Глава 15

POV Вики

Декабрь. Рождество. Праздник, который должен пахнуть хвоей, корицей и горячим шоколадом, а не страхом, паранойей и вечным ожиданием очередной угрозы. Но в этом году все пошло не по плану. Зима на Аляске выдалась странной. Снег выпал всего пару дней назад — жидкий, несерьезный, как будто природа сама не могла решить, наступил декабрь или все еще октябрь. Весь месяц до этого лили дожди — серые, бесконечные, пробирающие до костей. Я смотрела в окно на тонкий слой снега, припорошивший землю, и думала о том, что даже погода в этой академии не могла быть нормальной. Впрочем, как и все остальное. Как я. Как мы все, черт возьми. Последняя неделя выдалась тяжелой. Угрозы слива интимного видео, паника, Каин, который чуть не убил Малека, а потом — преследование в лесу, человек с топором, голубые глаза, имя Авеля Бэйла, повисшее в воздухе, как приговор. Мы разобрались с видео быстро — Ноа показал себя гением, — но неприятная тяжесть осталась. Я стала чаще оглядываться по сторонам. Вздрагивать от теней. Сжиматься, когда кто-то проходил слишком близко. Это было не похоже на меня. Но это была я. Ладно. Сегодня Рождество. Или почти Рождество — канун, когда мы, как нормальные люди, должны наряжать комнату, пить что-то теплое и делать вид, что мир за окном не катится в бездну. Я собиралась воспользоваться этой иллюзией по полной. — Вики, подержи гирлянду с того конца! — Агата стояла на стуле, пытаясь дотянуться до потолка, и размахивала золотистой мишурой, как лассо. В отличие от всех остальных, Харрис могла чувствовать атмосферу праздника, веселиться и быть счастливой здесь и сейчас. Ей не наплевать на происходящее, я знаю. Просто Агата может то, чего не могу я. Переключиться. — Если я упаду, Эзра тебя убьет. Он очень обо мне печётся, знаешь ли. Говорит, что я его сокровище. — Не упадешь, — отозвалась я, подавая ей скотч. На лице холодная маска, но внутри прячу улыбку, то, что происходило между этими двумя, слишком мило. Они будто застряли в подростковом возрасте, наслаждаясь каждым мгновением. Каждым свиданием. Каждым поцелуем. Я была рада за свою лучшую подругу. И немного завидовала. В хорошем смысле, конечно. — И да, мы знаем. Ты его сокровище. Ты нам об этом рассказываешь каждый день. — Потому что это правда! — она просияла. — Агата, ты стоишь на стуле. Сосредоточься на гирлянде, — подала голос Лэйн. Она сидела на полу, окруженная коробками с украшениями, и методично разбирала елочные игрушки. Красные шары — в одну сторону, золотые — в другую, все странное и непарное — в третью. Перфекционистка. Впрочем, я тоже. Одри стояла у окна, вешая снежинки, которые они с Агатой вырезали вчера вечером. Некоторые были кривоватыми — результат того, что Агата больше болтала, чем резала, — но в общей массе выглядели мило. Я смотрела на них — на своих подруг, которые за этот семестр стали мне ближе, чем кто-либо за всю жизнь, — и чувствовала странное тепло. Может быть, это было рождественское настроение. Может быть, просто усталость. Может быть, благодарность. За то, что мы все еще живы. За то, что мы вместе. — Так, — сказала Агата, слезая со стула и отряхивая руки. — Кажется, все. Елка наряжена, гирлянды висят, свечи расставлены. Я — гений декора. — Ты — гений хаоса, — поправила Одри, но в ее голосе была улыбка. — Это одно и то же! Агата подошла к своей кровати, где уже лежал собранный чемодан. Она уезжала на каникулы к родителям. В Чикаго, где родилась, где ее ждали теплый дом, любящая семья и никаких маньяков. Эзра ехал с ней — знакомиться с родителями. Я видела, как он смотрел на нее, когда думал, что никто не замечает, и понимала: этот парень готов на все. Даже на Рождество с мамой и папой Агаты. А это, знаете ли, не так уж и просто. Я так говорю, потому что знаю. Я была у Агаты. Но в этом году остаюсь здесь, в Академии. — Вы точно успеете? — спросила я, кивая на чемодан. — Да, — кивнула Агата. — Самолет через четыре часа. Эзра обещал гнать как сумасшедший. Он сказал: «Моя машина создана для скорости, а не для медитативных прогулок». — Он это сказал про свой седан? — уточнила Лэйн. — Про свой седан, да. Я тоже посмеялась. В дверь постучали. Эзра собственной персоной. Он вошел с видом человека, который уже все спланировал и теперь только ждет, когда можно будет приступить к выполнению. — Леди, — сказал он с легким поклоном. — Вы сегодня ослепительны. Особенно та, что с чемоданом. Ты готова, сокровище? — Почти, — Агата чмокнула его в щеку и потащила к чемодану. — Помоги с замком, он заедает. Мы вышли проводить их на парковку. Снег тихо падал с неба — редкие, легкие хлопья, которые таяли, едва коснувшись земли. Эзра загрузил чемодан в багажник своего черного седана, который он, кажется, любил больше, чем некоторые люди любят своих питомцев. Агата обняла каждую из нас по очереди. — Ведите себя хорошо, — сказала она, и в ее глазах блестели слезы. — Не находите новых маньяков без меня. Это нечестно. — Постараемся, — пообещала Лэйн. — И следите за Каином. Чтобы он больше никого не избивал. — За Каином пусть Лэйн следит, — сказала Одри. — У нее лучше получается. Лэйн промолчала, но уголки ее губ чуть дрогнули. Эзра помог Агате сесть в машину, захлопнул дверь и, прежде чем сесть за руль, обернулся к нам: — Если что-то случится — звоните. Мы вернемся. Даже если придется угнать самолет. — Ты умеешь угонять самолеты? — спросила я. — Я умею все, что нужно для спасения подруг Агаты, — ответил он серьезно. — И да, я умею угонять самолеты. Теоретически. Долгая история, расскажу при встрече. Он сел в машину, и через минуту они скрылись за поворотом. Я смотрела им вслед и думала о том, что хоть у кого-то все хорошо. Хоть кто-то едет на Рождество к родителям, а не остается в академии, где… Так. Не думать о Люцифере. Я запретила себе думать о нем еще утром. Не помогло. Я думала о нем постоянно — это было как хроническая болезнь, с которой учишься жить. После той ночи, когда он держал меня на коленях, гладил по волосам и говорил, что никогда меня не оставит, я... — Я зайду к Каину, — голос Лэйн вырвал меня из мыслей. Она смотрела куда-то в сторону мужского общежития, и в ее глазах было то самое выражение, которое я видела каждый раз, когда она думала о нем. Спокойствие. Принятие. Странное, темное удовлетворение. — Передай ему, чтобы больше никого не избивал без предупреждения. — Передам, — Лэйн кивнула. — Но ничего не обещаю. Она ушла. А я заметила Каина, который стоял у входа в мужское общежитие и смотрел на Лэйн с выражением абсолютного, тотального собственничества. Он не двигался, просто ждал, пока она подойдет, и я видела, как его пальцы чуть сжались, когда она оказалась достаточно близко. Он утянул ее внутрь, и дверь за ними закрылась. — А мне надо зайти к мистеру Коллинзу, — сказала Одри, поправляя шарф. Я посмотрела на нее. Если раньше отношения Каина и Лэйн казались мне странными — ну, насколько странными могут быть отношения между девушкой, которая выросла в аду, и парнем, который чуть не убил человека голыми руками, — то отношения Одри и профессора Коллинза были странными в квадрате. Сколько лет мистеру Коллинзу? Тридцать четыре? А Одри — девятнадцать. Разница в пятнадцать лет. Он ее преподаватель. Она его студентка. Это было неправильно, неэтично и вообще — если бы моя мать узнала, она бы устроила скандал вселенского масштаба. Но я не собиралась никому рассказывать. И лезть в это — тоже. В конце концов, Одри выглядела счастливой. А в этой академии счастье было ресурсом более дефицитным, чем здравый смысл. — Иди, — сказала я. — И скажи мистеру Коллинзу, что если он разобьет тебе сердце, я лично прослежу, чтобы его уволили. — Он не разобьет, — ответила Одри. