Часть 2

Темнота — абсолютная, плотная, как смола. Хироки не чувствовал своего тела. Не чувствовал боли, не чувствовал рук, ног, не чувствовал даже того, как воздух входит в лёгкие. Был только он — его сознание, его «я» — парящее в пустоте без единой опоры. Он подумал: «Всё? Это смерть?» Но ответа не пришло. А потом, откуда-то издалека, сквозь вату небытия, пробился голос — нежный, высокий и девичий. — Хироки?.. Голос прозвучал так, будто его обладательница боялась разбудить спящего, но не могла сдержать беспокойства. Хироки замер в этой темноте. Имя? Кто-то знает его имя? Где он? Что происходит? — Хироки?.. — повторился голос, чуть громче. К нему добавилось прикосновение — лёгкое, почти робкое. Пальцы коснулись его плеча, сжали ткань одежды, боязливо потрясли. Он открыл глаза. И тут же зажмурился из-за яркого, белого, режущего свет солнца, как лезвие. Настоящее солнце, а не тусклый, серый шар, что десятилетиями висел над разрушенными городами в данжах. За 25 лет он забыл, каким бывает настоящий солнечный свет — живым, тёплым, почти живым. Он бил в лицо, заставлял глаза слезиться, оставлял красные пятна на сетчатке. Хироки прищурился, поднёс руку к лицу, закрываясь. Сердце забилось чаще. Где он? Не в данже — точно. Не в руинах. Воздух чистый, пахнет травой, цветами и городом — далеко, но уловимо. — Хироки? — снова раздался тот же голос. И снова пальцы на плече. — Хироки, ты меня слышишь? Что с тобой? Он медленно убрал руку от лица и повернулся на звук. И тут же всё его тело окаменело. Он увидел её. Девочку лет пятнадцати. Худенькая, с каштановыми волосами , уложены в два низких хвостика по бокам, с большими черными глазами, в которых сейчас плескалась тревога. На ней была простая школьная форма — белая блузка, тёмная юбка, аккуратные туфли. В руках — потёртая сумка через плечо. Она стояла на коленях рядом с ним, на траве, в каком-то парке или сквере — он не сразу понял, где именно, потому что всё его внимание захватило её лицо. Нао — бывшая девушка, предательница и стерва, разрушившая его жизнь задолго до того, как появились данжи. Его рука дёрнулась к поясу — туда, где обычно висел меч. Но там пусто — меча не было. Только гладкая ткань школьных брюк, которых он не носил двадцать пять лет. На секунду он растерялся. Мозг щёлкал переключателями, перестраиваясь с реальности данжей на эту — мирную, солнечную, до боли знакомую и чужую одновременно. Нао смотрела на него с удивлением. С её точки зрения, парень, который ещё вчера души в ней не чаял, смотрел сейчас так, будто перед ним враг. Не просто враг — нечто худшее. Та, кто всадила нож в спину и провернула его. Теперь, спустя 25 лет ада в данжах, спустя сотни тысяч убитых монстров и потерянных друзей, он смотрел на неё. На её пятнадцатилетнее милое и беззащитное лицо. Но Хироки знал, что скрывается за этим лицом. И чувствовал только одно: холодную, тягучую ненависть. Нао вздрогнула под этим взглядом. Её улыбка, которую она, видимо, приготовила для пробуждения любимого, сползла с лица. Вместо неё появилось недоумение, смешанное с испугом. «Что с ним?» — читалось в её глазах. — «Почему он так на меня смотрит? Ещё вчера он таскал меня на руках, дарил цветы, а теперь...» Она протянула руку. Медленно, неуверенно. Пальцы дрожали. — Хироки... всё в порядке? — спросила она, и голос её сел на полуслове. Он резко и грубо отдернулся. Так, будто к его плечу прикоснулась змея. Нао отдёрнула руку, словно обожглась. В глазах — обида, непонимание, первые намёки на слёзы. Хироки поднялся. Тело слушалось плохо — он всё ещё был слаб после возвращения, мышцы ныли, голова кружилась — но он заставил себя молча, не глядя на неё встать. Несколько секунд он просто стоял, покачиваясь, собираясь с мыслями. Потом коротко глянул на неё, как на пустое место. — У меня тут дела появились, — сказал он. Голос сухой, ровный, без единой эмоции. — Давай в другой раз. И развернулся. Не попрощался, не сказал «пока» или «увидимся». Просто повернулся и пошёл. Быстрым, жёстким шагом, не оборачиваясь. — Хироки! — окликнула его Нао. В голосе — растерянность, боль, отчаяние. — Хироки, подожди! Что