из данжа через час, нёс тело на плече, а кристалл сжимал в другой руке. Три дня он шёл, пока не нашёл место, где можно было похоронить Такеши — на вершине холма, откуда открывался вид на море. Он вырыл могилу голыми руками, положил тело, засыпал землёй. Не сказал ни слова и не прочитал молитву — просто стоял и смотрел на свежий холмик, пока солнце не село. А потом развернулся и пошёл дальше. Потому что выбора не было. Теперь он здесь, в прошлом. И в его кармане — мёртвый, серый, пустой кристалл, который уже сделал своё дело. А в голове одно слово — косичка. Хироки шёл по улицам Токио, сжимая в кармане этот камень. Ему нужно было найти Такеши. Семнадцатилетнего, живого, ещё не сломленного. Того, кто через две недели потеряет родителей. Того, кто через несколько лет станет Гением Магом. Того, кто умрёт у него на руках, если Хироки не сможет его спасти. Он знал адрес, знал где искать и знал, что скажет, когда они встретятся. — Косичка, — прошептал он одними губами, входя в переулок. — Держись, брат. Я иду.