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая появлялась только когда она говорила о нем. — Но я передам. Она ушла в сторону преподавательского общежития, а я осталась одна. Ну, не совсем одна — вокруг были люди, студенты, которые тоже остались на каникулы и теперь бесцельно бродили по кампусу. Но я чувствовала себя одинокой. Так. Не думать. Я направилась в актовый зал. В академии готовился небольшой праздник для тех, кто остался на каникулы, и я, как дочь ректора, обязана была все проконтролировать. Это было одно из тех «почетных» поручений матери, которые на самом деле означали: «Мне некогда, займись этим сама». Я не возражала. Контроль был моей стихией. В хаосе последних недель возможность что-то контролировать — даже такую мелочь, как украшения в актовом зале, — была почти терапевтической. Я вошла в зал и окинула его оценивающим взглядом. Елка уже стояла — высокая, пушистая, но абсолютно голая. Коробки с украшениями были свалены в углу. Гирлянды запутаны. Столы для фуршета еще не расставлены. Прекрасно. Просто прекрасно. — Мэри, — окликнула я одну из студенток, которая отвечала за украшения. — Почему елка до сих пор не наряжена? — Мы ждали вас, мисс Уокер, — пролепетала она. — Чтобы вы сказали, в какой цветовой гамме... — В красно-золотой. Как всегда. У вас есть два часа. И пожалуйста, распутайте гирлянды до того, как вешать их на стену. В прошлом году это выглядело как спагетти. — Да, мисс Уокер. Я прошлась по залу, проверяя каждую деталь. Стулья должны стоять ровными рядами. Скатерти должны быть отглажены. Музыка должна быть достаточно громкой, чтобы создавать атмосферу, но не настолько, чтобы оглушать преподавателей, у которых и так болит голова от студентов. Я чувствовала себя генералом перед битвой. Только вместо солдат у меня были гирлянды. В углу зала я заметила знакомую фигуру. Ноа. Сидел за ноутбуком, в своей неизменной пижаме — на этот раз с оленями, что было хотя бы тематично, — и что-то быстро печатал. — Ноа? — я подошла ближе. — Что ты здесь делаешь? Он поднял голову, поправил очки. — А, Вики. Привет. Я помогаю с техникой. Ну, типа, настройка звука, микрофоны, все такое. Ребекка попросила. — Моя мать попросила тебя? — я приподняла бровь. — Обычно она нанимает профессионалов. — Профессионалы дорогие. А я бесплатный. И у меня есть колонки. — Он кивнул на груду оборудования рядом с собой. — Плюс, я все равно сидел бы в комнате и кодил. А тут хоть какое-то разнообразие. И печеньки. Он показал на тарелку с печеньем, стоящую рядом. Я вздохнула. Типичный Ноа. — Ладно. Только не взломай случайно систему безопасности академии, пока будешь настраивать микрофоны. — Случайно — нет, — ответил он серьезно. — Только намеренно. Я не была уверена, шутит он или нет. С Ноа вообще никогда нельзя было быть уверенной. Я оставила его и продолжила обход. На душе стало чуть легче. Может быть, Рождество действительно поможет. Может быть, на несколько дней мы забудем о маньяках, угрозах и расследованиях. Может быть, просто побудем нормальными людьми. Или хотя бы притворимся ими. Ближе к вечеру актовый зал начал приобретать более-менее цивилизованный вид. Елка наконец-то была наряжена — в красно-золотой гамме, как я и приказала. Гирлянды висели ровно, а не как в прошлом году. Столы для фуршета расставлены, скатерти отглажены. Музыкальное оборудование, над которым колдовал Ноа, издавало ровный гул. Я стояла у сцены, сверяясь со списком в телефоне, и чувствовала почти удовлетворение. Почти — потому что полного удовлетворения я не испытывала уже несколько недель. — Микрофоны работают, — сообщил Ноа, подходя ко мне со своим ноутбуком. — Проверил все три. Тот, что у сцены, немного фонит, но я подкрутил эквалайзер. Должно быть нормально. — Спасибо, — сказала я. — Ты, оказывается, полезный. — Я всегда полезный, — он пожал плечами. — Просто обычно меня не просят о помощи. Я больше по части «сидеть в углу и не отсвечивать». — Значит, я тебя реабилитирую. — О, да. Реабилитация Ноа. Звучит как название благотворительного фонда. Я фыркнула и уже собиралась ответить что-то саркастичное, когда мой взгляд упал на дверь. И замер. Люцифер. Он стоял в другом конце зала, у стола с закусками, и разговаривал с Ости. С Ости. Той самой Ости, которая пыталась шантажировать меня фотографией. Той самой Ости, которая вечно путалась под ногами и смотрела на Люцифера так, будто он был ее личной собственностью. Сейчас она стояла слишком близко к нему, улыбалась своей фальшивой улыбкой и касалась его рукава. Что-то внутри меня сжалось. Что-то горячее, колючее, совершенно иррациональное. Ревность? Нет. Стоп. Мне плевать. Я запретила себе чувствовать что-либо к Люциферу Аллену с того самого дня, когда услышала его разговор с отцом. Он использовал меня. Он предал мое доверие. То, что он потом извинился в особняке, то, что он держал меня на коленях всю ночь, то, что он смотрел на меня с такой нежностью, — ничего не значило. Ничего. Я сделала вдох. Выдох. С этой мыслью. Но продолжала следить за ним краем глаза. — Вики? — голос Ноа пробился сквозь мои мысли. — Ты в порядке? Ты смотришь на Люцифера так, будто хочешь его убить. — Я в полном порядке, — отрезала я. — И я не смотрю на него. — Ага. Конечно. А я не смотрю на торт уже десять минут. — Ноа, заткнись. Он поднял руки в примирительном жесте, но я видела, как в его глазах пляшут смешинки. Терпеть не могу, когда он прав. А потом я увидела то, что заставило мою кровь закипеть. Ости. Она внезапно подалась вперед и прижалась к Люциферу всем телом, обнимая его за шею. И смотрела прямо на меня. Прямо. На. Меня. Она знала, что я смотрю. Знала и делала это нарочно, чтобы позлить меня, чтобы показать — смотри, он мой, я могу прикасаться к нему, а ты нет. Ярость взбурлила по венам быстрее, чем я успела осознать. Это была не ревность. Нет, конечно, не ревность. Это была злость. Чистая, праведная злость на то, что эта наглая стерва посмела прикасаться к... к тому, кто... к тому, кого я... Я не додумала мысль. Краем глаза я заметила, как Люцифер отталкивает Ости — резко, без церемоний. Но было уже поздно. Потому что я уже схватила за грудки первого попавшегося парня — какого-то студента с факультета искусств, который стоял рядом с абсолютно ошарашенным видом, — и поцеловала его. Господи, что я делаю? Что я, черт возьми, делаю? Парень ответил на поцелуй — явно от неожиданности, а не от страсти, — но не успела я даже осознать вкус его губ, как он исчез. Буквально. Отлетел от меня на пол, приземлившись с глухим стуком, и из его носа потекла кровь. Рядом с ним стоял Люцифер. Я видела Люцифера разным. Насмешливым, когда он подкалывал меня на парах. Нежным, когда он держал меня на коленях и гладил по волосам. Уставшим, когда мы возвращались из особняка. Злым, когда он защищал меня от Ости. Но такого я не видела никогда. Его глаза — темные, почти черные, с красноватыми искрами, которые появлялись только на солнце, — сейчас горели. Горели в самом прямом смысле этого слова. Он был огромным. На целую голову выше меня — а я, между прочим, не низкая девушка. Его мускулистое тело в этой проклятой черной рубашке с закатанными рукавами, открывающими татуировки на предплечьях. Татуировки, которые я рассматривала тысячу раз, но сейчас они казались мне угрожающими. Он всегда выглядел как дьявол, но сейчас он определенно превзошел себя. Он схватил меня за запястье — грубо, без нежности, без всего того, что было той ночью. — Пошли, — процедил он. — Я никуда за тобой не пойду. — Мой голос дрогнул, и я ненавидела себя за это. Хотелось сжаться в комок, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я, Вики Уокер, дочь ректора, которая никогда никого не боялась, сейчас боялась. Его. Себя. Того, что я чувствовала. — Я считаю до трех, — сказал он. Голос низкий, вибрирующий, опасный. — Иначе я сам тебя, блядь, понесу. — Я... — Раз. — Отвали от меня! — Два. — Иди к черту. — Три. Мир перевернулся. Он закинул меня на плечо — легко, как будто я ничего не весила. Я заколотила его по спине кулаками, царапая ногтями ткань рубашки. — Отпусти меня, придурок! Ты не имеешь права! Он не отвечал. Просто шел — через весь актовый зал, мимо студентов, которые смотрели на нас с открытыми ртами. Я заметила Ноа — он поправил очки и, кажется, ухмыльнулся. Я заметила Ости — ее лицо было перекошено от ярости. Теперь точно слухи дойдут до Ребекки. Обо мне и Люцифере. О том, что он несет меня через весь кампус, как пещерный человек. О том, что я колочу его по спине, но он не отпускает. Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но мне было жарко. Я продолжала бороться, хотя знала, что это бесполезно. Его хватка была стальной. Он нес меня через весь кампус — мимо общежитий, мимо административного корпуса, мимо музыкального зала, — и я чувствовала на себе взгляды случайных прохожих. Немногочисленных, потому что большинство студентов уже разъехались на каникулы, но достаточно, чтобы слухи гарантированно дошли до матери. Мы вошли в мужское общежитие. Аллен поднялся по лестнице, все еще держа меня на плече, и я поняла, куда он меня несет. В его комнату. Черт. Дверь открылась. Он вошел, захлопнул ее за собой и запер на замок. Щелчок прозвучал как приговор. Люцифер поставил меня на ноги, но не отпустил. Вместо этого прижал к стене, и его рука сомкнулась на моей шее. Не больно. Не удушающе. Но достаточно, чтобы я почувствовала себя в ловушке. Достаточно, чтобы все мои внутренности сжались от странного, пугающего, совершенно неуместного возбуждения. Он наклонился к моему лицу — так близко, что я чувствовала его дыхание на своих губах. — Какого мать его хрена, Вики Уокер? — прошипел он. — Отцепись от меня. — Мой голос дрожал от злости. Только от злости. — Ты, черт возьми, не имеешь права целовать никого, кроме меня, — его пальцы чуть сжались на моей шее. — Клянусь, Вики, я был в секунде от того, чтобы убить его. Ты понимаешь это? В гребаной секунде. — Придурок! — я толкнула его в грудь свободной рукой. Он не сдвинулся ни на сантиметр. — Какого хрена ты имеешь право так