случилось? Она вскочила на ноги, сделала шаг за ним, потом второй. Но остановилась. Потому что он не обернулся. Даже плечом не повёл. Просто уходил, с каждой секундой отдаляясь, становясь всё меньше и меньше, пока не свернул за угол. Она осталась стоять посреди парка, сжимая в руках лямку сумки, с глазами, которых она не понимала. А Хироки шёл, не оглядываясь, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови. Лицо его было перекошено от гнева. Губы кривились в оскале. Он смотрел прямо перед собой, но видел только её лицо — то, каким оно было 25 лет назад, и то, каким осталось внутри него: лицо предательницы. Он открыл рот и прошептал одними губами, не останавливаясь, не сбавляя шага: — Шмара... Слово выплюнутое, жёсткое, полное презрения и боли, утонуло в шуме улицы. Никто его не услышал. Только ветер донёс до пустого парка, где стояла девушка, которая ещё не знала, что в этой жизни она уже всё проиграла. Он медленно проходил по разным, а главное — целым зданиям. Подошва кроссовок касалась чистого асфальта, не залитого кровью, не усеянного осколками костей и ржавой арматуры. Здесь, в этом городе, ещё не было воронок от взрывов. Стёкла в окнах блестели на солнце, а не зияли чёрными провалами, из которых тянет гарью. Хироки шёл, и каждый новый квартал, каждый перекрёсток заставлял его внутренности сжиматься. Вот здесь, в этом самом месте, через двадцать лет будет стоять блокпост. Из мешков с песком, обмотанных колючей проволокой. Солдаты будут курить, глядя в никуда уставшими глазами, а чуть дальше, за поворотом — братская могила. Он помнил запах. Формалин, известь и что-то сладкое, от чего тошнило даже после ста боёв. Он остановился. Посмотрел на здание напротив — старое, с облупившейся краской на ставнях, с кованым балконом, на котором кто-то сушил бельё. Белое, чистое, полощущееся на ветру. Хироки моргнул. В следующую секунду ему показалось, что здание рухнуло — стены сложились внутрь, крыша просела, и из-под обломков потянулся дым. Но он моргнул снова — и всё вернулось. Он подошёл ближе. Стекло витрины, грязноватое, с отпечатками пальцев, отражало его. Хироки уставился в это отражение и не узнал пятнадцатилетнего себя. Худой, плечи узкие, шея тонкая. Волосы — светлые, давно не стриженные, падают на глаза. На скуле — свежая царапина, на губе — припухлость, под глазом — синяк, желтоватый по краям, уже заживающий. Хироки нахмурился. Брови сошлись к переносице, и в отражении это выглядело почти комично — мальчишка, который пытается быть взрослым. Но он-то знал. Под этой тонкой кожей, под этими слабыми мышцами, под этим юным, ещё не сломленным лицом — сорок лет ада, сотни тысяч убитых и десятки потерянных друзей. Он провёл ладонью по лицу — по этому чужому, молодому лицу — и в очередной раз убедился, что он вернулся. Не во сне, не в бреду умирающего мозга, а реально и физически. Он здесь, в этом городе, в этом теле, в этом времени. И всё, что будет — ещё не случилось. Хироки достал из кармана старый телефон. Тот самый, кнопочный, с царапинами на корпусе и потёртыми кнопками. Экран засветился голубоватым светом. Он посмотрел на дату. И внутри у него что-то щёлкнуло — не больно, не громко, как курок, который взведён и ждёт. Этот день... Он замер. Глаза сузились, зрачки сжались в точки. Воспоминание накрыло с головой — не картинкой, не звуком, а целым коктейлем из удушья, стыда и бешенства, которое он тогда, пятнадцатилетний, даже не смог назвать своим именем. Он вспомнил. В этот день, прямо сейчас, Джекс — этот чёртов ублюдок — в его доме. С его матерью в его комнате. Нао должна была отвлекать и придумать что-то чтобы задержать, но она не справилась. Он убрал телефон, рука ни капли не дрожала. Сорок лет в данжах научили его одному: паника убивает раньше, чем монстры. Он вдохнул — глубоко, носом — и выдохнул ртом. Воздух в лёгких был чистым. Не вонял гарью и кровью — странное ощущение. Хироки развернулся и направился к дому. Шаг был ровным, размеренным. Не торопливым, не осторожным — спокойным. Хищник не спешит, когда знает, что добыча никуда не денется.

***

Ключ вошёл в замок мягко, без звука. Дверь открылась бесшумно — он помнил, как смазывать петли, ещё с прошлой жизни. Он переступил порог и почти сразу услышал стоны — приглушённые, прерывистые, сбивчивые и женские. Где-то на втором этаже, скорее всего, из его комнаты. Хироки не ускорился и не замедлился. Всё тот же ровный, спокойный шаг. Он прошёл мимо прихожей, мимо гостиной, заглянул на кухню. На столе — недопитый чай, две кружки. На плите — сковорода с пригоревшей яичницей. Он открыл ящик где были ножи. Тупые, дешёвые, с пластиковыми ручками — такие продают в любом супермаркете. Он выбрал самый большой. Лезвие длиной с ладонь, чуть зазубренное, но всё ещё острое. Он сжал рукоять, пальцы легли привычно — не так, как на мече, но близко. Он умел обращаться с острыми предметами. После данжей он мог убить ножкой стула, если бы пришлось, что уж говорить про острые предметы Хироки вышел с кухни. Нож держал вдоль бедра, лезвием вниз. Он подошёл к двери своей комнаты. Стоны стали громче, отчётливее. Он толкнул дверь — не резко, не плавно, просто открыл, как открывают дверь в собственную спальню, где была картина маслом. Кровать — его кровать, с постельным бельём, которое мать купила на распродаже — была смята. Простыня сползла, подушка валялась на полу. На кровати — двое. Каэда Мори, его мать. С растрёпанными каштановыми волосами, с красными пятнами на шее и груди, в одном только нижнем белье, которое она судорожно пыталась натянуть обратно. И Джекс. Этот чёртов ублюдок с наглой мордой. Он был в джинсах, расстёгнутых, и без рубашки — торс, покрытый татуировками, мышцы, которые перекатывались под кожей. Оба повернулись на звук открывающейся двери. Каэда — первой. Её глаза расширились, зрачки сузились, лицо побледнело. Она отдёрнулась от Джекса, как от огня, прикрыла грудь руками, зашептала что-то сбивчивое, бессвязное: — Хироки... сынок... это не то, что ты думаешь... я... он... мы... Джекс, в отличие от неё, не дрогнул. На его лице — ни тени стыда, ни капли смущения. Наоборот — наглая, ленивая ухмылка. Он даже не пошевелился, чтобы прикрыться или отодвинуться. Просто смотрел на Хироки сверху вниз, как смотрят на нашкодившего щенка. — О, Хироки, — голос вкрадчивый, масляный. — А ты рано. Мы тут... с твоей мамой обсуждали кое-что. Взрослые темы. Тебе лучше выйти. Хироки не вышел. Он стоял в дверном проёме, нож у бедра, и смотрел — холодно и спокойно. Каэда продолжала лепетать: — Хироки, пожалуйста, не смотри... дай мне одеться... я всё объясню... Она пыталась прикрыться, одновременно отталкивая Джекса, но тот даже не шелохнулся. Сидел, облокотившись на спинку кровати, и ухмылялся. — Слышь, пацан, — сказал он, и в голосе появились металлические нотки. — Ты нож-то убери. Ещё порежешься. Мамочка расстроится. Он начал подниматься. Не спеша, с чувством собственного достоинства. Потёр шею, хрустнул позвонками. Сделал шаг к Хироки, затем второй. Он был выше, шире в плечах, разница в весе — килограмм двадцать, не меньше. Обычный пятнадцатилетний пацан на его месте уже сжался бы, попятился, опустил глаза. Но Хироки не сжался, но и не попятился. Он стоял, как вкопанный, и смотрел на Джекса. В его взгляде не было страха. Не было ненависти — той, горячей, которая застилает глаза и заставляет делать глупости. Было что-то другое — оценка, расчёт и привычка хищника, который за долю