говорить со мной, когда предал меня? Я не твоя собственность! — Я не предавал тебя. Мы с тобой уже говорили об этом. — Я не верю ни единому твоему слову, ублюдок! — я снова толкнула его. Бесполезно. Он был как скала. Как стена из мускулов и ярости. — Осторожно, Вики, — его голос стал ниже, опаснее. — Хватит, блядь, пробуждать мою дьявольскую сторону. Я сглотнула, глядя на него. Он нависал надо мной монстром, а глаза пылали огнем. Тем самым, который я видела всего пару раз, и который всегда предвещал что-то... неконтролируемое. А потом он ухмыльнулся. Медленно, хищно. Его пальцы начали поглаживать мой пульс — легкими, почти нежными движениями, которые совершенно не вязались с силой, все еще удерживающей меня у стены. — Или тебе нравится моя дьявольская сторона? — прошептал он, наклоняясь к моему уху. Его дыхание обожгло кожу, и по телу пробежали мурашки. Тысячи мурашек. Предательских, неуместных, совершенно неконтролируемых. — Ты ведь уже мокрая, Уокер? Скажи мне. Я хочу услышать. Я снова толкнула его — сильнее, вкладывая в этот толчок всю свою злость. — Я убью тебя. Я не хочу тебя. Я хочу вернуться и снова поцеловать того парня. Его пальцы на моей шее сжались сильнее. Не больно. Но достаточно, чтобы я замолчала. Достаточно, чтобы показать — он на грани. — Не выводи меня, дорогая, — его свободная рука скользнула вниз. Он раздвинул мои ноги коленом, расстегнул пуговицу на моих джинсах, потянул молнию вниз. Я должна была остановить его. Должна была ударить, оттолкнуть, закричать. Но я стояла, прижатая к стене, и не могла пошевелиться. Его пальцы проникли под трусики и провели по влажным складкам. Я прикусила губу до боли, чтобы не застонать. Проклиная свое тело. Проклиная его. Проклиная себя. Он вытащил руку. Поднес пальцы к моему лицу — они блестели от моих соков. А затем засунул их мне в рот. — Почувствуй вкус противоречий всем твоим словам, — прошептал он. — Почувствуй, как ты хочешь меня, несмотря ни на что. Несмотря на свою гордость. Несмотря на свою злость. Несмотря на все, что ты себе напридумывала. И впился в мои губы. Я пыталась не отвечать на поцелуй. Правда пыталась. Стиснула зубы, сжала губы, напрягла каждую мышцу лица — все, что угодно, лишь бы не дать ему того, чего он хотел. Но мое тело — мое предательское, слабое, совершенно неуправляемое тело — хотело поддаться. Хотело растаять под его губами, ответить на его голод, забыть обо всех причинах, по которым я его ненавидела. Впервые в жизни желания моего тела оказались сильнее моей холодной головы. Люцифер почувствовал мое сопротивление. Конечно, почувствовал — он всегда чувствовал все, что касалось меня. Его пальцы надавили на мои щеки — не грубо, но настойчиво, — заставляя разжать челюсть. И в ту же секунду его язык проник в мой рот. Господи. Этот поцелуй был грязным. Самым грязным, самым откровенным, самым развратным поцелуем в моей жизни. Его язык проникал глубоко, требовательно, исследовал каждый уголок моего рта, и я больше не могла сдерживаться. Мои зубы впились в его нижнюю губу, и он застонал — низко, хрипло, — а затем ответил с новой силой. Зубы сталкивались. Языки сплетались. Дыхание смешивалось. Я забыла, где я. Забыла, кто я. Осталась только эта комната, этот мужчина, этот поцелуй. Его руки сжали мои ягодицы — сильно, собственнически, — а затем рывком стянули с меня джинсы. Я услышала, как ткань с шорохом упала на пол. Потом он схватил мою рубашку и рванул ее — пуговицы брызнули в разные стороны, застучали по полу. Я осталась в одном нежно-розовом белье — кружевном комплекте, который надела утром, даже не подозревая, что к вечеру он станет моим единственным щитом. Люцифер отстранился и оглядел меня. Медленно. Внимательно. Его глаза скользили по моему телу — по кружеву лифчика, по изгибу талии, по тонкой полоске трусиков, — и в них горел такой голод, что у меня перехватило дыхание. — Ты не представляешь, как я мечтал об этом, — прошептал он. — Как часто я представлял тебя перед собой. Вот такую. В одном белье. Дрожащую. Мою. — Он буквально вгрызся в мою шею — зубами, губами, языком, — и я застонала, хватаясь за его плечи, чтобы не упасть. Его пальцы расстегнули застежку лифчика, и ткань упала к моим ногам. Его губы прокладывали дорожку вниз — к ключице, к груди, — и когда он взял сосок в рот, я чуть не закричала. Он кусал его — нежно, потом сильнее, — и зализывал место укуса языком, и каждое движение отдавалось где-то внизу живота горячей, пульсирующей волной. Мои пальцы зарылись в его волосы, и я не знала, хочу ли оттолкнуть его или притянуть ближе, — Но сначала, — сказал он, отрываясь от моей груди. — Я должен наказать тебя, Уокер. Я, кажется, проглотила язык. Буквально. Мое горло больше не было способно производить слова — только стоны, только хриплые, сдавленные звуки, которые я не могла контролировать. Соски горели от его ласки, и я чувствовала, как между ног становится все важнее. Он надавил на мои плечи — сильно, настойчиво, — заставляя опуститься на колени. И только тогда я очнулась. — Я не буду этого делать! — мой голос сорвался на крик. — Отвали от меня! — Ты снова хочешь попробовать на вкус свое возбуждение, чтобы убедиться, что ты этого хочешь? — его ухмылка была дьявольской. — Потому что сейчас я верю только твоему сладкому телу. Он расстегнул ширинку и достал член. Я невольно отвела взгляд, но все равно увидела. И на секунду забыла, как дышать. Почему он такой огромный, мать твою? Это вообще анатомически возможно? Мой разум метался между «беги» и «оставайся», но тело уже приняло решение — я сжала бедра, чувствуя новый наплыв возбуждения, который было невозможно скрыть. — Видишь, милая? — его голос стал ниже, интимнее. — Ты вся дрожишь от того, как хочешь меня. Клянусь, твоя гордая киска умоляет о моем члене внутри тебя. Она намного честнее, чем ты. — Прекрати говорить все это, — выдавила я, чувствуя, как щеки заливает краска. — Прекратить? — он притянул мою голову к своему паху. — Нет, Вики. Я только начал. Я не знаю, что на меня нашло. Может быть, его слова. Может быть, его голос. Может быть, то, как он смотрел на меня — будто я была самой желанной женщиной в мире, несмотря на все, что я ему наговорила. Я облизнула головку — осторожно, пробуя на вкус, — и почувствовала солоноватый привкус его смазки. Мои бедра сжались сами собой, и я чуть не простонала от нехватки стимуляции там, где мне это было нужно больше всего. Я бы сказала себе, что ни за что не покажу ему, как он действует на меня. Насколько я возбуждена. Насколько я хочу его, несмотря ни на что. Но было уже поздно. Люцифер видел все. Оставалось только чувствовать, как мою гордость трахают в рот вместе со мной. Я обвела языком вокруг его головки, и он зашипел сквозь зубы. Его рука легла на мой затылок, надавливая, заставляя взять глубже. Я подчинилась — и тут же почувствовала, как он упирается мне в горло. Я простонала, и вибрация, видимо, стала последней каплей. Потому что в следующую секунду он сорвался. — Блядь, Вики, — прохрипел он, начиная вбиваться мне в глотку. — Ты такая узкая. Такая горячая. Твои губы созданы для этого. Только для меня. Ты понимаешь это? Я не могла ответить. Только стонать, пока он трахал мой рот. Его пальцы в моих волосах сжимались и разжимались, контролируя темп, глубину, все. Я чувствовала, как слезы текут по щекам, смешиваясь с тушью, как слюна стекает по подбородку. Я выглядела ужасно. Я чувствовала себя... освобожденной. — Ты такая красивая, когда теряешь контроль, — шептал он, не прекращая движений. — Такая красивая, когда твоя гордость наконец-то заткнулась. Когда ты просто чувствуешь. Когда ты просто моя. Он кончил мне в рот с низким, гортанным стоном, и я проглотила все до капли. Не потому что хотела — потому что он держал меня, потому что у меня не было выбора, потому что мое тело подчинялось ему быстрее, чем разум. — Посмотри на себя, — прошептал он, поднимая мое лицо за подбородок. — Как же сексуально ты сейчас выглядишь. Я не согласилась бы с ним. Я представляла, как выгляжу сейчас: подбородок мокрый от слюны и его спермы, на щеках потекшая тушь, волосы взъерошены. Никогда моя гордость не терпела такого краха. И это ощущалось унизительно. И освобождающе. Как будто я наконец-то перестала быть идеальной мисс Уокер и стала просто Вики. Просто женщиной. Просто его. Он потянул меня вверх, поднимая с колен, и поцеловал в губы — на этот раз нежно, почти благоговейно. Затем развернул спиной к себе, прижимая к своей груди. Его губы начали прокладывать дорожку по моей шее — легкие, невесомые поцелуи, от которых по телу пробегали огромные волны мурашек. Я хныкала — тихо, беспомощно, — чувствуя себя настолько возбужденной, что это становилось почти больно. Почти невыносимо. — Ты дрожишь, — прошептал он мне в ухо. — Вся дрожишь. Твое тело умоляет меня продолжать. А что говорит твоя гордая голова? — Заткнись, — выдохнула