секунды просчитывает дистанцию, углы атаки, слабые места. Джекс подошёл почти вплотную и навис. Пахнуло потом и дешёвым одеколоном. Он протянул руку, чтобы схватить Хироки за воротник, притянуть к себе, унизить. — Слушай сюда, мелкий... Хироки не стал слушать. Он рассчитал расстояние. Затем короткий, резкий и экономный взмах — без замаха, без лишних движений. Лезвие поварского ножа прошло в сантиметре от пальцев Джекса — тот отдёрнул руку, но поздно. Клинок чиркнул по щеке. Неглубоко, на пару миллиметров — царапина, из которой тут же выступила тонкая ниточка крови. Джекс охнул — скорее от неожиданности, чем от боли. Схватился за лицо, прижал ладонь к щеке. — Ах ты сука... — прошипел он. И в этот момент подставился. Хироки не упустил момента. Он пнул его — не в пах, не в живот, а в колено. Сбоку, под углом, с силой, которую трудно было ожидать от худого пятнадцатилетнего пацана. Сустав хрустнул и Джекс вскрикнул — на этот раз по-настоящему, от боли — и начал заваливаться. Хироки шагнул вперёд, схватил его за плечо, развернул — и обрушил на пол. Тяжело, с грохотом, так, что половицы застонали. И в следующую секунду он уже сидел на нём сверху. Нож — над головой Джекса. Лезвие блестит в свете лампы, с лезвия капает кровь — чужая, с его щеки. Каэда завизжала. Тонко, истерично, зажимая рот обеими руками. Её глаза — огромные, полные ужаса — смотрели на сына, который сейчас был похож не на ребёнка, а на что-то чужое, холодное и страшное. — Хироки! Нет! Не надо! Не делай этого! — закричала она. — Он же... он же... пожалуйста! Джекс смотрел вверх. Его наглая ухмылка исчезла. Вместо неё — испуг. Настоящий, животный страх человека, который вдруг понял, что он не охотник, а добыча. Его глаза бегали, зрачки расширились, дыхание сбилось. — Эй... эй, пацан... — голос сел, стал тонким, почти жалким. — Ты... ты что творишь? Нож убери... убери, бля... Хироки смотрел на него холодно, сверху вниз. В его глазах не было ни страха, ни жалости, ни сомнения — вообще ничего. Только пустота, в которой отражался испуганный хулиган. Он мог опустить нож. Мог вонзить его в горло, в глаз, в сердце. Пальцы не дрожали, рука была твёрдой, а тело — расслабленным, как перед броском. Он убивал сотни тысяч, для него это было так же естественно, как дышать. Но он не стал. Вместо этого — резкое движение и нож вонзился в деревянный пол. Рядом с головой Джекса. С глухим, сочным звуком, от которого Каэда вскрикнула снова. Лезвие вошло в доску на пару сантиметров, застряло, зазвенев. Хироки наклонился ближе. Его лицо — молодое, исцарапанное, с синяком под глазом — оказалось в нескольких сантиметрах от лица Джекса. Он смотрел прямо в его испуганные глаза и молчал. Тишина в комнате стала вязкой, как смола. Слышно было только дыхание — частое, прерывистое — и где-то на улице за окном смеялись дети. — Слушай меня внимательно, — сказал Хироки. Голос — тихий, ровный, без угрозы, без крика. От этого ещё страшнее. — Ты сделаешь то, что я скажу. Или в следующий раз нож войдёт не в пол. Он спокойно выдохнул и медленно поднялся, оставив нож торчать в половице. Джекс не шевелился. Только смотрел в потолок широко открытыми глазами и дышал — часто, поверхностно. Хироки отвернулся и посмотрел на мать. Та стояла, прижимая к груди скомканную простыню, и тряслась мелкой дрожью. — А ты... — он помолчал, подбирая слова. — Оденься...