я, но в моем голосе не было злости. Только желание. Он усмехнулся и поцеловал меня за ухом — в то самое место, которое сводило меня с ума. — Нет, — прошептал он. — Сегодня ты моя, Вики Уокер. Полностью. До конца. И я буду делать с тобой все, о чем мечтал. А ты будешь принимать это. Потому что твое тело честнее тебя. Потому что оно хочет меня так же сильно, как я хочу тебя. И потому что я не отпущу тебя, пока ты сама не скажешь, что хочешь этого. Вслух. Я закрыла глаза, чувствуя его губы на своей шее, его руки на своей талии, его дыхание на своей коже. И впервые за долгое время моя гордая голова замолчала. Осталось только тело. Только он. Только это. Его руки обхватили меня, приподнимая. Я почувствовала спиной его тело — твердое, горячее, как печь, — и на секунду мир замер. Он поставил меня на кровать на четвереньки, и я ощутила, как матрас прогибается под его весом. Его ладони сжали мои ягодицы — сильно, собственнически, так, что на коже наверняка останутся следы, — а затем он прижался к моей спине, нависая надо мной, как хищник над добычей. Я чувствовала каждый мускул его тела, каждую татуировку, вдавленную в мою кожу. Его дыхание обожгло мое ухо, и по позвоночнику пробежала дрожь, которую я не могла контролировать. — Умоляй меня подарить тебе оргазм, Вики. Его голос был низким, вибрирующим, и каждое слово отдавалось где-то внизу живота горячей пульсацией. Я должна была возмутиться. Должна была сказать что-то язвительное, что-то, что поставило бы его на место. Но мой голос предал меня. — Почему я должна тебя умолять, извращенец? — прохрипела я, и это прозвучало менее уверенно, чем мне хотелось бы. Гораздо менее. — Потому что ты была ужасно плохой девочкой, Уокер, — его губы коснулись моего плеча, оставляя влажный, горячий след. Затем переместились к лопатке — еще один поцелуй, еще одно влажное прикосновение. — Ты подарила свои губы какому-то левому ублюдку. Ты позволила ему прикоснуться к тому, что принадлежит только мне. Не думай, что сегодня я буду хорошим. Не думай, что я забуду это. Не думай, что ты легко отделаешься. Я сглотнула. Его пальцы скользнули между моих ног — невесомо, едва касаясь, — и провели по влажным складкам сквозь тонкую ткань трусиков. Это было почти насмешкой. Настолько легко, что я едва ощущала прикосновение, но достаточно, чтобы мое дыхание сбилось, чтобы сердце заколотилось где-то в горле. Он продолжал водить пальцами вокруг всего — вокруг клитора, вокруг входа, — но никогда не касался того места, где мне это было нужно больше всего. Я чувствовала, как мои бедра начинают дрожать от напряжения. — Ты чувствуешь это? — прошептал он мне в ухо. Его голос был как расплавленный шоколад — густой, обволакивающий. — Чувствуешь, как твое тело предает тебя? Как оно хочет меня, несмотря на всю твою гордость? Я не ответила. Не могла. Мои пальцы вцепились в простыни, сжимая их так, что костяшки побелели. Он устроился между моих ног, и теперь его губы покрывали поцелуями мои ягодицы — медленно, мучительно, — пока его пальцы продолжали свою дразнящую игру. Вокруг, но не там. Рядом, но не на клиторе. Я дышала так, будто мои легкие вот-вот откажут. Каждый вдох давался с трудом. Каждый выдох был стоном. — Я жду, Уокер. И я сломалась. Не полностью — какая-то часть меня все еще цеплялась за остатки гордости, — но достаточно, чтобы произнести слова, которые он хотел услышать. — Пожалуйста, — выдохнула я, ненавидя себя за то, как жалко это прозвучало. Как отчаянно. — Прикоснись ко мне. Он надавил на клитор — сильно, резко, сквозь ткань трусиков, — и я застонала. Это был не тихий, сдержанный стон. Это был громкий, почти животный звук, который вырвался из моего горла прежде, чем я успела его остановить. Мое тело задрожало, и я почувствовала, как по венам разливается горячая волна удовольствия — такого сильного, что перед глазами поплыли звезды. — Это милое розовое кружево уже все пропитано твоей похотью, моя маленькая, — его голос был низким, интимным, пробирающим до самых костей. Он провел пальцами по влажной ткани, и я услышала, как она хлюпает от моей влаги. — Ты чувствуешь это? Чувствуешь, какая ты мокрая? И ты еще говорила, что не хочешь меня? Что хочешь целовать другого? Я всхлипнула, двигая бедрами в тщетной попытке найти его прикосновения. Мое тело больше не слушалось разума — оно жаждало его, требовало его, умоляло о нем. Каждая клеточка моего существа кричала: «Еще. Больше. Пожалуйста». Я, Вики Уокер, которая всегда контролировала все и вся, сейчас не контролировала ничего. Даже собственное тело. — Боже, пожалуйста, Люцифер, сделай что-нибудь, — мой голос был хриплым, сломанным, чужим. — Я больше не могу. Он стянул с меня трусики. Медленно. Словно смакуя момент. Я почувствовала, как прохладный воздух касается моей обнаженной, влажной плоти, и задрожала еще сильнее. А затем он вошел в меня двумя пальцами сразу — без подготовки, без предупреждения, — и звук, который я издала, был настолько пошлым, что я не поверила, что он принадлежит мне. Мой рот издал стон, похожий на рыдание, а моя промежность — влажный, хлюпающий звук, который эхом разнесся по комнате. Вики Уокер, ледяная королева, дочь ректора, мисс-совершенство-которая-никогда-не-теряет-контроль, издала такой звук. И мне было плевать. — Бляяядь, — простонал он, начиная медленно входить и выходить пальцами. Каждое движение было мучительно медленным, словно он продолжал наказание. — Ты вся течёшь, маленькая. Ты чувствуешь это? Чувствуешь, какая ты мокрая для меня? Твоя киска такая честная. Она не врет, в отличие от твоего языка. Я не могла ответить. Могла только стонать, пока его пальцы двигались внутри меня — входить и выходить, входить и выходить, — доводя до исупления. Мой разум отключился. Осталось только тело — дрожащее, горящее, умоляющее о большем. А потом он наклонился и облизнул мой клитор языком. Одним долгим, влажным движением — от входа до самого верха, — проглатывая всю влагу, которую я произвела. Я чуть не потеряла сознание. Буквально. Перед глазами потемнело, и я вцепилась в простыни так сильно, что услышала треск ткани. Мои бедра дернулись, но он удержал их на месте своими сильными руками. — Ты на вкус как самый сладкий грех, — прошептал он, и я почувствовала его дыхание на своей влажной коже. — Как запретный плод. Как все, о чем я мечтал. Он резко перевернул меня. Я оказалась на спине, глядя в потолок, все еще не в силах восстановить дыхание. Он притянул меня за бедра ближе к краю кровати, устроился между моих ног, и я почувствовала его язык внутри себя — глубоко, жадно, — и чуть не кончила прямо тогда. Чуть не разлетелась на куски от одного только движения его языка. Но он отстранился. Специально. Подлый, жестокий, невыносимый ублюдок. — Нет, — сказал он, и его голос был как приговор. — Еще рано. Ты кончишь, когда я разрешу. Не раньше. И он начал кусать и лизать складки кожи вокруг клитора. Его зубы прикусывали нежную плоть, его язык зализывал место укуса, его пальцы все еще были внутри меня, двигаясь медленно, мучительно, старательно избегая самого чувствительного места. Я чувствовала, как возбуждение нарастает — огромное, всепоглощающее, почти болезненное. Я чувствовала, как каждая мышца в моем теле напрягается до предела. Я чувствовала, что если он не даст мне кончить сейчас, я просто умру. Прямо здесь. На его кровати. — Если ты хочешь, чтобы я тебя умоляла, — прошептала я, потому что голос уже покинул меня, остался только хрип. — То я тебя, блядь, умоляю, Люцифер. Пожалуйста. Пожалуйста, дай мне кончить. Я сделаю все, что ты хочешь. Только, пожалуйста... Он ухмыльнулся. Я почувствовала это скорее, чем увидела, потому что его губы все еще были на моей коже. А затем — словно сжалившись, словно решив, что наказание достаточно, — он вставил в меня два пальца и начал быстро вбиваться ими, одновременно лаская клитор языком. Быстро. Глубоко. Безжалостно. Каждое движение отдавалось во мне электрическим разрядом. Каждое прикосновение языка посылало новую волну удовольствия. Мои бедра двигались в такт его пальцам, мои руки вцепились в его волосы, мои стоны заполнили комнату. Я кончила с громким криком. Забыв обо всем — о гордости, о злости, о том, что мы в общежитии и кто-то может услышать. Забыв о том, что я Вики Уокер, дочь ректора. Забыв о том, что он предал меня. Забыв обо всем, кроме этого момента, кроме этого удовольствия, кроме него. Мир взорвался белым светом, и я дрожала в его руках, сжимаясь вокруг его пальцев, чувствуя, как волны оргазма накатывают одна за другой, пока он продолжал двигаться, продлевая мое удовольствие до тех пор, пока я не обмякла на простынях, тяжело дыша и чувствуя, как по щекам текут слезы — не от боли, не от печали, а от чистого, всепоглощающего облегчения. Он навис надо мной. Его лицо оказалось прямо над моим — глаза горели тем самым красноватым огнем, волосы растрепаны, на губах блестели следы меня. Он выглядел как дьявол. Как самый прекрасный, самый опасный, самый желанный дьявол в мире. И я ненавидела его за это. И хотела его. И то, и другое одновременно. — Я с тобой еще не закончил. Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть с себя рубашку. Я смотрела, как пуговицы одна за другой вылетают из петель, как ткань сползает с его плеч, открывая торс, который я видела мельком, но никогда — так близко. Татуировки — черные, замысловатые, — покрывали грудь и спускались к животу, исчезая под ремнем брюк. Узоры, которые я рассматривала украдкой на парах и в столовой, теперь были прямо передо мной. Мускулы перекатывались под кожей при каждом движении, а на предплечьях проступали вены. Он был как ожившая картина — «Грехопадение» кисти какого-нибудь извращенного мастера эпохи Возрождения. Его тело было создано для соблазна, для искушения, для разрушения. Не зря его назвали дьявольским именем. Он определенно был дьяволом. Затем он снял брюки, и я увидела его полностью. Член все еще торчал из ширинки — огромный, твердый, пульсирующий. Я сглотнула, чувствуя, как внутри все сжимается от предвкушения и легкого, совершенно неуместного страха. Он устроился на коленях между моих ног. Его ладони обхватили мои бедра, притягивая ближе к своему паху, и я почувствовала, как его член скользит по моим влажным складкам, размазывая соки по клитору, который все еще был ужасно чувствительным после оргазма. Я вздрогнула, и он усмехнулся — низко, хрипло, — глядя мне прямо в глаза. Он был вспотевшим. Не сильно — лишь легкая испарина покрывала его лоб, и несколько темных прядей прилипли к вискам. В полумраке комнаты это делало его еще более... опасным. Более реальным. Более моим. Я лежала перед ним обнаженная, с все еще влажными от слез щеками и размазанной тушью, и смотрела на него — на этого невозможного, невыносимого, чертовски прекрасного мужчину. Его ладонь легла на мою грудь — огромная, покрытая венами, грубая, — и сжала ее. Я видела, как его пальцы погружаются в нежную плоть, как татуировки на костяшках двигаются при каждом движении. И я вспомнила — этими самыми пальцами он только что был внутри меня. Этими самыми пальцами он довел меня до оргазма. Мне захотелось увидеть эту картину крупным планом — его руку между моих ног, — и от этой мысли я покраснела так сильно, что жар разлился по шее и груди. — Никого, блядь, красивее тебя я не видел, — сказал он. Его голос был низким, хриплым, полным такого неприкрытого восхищения, что у меня перехватило дыхание. А потом он резко насадил меня на свой член. Я вскрикнула — громко, не сдерживаясь. Мои груди подпрыгнули от резкого движения, и он тут же сжал один сосок между пальцами, перебирая его, пока я пыталась привыкнуть к размеру. Пыталась — не то слово. Он был большим. Таким наполненной я себя не чувствовала никогда в жизни. Люцифер растягивал меня изнутри, заполнял до предела, до боли, до звезд перед глазами. И он даже не вошел до конца. Я чувствовала каждый дюйм его плоти, каждую пульсацию, каждое движение, и мое тело отвечало ему тем же — сжималось вокруг него, притягивало глубже, умоляло о большем. Черт. Он убьет меня. Умереть от удовольствия? Неплохая смерть. Определенно лучше, чем от топора маньяка. Он начал двигаться — резко, глубоко, без нежности. Каждый толчок заставлял мои груди подпрыгивать, и одну из них удерживала только горошина соска, зажатая между его пальцами. Он сжимал ее, выкручивал, и боль смешивалась с удовольствием, создавая гремучую смесь, от которой у меня сносило крышу. Мои пальцы вцепились в простыни, и я слышала, как трещит ткань. Мои стоны — хриплые, громкие, совершенно неприличные — заполняли комнату, смешиваясь с его рычанием и низкими стонами, которые посылали стаи бабочек в моем животе. — Какая же ты, блядь, узкая, — прорычал он, вбиваясь в меня снова и снова. — Такая тугая. Такая превосходная. Тебя создали исключительно, черт возьми, для меня. — Прекрати говорить все эти развратные слова, — прохрипела я, но мой голос предал меня — в нем не было ни капли возмущения. Только желание. Он вошел до конца. До самого основания. И я застонала — хрипло, громко, почти захлебываясь. Это был стон смертельного удовольствия — такого сильного, что на секунду мне показалось, будто я вот-вот потеряю сознание. Он заполнил меня полностью, до предела, до боли, до экстаза, и я чувствовала, как его член пульсирует глубоко внутри, касаясь каких-то неведомых точек, о существовании которых я даже не подозревала. Люцифер взял мое бедро и прижал его к моему телу, раскрывая меня еще больше. Теперь я лежала перед ним в самой откровенной, самой уязвимой позе, которую только можно вообразить, и он смотрел на меня сверху вниз с выражением абсолютного, тотального собственничества. Его пальцы — те самые грубые, покрытые венами пальцы — легли на мой клитор, и он начал ласкать его в такт своим толчкам. Быстро. Глубоко. Безжалостно. Мои легкие содрогались. Дышать было невозможно — каждый вдох превращался во всхлип, каждый выдох — в стон. Мои бедра дрожали, пальцы вцепились в его плечи, оставляя царапины на коже. Я чувствовала, как приближается оргазм — огромный, всепоглощающий, неизбежный, как лавина, как цунами, как конец света. И он тоже это чувствовал — его движения стали быстрее, резче, отчаяннее, — и его стоны сливались с моими, и мы были одним целым в этом ритме, в этом безумии, в этом совершенном, абсолютном хаосе. — Кончи для меня, — прорычал он. — Сейчас. Вместе со мной. Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь меня. Хочу слышать, как ты кричишь мое имя. И я кончила. С громким криком, который разорвал тишину комнаты. Мое тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в его спину, и я чувствовала, как он кончает вместе со мной — его оргазм совпал с моим, его сперма заполнила меня, горячая и обильная, пока он продолжал вбиваться, продлевая удовольствие до последней возможной секунды. Он рухнул на меня — тяжелый, горячий, тяжело дышащий. Его лоб прижался к моему, и мы лежали так несколько мгновений, просто дыша. Просто существуя. Просто будучи.

***

Я проснулась от холода. Нет, не так — я проснулась от контраста. В комнате было явно прохладно, воздух покалывал кожу, но моя спина, мои плечи, мои ноги — все, что было прижато к другому телу, — горело. Как будто я спала рядом с печкой. С огромной, мускулистой, покрытой татуировками печкой, которая держала меня так крепко, что я вряд ли смогла бы вылезти, даже если бы захотела. За окном было очень темно. Ни луны, ни звезд — только чернота, которая говорила о том, что ночь еще не закончилась. Я не помнила, как уснула. Последнее, что сохранилось в памяти, — его руки на моем теле, его дыхание на моей шее, его голос. А потом — темнота. Видимо, мое тело решило, что с него хватит впечатлений на сегодня, и просто отключилось. Я поерзала, пытаясь размять затекшие мышцы, и тут же услышала голос: — Уже проснулась? Я вздрогнула. Совсем чуть-чуть, но он почувствовал — его руки сжались вокруг меня крепче. — Я думала, ты спишь, — сказала я, и мой голос прозвучал хрипло, по-утреннему. — Не спал. Ждал, когда ты проснешься. — Ты что, смотрел на меня всю ночь? — Нет, — пауза. — Только половину ночи. Вторую половину я думал о том, что ты самая невыносимая женщина в мире. — И это говорит человек, который закинул меня на плечо и нес через весь кампус, как варвар? — Ты сама напросилась. Я фыркнула, но внутри что-то дрогнуло. Он зарылся носом в мои волосы — глубоко, вдыхая их запах, — и поцеловал макушку. Медленно, почти благоговейно. Затем его губы переместились к виску — еще один поцелуй, легкий, как крыло бабочки. Его пальцы гладили мое плечо, спускаясь к локтю и обратно, и каждое прикосновение посылало по телу теплые волны. Я повернулась к нему лицом. И замерла. Боже, как он красив. Это было несправедливо. Абсолютно, возмутительно несправедливо — быть настолько красивым. Его темные волосы были растрепаны после сна, несколько прядей падали на лоб, и мне пришлось подавить желание убрать их. Глаза — темные, глубокие, с красноватыми искрами, которые сейчас, в тусклом свете из окна, казались почти мерцающими. Его кожа была теплой, чуть смуглой, и на ней выделялись татуировки — черные узоры, которые я рассматривала уже тысячу раз, но все еще не могла запомнить все детали. Его плечи — широкие, мускулистые, — возвышались надо мной, создавая ощущение защищенности. И его губы — чуть припухшие после всего, что было между нами, — были изогнуты в легкой улыбке. Не наглой, не самодовольной. Спокойной. Почти... нежной. — Ты смотришь на меня так, будто видишь впервые, — сказал он, и его голос был хриплым, низким, пробирающим до мурашек. — Может, так и есть, — ответила я. — Раньше я видела только твою раздражающую сторону. А сейчас…сейчас ты просто лежишь и молчишь. Это твоя лучшая версия. Он