***

Он вышел через несколько минут. Переодетый — джинсы натянуты, футболка надета задом наперед, но ему плевать. Афроамериканец с татуировками на руках и свежей царапиной на щеке, из которой всё ещё сочилась кровь. Он остановился на крыльце, поправил воротник, бросил взгляд через плечо — на Хироки. Взгляд — злой, тяжёлый, с примесью того унижения, которое он никогда не прощал. Обычно такой взгляд предшествовал удару в спину или подставе с тремя дружками в переулке. Хироки нахмурился, но ничего не сказал. Только брови сдвинулись к переносице, и в глазах мелькнуло что-то — не страх, не злорадство. Усталость от этих игр и дешёвых спектаклей с претензией на власть. Джекс задержался на секунду. Хотел что-то бросить — наверняка какую-то угрозу, пустую и хлёсткую, вроде «ты ещё пожалеешь». Но встретился глазами с Хироки и передумал. Он отвернулся, ссутулился — впервые, наверное, за всю свою жизнь — и зашагал прочь. Быстро, не оглядываясь. Только кроссовки шаркали по асфальту, пока не стихли за поворотом. Сзади, в дверях, стояла переодетая Каэда. Джинсы, свитер — натянула первое, что попалось под руку. Волосы кое-как собраны в пучок, лицо бледное, под глазами — красные разводы от непролитых слёз. Она сделала шаг вперёь, нерешительно, как будто ступала на тонкий лёд. — Хироки... — голос сорвался. Она протянула руку — медленно, дрожащей ладонью — чтобы коснуться его плеча. Он резко повернулся. В одно движение, как пружина, которая разжалась. Взгляд — острый, колючий, полный такой концентрированной злобы, что Каэда замерла на месте. И нож — тот самый, поварской, с лезвием, на котором ещё не засохла кровь Джекса — он направил на неё. Не угрожающе, не размахивая, а просто поднял остриё в её сторону, как границу, которую нельзя переступать. Каэда отдёрнула руку, будто обожглась. Сделала шаг назад — споткнулась о порог, едва не упала. Глаза расширились, в них плескался страх — не перед ножом даже, а перед тем, кого она видела перед собой. — Не смей меня трогать, — сказал Хироки. Голос — ровный, холодный, без единой дрожи. — Шлюха. Слово упало между ними, как камень в колодец. Тяжёлое, окончательное. Каэда открыла рот, затем закрыла — её губы задрожали. — Я... я не... — Заткнись. Он не кричал, вообще не повышал голоса. Но в этой тишине его слова звучали громче любого крика. Отец Хироки умер три года назад. Хироки не был собственником. Он понимал — мать не обязана оставаться вдовой до конца дней. Если бы она нашла нормального мужика — доброго, заботливого, того, кто принял бы и её, и её детей, — он бы, наверное, даже обрадовался. Но этот? Джекс? Чёртов школьный хулиган, которому едва стукнуло семнадцать? Который на его глазах унижал его, бил, смеялся над ним в столовой? И она с ним спала в его кровати. В доме, где висела фотография отца. Не первый раз — это было видно по тому, как легко он развалился на её постели, как она не сопротивлялась, как её голос, когда она пыталась оправдаться, звучал фальшиво и заученно. Каэда смотрела на сына. На его лицо — молодое, исцарапанное, но с глазами сорокалетнего убийцы. Она хотела сказать что-то — может, «как ты смеешь», может, «я твоя мать». Но слова застряли в горле, потому что она вдруг поняла: прежний Хироки, тот, который расплакался бы, заперся в своей комнате и три дня не выходил — этот Хироки умер. Или его никогда не существовало. А перед ней стоял кто-то другой. Она не знала кто это, но боялась его. Хироки перевёл взгляд на нож в своей руке. Подержал секунду, взвешивая. И небрежно, почти лениво, бросил его на землю перед её ногами. Звякнул металл от чего Каэда вздрогнула. Он не сказал больше ни слова. Развернулся — резко, по-военному — и зашагал к калитке. Шаг широкий, жёсткий. Спина прямая, плечи развёрнуты, хотя тело было подростковым, узким. Калитка скрипнула. Хироки вышел на улицу и, не оборачиваясь, направился в сторону города.