усмехнулся, и его пальцы легли на мою щеку. Большой палец провел по скуле — медленно, нежно, — и я прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением. — Я все еще злюсь на тебя, — сказала я, не открывая глаз. — Из-за той ситуации с твоим отцом. Из-за того, что ты не рассказал мне сразу. Из-за того, что я узнала это случайно. Его пальцы замерли на моей щеке. Я открыла глаза и увидела, что он смотрит на меня серьезно. Без ухмылки. Без привычной маски. — Я не знаю, как тебе доказать, Вики, — его голос был тихим, почти шепотом, но каждое слово отдавалось во мне дрожью. — То, что я испытываю к тебе, — самое настоящее, что было в моей жизни. Самое честное. Я не могу нормально существовать, зная, что ты не моя. Я не могу дышать, когда ты смотришь на меня с ненавистью. Я не могу спать, когда ты не рядом. Я не могу думать ни о чем, кроме тебя, и это бесит меня самого. — Люцифер... — Подожди. — Его палец лег на мои губы, останавливая. — Прости меня, Вики. Я не могу отвечать за желания своего отца и его грязные планы. Я не выбирал родиться в этой семье. Но я бы никогда не воспользовался тобой. Никогда. Ты — это все, что мне нужно. Я смотрела на него. На этого мужчину, который бесил меня три года, который выводил из себя каждую пятницу, который спас меня от Ости, который нес меня на плече через весь кампус, как пещерный человек, который доводил меня до оргазма и до белого каления одновременно. На этого дьявола, который сейчас лежал рядом со мной и говорил слова, которые переворачивали все внутри. — Прости меня, — прошептала я. — За то, что я тебе наговорила. За то, что назвала тебя предателем. За тот поцелуй. Я просто... я была в ярости. Я видела тебя с Ости и... — Ости? — он приподнял бровь. — Ты ревновала меня к Ости? Она сама подошла. Я ее оттолкнул. Ты видела это. — Я видела, как она прижималась к тебе. Этого было достаточно. Мне не нужно было знать детали, чтобы захотеть ударить ее. Или тебя. Или вас обоих. — Вики, — его пальцы скользнули по моему подбородку, приподнимая его, заставляя смотреть ему в глаза. — Ости для меня не существует. Никто не существует. Только ты. Всегда была только ты. Даже когда ты бесила меня до чертиков. Даже когда ты смотрела на меня как на грязь под ногами. Даже когда ты целовала того придурка. Только ты. Я прижалась к нему крепче, уткнувшись лицом в его грудь. Его руки обхватили меня, притягивая ближе, и я почувствовала, как его губы касаются моего лба. Мы лежали так несколько минут — просто обнимаясь, просто дыша. Его пальцы гладили мою спину, вырисовывая невидимые узоры, и от этих прикосновений по коже бежали мурашки. Мои пальцы лежали на его груди, чувствуя биение сердца — ровное, сильное, успокаивающее. Я могла бы лежать так вечность. — Знаешь, — сказала я, не поднимая головы. — Когда я была маленькой, я думала, что отношения — это когда дарят цветы и говорят красивые слова. А теперь я понимаю, что отношения — это когда ты закидываешь меня на плечо и несешь через весь кампус, потому что я поцеловала другого. — Это были не отношения, — усмехнулся он. — Это была ярость. Отношения — это когда я не убил того парня, хотя очень хотел. — Очень благородно с твоей стороны. — Я знаю. Я вообще очень благородный. Просто тщательно это скрываю. Я фыркнула и подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Я не готова сказать, что простила тебя полностью, — сказала я. — Но я хочу попробовать. Хочу попробовать... быть с тобой. По-настоящему. Он замер. На секунду. На две. А потом его лицо озарилось улыбкой — не наглой, не самодовольной, а искренней. Той самой, которую я видела всего несколько раз. — Этого достаточно, — сказал он. — Этого более чем достаточно. Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, нежно. Без спешки. Без голода. Просто поцелуй — теплый, долгий, полный всего, что мы не могли сказать словами. Когда он отстранился, я положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Его пальцы снова начали гладить мою спину — медленно, ритмично, убаюкивающе. — Знаешь, что самое странное? — прошептала я. — Что? — Я не хочу уходить. Обычно я хочу уйти. От всех. Всегда. А с тобой... я хочу остаться. — Это не странно, — он поцеловал меня в макушку. — Это правильно. Ты моя. Я твой. И это не изменится. Я улыбнулась — в его грудь, где никто не мог видеть. И позволила себе просто быть. Просто лежать. Просто чувствовать. Без масок. Без защиты. Без всего, что я так долго строила вокруг себя. Просто Вики. Просто с ним. Просто... почти счастливая.

POV Агата

Я стояла перед домом и улыбалась, как идиотка. Нет, честно — если бы кто-то увидел меня со стороны, то решил бы, что у меня передозировка антидепрессантами. Но мне было плевать. Я не была дома с начала семестра, и сейчас, глядя на этот дом, я чувствовала, как внутри разливается что-то теплое, пушистое и совершенно неуместное для человека, который последние месяцы провел в компании маньяка, трупов и ночных собраний. Дом был прекрасен. Не в том смысле, в каком прекрасен особняк Эзры — с колоннами, позолотой и ощущением, что если ты чихнешь не в ту сторону, тебя выселят. Нет. Этот дом был прекрасен по-другому. По-моему. Кремовые стены, темная крыша, огромные окна в пол, из которых лился теплый желтый свет. Мама уже украсила все к Рождеству — гирлянды обвивали колонны у входа, как змеи, только праздничные, на двери висел венок из еловых веток с красными ягодами, а с крыши свисали сосульки — настоящие, не пластиковые, потому что в Чикаго декабрь был настоящим, а не тем недоразумением, которое творилось на Аляске. Серьезно, я полсеместра ждала снега, а получила бесконечный дождь и грязь. Чикаго, я скучала по тебе. Я перевела взгляд на озеро. Оно было прямо за домом — небольшое, спокойное, сейчас припорошенное снегом. Летом мы купались здесь до посинения, а зимой папа расчищал каток. Вернее, пытался. Обычно это заканчивалось тем, что он падал на лед, мама кричала «Джозеф, ты сломаешь себе спину!», а я каталась вокруг него кругами и смеялась до колик. Чуть дальше, за озером, темнел лес — густой, но не страшный. Не такой, как в академии. В этом лесу не прятались маньяки с топорами. В этом лесу прятались белки, ежи и, однажды, соседский пес, который удрал от хозяев и три дня жил там, как дикий зверь, пока не вернулся домой с видом «я повидал дерьмо, люди». Сад мамы спал под снегом, но я знала каждый кустик, каждую клумбу. Мама обожала свои цветы с той же страстью, с какой я обожала детективы. Она разговаривала с розами. Серьезно. Я своими глазами видела, как она говорила: «Ну что, милая, сегодня ты особенно прекрасна». Я до сих пор не уверена, шутила она или нет. Наверное, нет. Розы у нее были размером с мою голову, а моя голова, между прочим, не самая маленькая. Сам дом выглядел как рождественская открытка, которую вы бы отправили бабушке со словами «смотри, как тут красиво, жаль, что ты не можешь приехать, но на самом деле не жаль, потому что ты бы переставила всю мебель». Над крыльцом висела еще одна гирлянда, мигающая теплым золотым светом, а у входа стояли два фонаря в форме звезд — мама обожала такие детали. — Это... — Эзра стоял рядом со мной, держа чемодан, и выглядел так, будто ему только что показали единорога. — Это не дом. Это открытка. Рождественская открытка. Я думал, такие бывают только в фильмах, где все счастливы и никто не умирает. — Добро пожаловать в мое детство, — сказала я. — Здесь все счастливы, и никто не умирает. По крайней мере, до тех пор, пока папа не начинает обсуждать политику. Тогда мама может его придушить, но это происходит редко. И обычно он это заслуживает. — Ты выросла в раю, — сказал он, и в его голосе было что-то странное. Не зависть — он никогда не завидовал. Скорее, тихое удивление. Как будто он не верил, что такие места существуют. Учитывая его семью, я его понимала. Если бы я выросла в доме, где любовь измеряют судебными исками, я бы тоже удивлялась. Я взяла его за руку. Его пальцы были холодными — конечно, он забыл перчатки в самолете. Типичный Эзра. Аристократ до мозга костей, но забывает перчатки, когда летит в Чикаго в декабре. — Знаешь, мои родители — они как стихийное бедствие, только в хорошем смысле. Они обрушатся на тебя с объятиями, едой и вопросами. Ты готов? — Я готов ко всему, — ответил он, но в его глазах мелькнула тень сомнения. — Кажется. Возможно. Нет, я не готов. Но я буду притворяться, что готов. — Отличный план. И помни: если мама предложит тебе добавку, не отказывайся. Это смертельное оскорбление в этом доме. Она запомнит это навсегда и будет упоминать при каждой встрече. «А помнишь, как ты отказался от моего пирога, Эзра?» — и так до конца твоей жизни. — Я запомню. Никаких отказов от еды. Это похоже на дипломатический протокол. — Именно. Только вместо международных отношений — пироги и запеченная утка. Мы поднялись по ступенькам. Я потянулась к дверному звонку, но не успела нажать — дверь распахнулась сама. Мама. Она, наверное, стояла у окна и ждала нас последние полчаса. Типичная мама. — Агата! — ее голос был громким, радостным, и она заключила меня в объятия прежде, чем я успела что-то сказать. — Моя девочка! Как же я скучала! Ты похудела! Они что, не кормят тебя в этой академии? Я так и знала! Немедленно на кухню, я приготовила утку, пирог и еще три вида закусок! Мама была прекрасна. Невысокая, с пышными формами, которые она носила с достоинством королевы — или, скорее, с достоинством женщины, которая слишком занята выпечкой, чтобы беспокоиться о диетах. Ее каштановые волосы были уложены в элегантный пучок, из которого уже выбивались непослушные пряди — они всегда выбивались. Это был ее фирменный стиль: «я пыталась выглядеть прилично, но у меня было слишком много дел». На ней было теплое бордовое платье с рождественским узором и фартук, испачканный мукой. От нее пахло корицей, ванилью и чем-то еще — чем-то, что я не могла описать, но что всегда ассоциировалось с домом. Ее глаза — светло-карие, теплые, как горячий шоколад, — сияли от радости, а на щеках играл румянец. Она выглядела как рождественский эльф, только лучше. — Мам, не могу дышать, — прохрипела я. — Ты меня задушишь раньше, чем я попробую утку. — Это полезно для легких! — она сжала меня еще крепче, а потом отстранила на расстояние вытянутой руки и оглядела с ног до головы. — Я серьезно, ты похудела. Ты вообще ешь в этой академии? Или только расследуешь убийства? Я читала в новостях, что у вас там... — она замолчала, бросив быстрый взгляд на Эзру. — Ладно, не будем об этом. Ты дома. Это главное. — Спасибо, мам. Я в порядке. Правда. И меня кормят. Просто там нет твоей утки. — Конечно, нет, — фыркнула она. — Нигде нет моей утки. Она уникальна. Как я. Потом ее взгляд упал на Эзру, и ее лицо озарилось новой улыбкой. Я видела эту улыбку раньше — это была улыбка «о, новый человек, которого можно закормить до смерти». — А это, должно быть, тот самый молодой человек, о котором ты нам рассказывала. Эзра, верно? Мы так много о вас слышали! Надеюсь, только хорошее! — Исключительно, — ответил Эзра с той самой обаятельной полуулыбкой, которая могла растопить лед, заставить пожилых леди краснеть и, вероятно, договориться о перемирии между враждующими странами. — Здравствуйте, миссис Харрис. Для меня большая честь познакомиться с вами. — Миссис Харрис? — мама рассмеялась. — О, нет-нет, дорогой, зови меня Ирма. Или мама Ирма. Или просто Ирма. Никаких формальностей в этом доме. Формальности — это для судов, а здесь у нас кухня. — Мама Ирма? — переспросил Эзра, и в его зеленых глазах заплясали смешинки. — Да, так меня зовут все друзья Агаты. Это традиция. Я ее только что придумала, но это уже традиция. — Мам, никто тебя так не зовет, — заметила я. — Ты сама это выдумала пять секунд назад. — Не порть момент, — шикнула она на меня и снова повернулась к Эзре. — Проходите, проходите! Там папа уже заждался! Джозеф! Они здесь! Мы вошли в дом, и меня накрыло волной. Нет, серьезно, это было как нырнуть в бассейн с горячим шоколадом. Запахи — корица, хвоя, ваниль, что-то мясное, что-то сладкое, что-то, что пахло детством. Звуки — потрескивание дров в камине, тихая рождественская музыка, папины шаги в гостиной. Дом был украшен так, как умела только мама: гирлянды вдоль лестницы, свечи на каждом подоконнике, еловые ветки в вазах, развешанные по стенам рождественские носки с нашими именами. Я присмотрелась к носкам. На одном из них было написано «Эзра». Мама повесила носок для него. За несколько дней до Рождества. Она знала его только по моим рассказам, но уже считала частью семьи. У меня защипало в глазах. Чертова пыльца. Чертова мама. Чертова любовь. В гостиной нас ждал папа. Он поднялся с кресла у камина — высокий, с легкой лысиной, которую он называл «признаком мудрости», и смешными усами, которые он отращивал уже двадцать лет. Он утверждал, что они придают ему солидности. На самом деле они придавали ему сходства с моржом, но я никогда не говорила это вслух. Ну, почти никогда. На нем был теплый свитер с оленями — подарок от меня на прошлое Рождество, который я выбирала специально, потому что знала, что он будет ворчать, но все равно наденет. Его глаза — светло-карие, точно такие же, как у меня, — светились от радости. — Моя девочка! — он заключил меня в объятия — крепкие, медвежьи, как в детстве. — Как долетели? Самолет не трясло? Вас не похитили инопланетяне? Я смотрел документальный фильм про НЛО и... — Пап, нас не похитили инопланетяне, — перебила я, смеясь. — И самолет не трясло. Эзра не дал ему упасть. — Правда? — папа посмотрел на Эзру с интересом. — Вы пилот? — Нет, сэр, — ответил Эзра, пожимая ему руку. — Просто очень убедительно просил пилота быть осторожнее. У меня есть опыт в переговорах. — Адвокат? — В некотором роде. — Отлично! — папа просиял. — Значит, умеете спорить. В этом доме это пригодится. Ирма, ты слышала? Он адвокат! Наконец-то у нас будет кто-то, кто сможет нас рассудить! — Я слышала! — донеслось с кухни. — Пусть заодно поможет нам решить, кто украл последний кусок пирога на День благодарения! — Это была ты! — крикнул папа в ответ. — Ничего подобного! Это была Агата! Ей тогда было двенадцать, и она оставила крошки на столе! Я нашла улики! — Это был хомяк! — крикнула я. — У нас был хомяк, забыли? — Хомяк умер за два года до этого! — папа рассмеялся. — Но ты почти убедила нас тогда. Почти. У тебя всегда были задатки адвоката. Эзра смотрел на нас с выражением человека, который попал в параллельную вселенную, где никто не говорит о наследстве, долгах и судебных исках. — Это всегда так? — тихо спросил он меня. — Всегда, — ответила я. — Добро пожаловать в семью. Здесь шумно, хаотично, и все обвиняют друг друга в преступлениях против выпечки. Ты привыкнешь. Или сойдешь с ума. Обычно и то, и другое. — Мне нравится, — сказал он, и я видела, что он говорит серьезно. — Мне очень нравится. Мама провела нас на кухню, где стол уже ломился от еды. Если бы существовала олимпиада по накрыванию столов, мама взяла бы золото. Запеченная утка с яблоками. Картофельное пюре с маслом. Четыре вида салатов — от оливье до какого-то сложного с гранатом и орехами. Корзина со свежим хлебом, который она пекла сама. И, конечно, пирог — огромный, яблочный, с корицей, мой любимый, который я могла есть на завтрак, обед и ужин. Рядом стояли имбирные пряники в форме звездочек и елочек — мама пекла их каждое Рождество с тех пор, как я себя помню. — Садитесь, садитесь! — мама засуетилась, пододвигая стулья. — Эзра, вам с дороги нужно поесть. Вы едите утку? У нас есть утка. И пирог. И пряники. И еще есть индейка, но я подумала, что утка лучше. Вы согласны? Я надеюсь, вы не вегетарианец? Если вегетарианец, у меня есть овощной салат. И еще есть рыба. И... — Ирма, дай ему сесть, — папа улыбнулся, усаживаясь во главе стола. — Ты его пугаешь. Он еще не снял пальто, а ты уже предлагаешь ему всю пищевую пирамиду. — Я не пугаю, я проявляю гостеприимство! Это разные вещи! — Это одно и то же, когда речь идет о количестве еды, — заметила я, садясь рядом с Эзрой. — Мам, серьезно, дай ему вздохнуть. Он только что пережил восьмичасовой перелет. Ему нужно прийти в себя, прежде чем ты начнешь предлагать ему третью порцию. — Никакого уважения к матери, — вздохнула мама, но глаза ее смеялись. — Я растила ее, кормила, а она... — Обвиняла меня в краже пирога, — закончила я. — Да, я помню. И да, я все еще считаю, что это был папа. — Это был хомяк, — торжественно произнес Эзра. — Я изучил материалы дела и пришел к выводу, что это был хомяк. Мертвый хомяк. Который воскрес специально для того, чтобы украсть пирог, а потом снова умер. Это единственное логичное объяснение. За столом повисла секундная тишина. А потом папа расхохотался так, что у него слезы выступили на глазах. Мама смеялась, прижимая салфетку ко рту. Я смотрела на Эзру и думала: «Господи, как же я его люблю». — Мне нравится этот молодой человек, — выдавил папа, вытирая слезы. — У него отличное чувство юмора. Иридическое. — Иридическое? — переспросил Эзра. — Это значит «юридическое», только смешное, — пояснила я. — Папа любит придумывать слова. Не поощряй его. — Иридическое, — повторил Эзра задумчиво. — Я запомню. Это войдет в мой лексикон. — Отлично, — папа просиял. — Еще один человек, который ценит неологизмы. Ирма, слышишь? Он ценит неологизмы! — Я слышу, — мама поставила перед Эзрой тарелку с уткой. — Пусть он сначала оценит мою утку, а потом уже неологизмы. — И то, и другое, — сказал Эзра, пробуя кусочек. — Это восхитительно. Лучшая утка в моей жизни. Мама просияла. Я видела, как она влюбилась в него в этот момент. Окончательно и бесповоротно. И я понимала ее. Я сама влюбилась в него примерно так же — быстро, неожиданно и с полной уверенностью, что это навсегда.

***

Утро началось с того, что мама чуть не вытолкала нас из дома. — Нет, вы не будете сидеть на кухне и чистить картошку! — заявила она, размахивая деревянной ложкой, как дирижерской палочкой. — Сегодня Рождество! Вы должны идти гулять! Смотреть на огни, пить что-то горячее, дышать свежим воздухом! А картошку я почищу сама, я делаю это двадцать пять лет, и у меня отлично получается! — Мам, я серьезно, давай помогу, — я попыталась взять у нее ложку, но она отодвинула меня бедром. — Ты готовишь на целую армию. У тебя там три вида мяса, четыре пирога и что-то, что я вообще не могу идентифицировать, но оно выглядит так, будто может накормить весь Иллинойс. — Приедут ваши дяди и тети, бабушка Маргарет, кузены, и еще я пригласила миссис Гринвуд с соседней улицы, потому что ее дочь не смогла приехать на Рождество, а она не должна сидеть одна! — мама перечисляла родственников с той же скоростью, с какой обычно зачитывала список покупок. — Так что да, я готовлю на армию. Армию голодных Харрис. И ты мне здесь не нужна. Ты нужна мне счастливая, румяная и с горячим шоколадом в руке! — Ирма, — Эзра выступил вперед с самым серьезным видом. — Я не могу позволить вам делать все в одиночку. Это противоречит моему воспитанию. Мой отец говорил: «Если ты не помогаешь на кухне, ты бесполезный член общества». — Твой отец явно никогда не видел меня на кухне в рождественское утро, — парировала мама. — Я как генерал перед битвой. Чем меньше солдат под ногами, тем лучше. А теперь — марш на улицу! Оба! И чтобы вернулись не раньше, чем через два часа! А лучше три! У меня еще индейка не готова! — Мы можем хотя бы... — На улицу! — мама взмахнула ложкой, и мы с Эзрой, переглянувшись, поняли, что спорить бесполезно. С Ирмой Харрис в рождественское утро мог сравниться только ураган. Да и то не факт. Через пятнадцать минут мы уже стояли на улице, закутанные в шарфы и пальто. Снег мягко падал с неба — крупные, пушистые хлопья, которые искрились в свете уличных фонарей. Да, было еще утро, но в Чикаго на Рождество фонари горели круглые сутки. И гирлянды. И витрины. И вообще все, что могло светиться, — светилось. — Твоя мама, — сказал Эзра, поправляя шарф, который я завязала ему вокруг шеи. — Это стихийное бедствие. В хорошем смысле. Она выгнала нас из дома в Рождество. — Она хочет, чтобы мы насладились праздником, — я взяла его под руку, и мы направились в сторону центра. — И еще, подозреваю, она хочет втайне приготовить нам какой-нибудь сюрприз. В прошлом году она спрятала подарки в духовке и забыла их там. Мы нашли их только после ужина, когда папа попытался разогреть пирог. — И что случилось? — Подарки были горячими. Но не испортились. Мама сказала, что это рождественское чудо. — А на самом деле? — На самом деле подарки были из шерсти, а шерсть не горит при низких температурах. Но мама до сих пор верит в чудо. И я не хочу ее разубеждать. Мы дошли до Мичиган-авеню — той самой, которую называют Великолепной милей, и я поняла, почему. Улица сияла. Каждое здание было украшено гирляндами, каждое дерево — огоньками, каждая витрина — чем-то волшебным. В витрине Macy's стояли механические олени, которые двигали головами, а рядом с ними — Санта-Клаус, который махал рукой каждому прохожему. На другой стороне улицы возвышалась огромная елка — настоящая, живая, украшенная тысячами огней и золотыми шарами. Вокруг нее толпились люди с детьми, с собаками в рождественских свитерах, с пакетами подарков и с тем особенным выражением лица, которое бывает только на Рождество, — смесь счастья, усталости и легкого переедания. — Это... — Эзра остановился, глядя на елку. — Я думал, что дом твоих родителей — это открытка. Но это... это как открытка внутри открытки. Открыточный сон. Открыточная фантазия. — Ты повторяешься, — заметила я. — Потому что у меня нет слов. Я вырос в семье, где Рождество — это формальный ужин, скучные разговоры о политике и подарки, которые выбирал личный ассистент отца. А здесь... люди просто гуляют. С собаками в свитерах. Собаки в свитерах, Агата. Это потрясающе. — Хочешь, купим тебе такой же? — предложила я. — Свитер с оленями для Эзры Андерсона. Будет отлично смотреться с твоими аристократическими скулами. — Я скорее умру, чем надену свитер с оленями. — Папа тоже так говорил. Посмотри на него теперь. Эзра рассмеялся, и его смех был теплым, искренним, почти детским. Я редко видела его таким — без масок, без сарказма, без вечной иронии. Просто счастливым. Просто настоящим. Мы пошли дальше. Улица была полна людей — семьи с детьми, пары, держащиеся за руки, туристы, которые фотографировали каждую витрину. Кто-то продавал жареные каштаны, и запах был таким густым, что я чуть не свернула к лотку. — Хочешь? — спросил Эзра, заметив мой взгляд. — Нет, я хочу горячий шоколад. Настоящий. С маршмеллоу. И сливками. И корицей. — Звучит как план. Мы нашли небольшое кафе на углу — уютное, с огромными окнами и деревянными столиками. На двери висел венок из остролиста, а внутри пахло кофе, корицей и свежей выпечкой. Бариста — девушка с косичками и в рождественском колпаке — улыбнулась нам и приняла заказ. — Два горячих шоколада, — сказала я. — С маршмеллоу. И сливками. И корицей. И еще, наверное, с чем-нибудь еще. Что у вас есть? — У нас есть праздничная версия с мятой и шоколадной крошкой, — предложила она. — Да! Давайте. Две порции. — Ты будешь скакать до вечера, — заметил Эзра. — Сегодня Рождество. Скакать до вечера — это часть плана. Мы взяли наши кружки — огромные, горячие, увенчанные шапками взбитых сливок и маршмеллоу, — и устроились за столиком у окна. Снег за стеклом падал все сильнее, и улица становилась похожей на сказочную иллюстрацию. — Знаешь, — сказала я, отхлебывая шоколад, — когда я была маленькой, мы с родителями каждое Рождество ходили на эту улицу. Папа катал меня на плечах, мама покупала мне имбирный пряник, и мы смотрели на огни. Это было мое любимое время года. Я думала, что так будет всегда. — А потом я выросла и поняла, что «всегда» не бывает, — я пожала плечами. — Но здесь, сейчас, с тобой... это похоже на «всегда». Понимаешь? Он взял мою руку через стол и сжал ее. — Понимаю, — сказал он. — И я обещаю тебе, что мы будем приезжать сюда каждое Рождество. Даже когда академия закончится. Даже когда мы станем старыми и скучными. Мы будем сидеть здесь, пить горячий шоколад и вспоминать, как познакомились в библиотеке, а потом искали маньяка. — Ты думаешь, мы до сих пор будем вместе? Когда станем старыми и скучными? — Агата, — он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде было что-то, от чего мое сердце забилось быстрее. — Я планирую быть с тобой до тех пор, пока ты не устанешь от меня. А поскольку ты еще не устала, хотя у тебя было для этого много причин, я думаю, что это надолго. — Это звучит почти как предложение. — Почти, — он улыбнулся. — Но не сейчас. Сначала — Рождество. И маньяк. А потом — посмотрим. — Порядок приоритетов у тебя просто отличный. — Я знаю. Мы допили шоколад, вышли на улицу и снова погрузились в рождественскую суету. У Гранд-парка играл духовой оркестр — музыканты в красных колпаках исполняли Jingle Bells, и дети танцевали вокруг них, разбрасывая снег. Кто-то продавал рождественские венки, кто-то — горячие крендели с корицей, кто-то просто стоял и улыбался, глядя на всю эту красоту. Я купила два имбирных пряника — один для Эзры, один для себя, — и мы пошли дальше, жуя и смеясь. Снег скрипел под ногами, и каждый звук казался частью какой-то идеальной мелодии. Я не знала, что будет завтра. Не знала, что ждет нас, когда мы вернемся в академию. Но сейчас, здесь, в этом городе, в этом снегу, с этим мужчиной, я была абсолютно, полностью, до краев счастлива. И это было лучшее Рождество в моей жизни. Или, по крайней мере, лучшее с тех пор, как мне исполнилось двенадцать, и я перестала верить в Санта-Клауса. Хотя, глядя на Эзру, который пытался откусить от пряника так, чтобы не испачкать шарф, я, кажется, снова начинала верить. Не в Санта-Клауса. В чудеса. Мы вернулись домой, когда снег уже успел припорошить наши плечи, а мои щеки горели от холода и смеха. У крыльца, прямо перед дверью, Эзра вдруг остановился. Я не успела спросить, что случилось, как он уже притянул меня к себе и поцеловал. Это был короткий, но горячий поцелуй — такой, от которого перехватывает дыхание и забываешь, какое сегодня число. Его холодные губы контрастировали с теплом, которое шло изнутри, и на секунду мне показалось, что я сейчас растаю прямо здесь, на крыльце родительского дома, и мама будет вынуждена собирать меня лопатой. — С Рождеством, — прошептал он, отстраняясь. — Ты уже говорил это. Утром. И в кафе. И когда мы покупали пряники. — А я говорю снова. Потому что могу. И потому что хочу. — Аристократы. Всегда любят излишества. Он усмехнулся и открыл дверь, пропуская меня вперед. Из кухни доносился запах, который мог бы воскресить мертвого. Мама превзошла саму себя. Столы ломились от еды, и я всерьез начала подозревать, что она продала душу дьяволу в обмен на кулинарные способности. Индейка уже была в духовке, рядом с ней готовилась утка, на плите кипели кастрюли, а на разделочном столе выстроилась целая армия пирогов, ожидающих своей очереди отправиться в печь. Мама носилась между ними, как дирижер, который управляет оркестром из кастрюль и сковородок. — Вы вернулись! — воскликнула она, не отрываясь от размешивания какого-то соуса. — Отлично! Теперь вы мне нужны! Я передумала! Мне нужна помощь! — А как же «у меня все под контролем»? — спросила я, стаскивая пальто. — У меня все под контролем! Но контроль включает в себя делегирование! — она сунула мне в руки разделочную доску и нож. — Режь овощи. Эзра, вы умеете чистить картошку? — Умею, — ответил он с такой серьезностью, будто речь шла о спасении мира. — В академии меня научили многим вещам. Чистка картошки не входила в учебный план, но я самоучка. — Отлично! Тогда за дело! Через несколько минут кухня превратилась в филиал хаоса. Папа спустился из гостиной, закатал рукава и взялся за мясо — он всегда отвечал за мясо, потому что мама ему не доверяла ничего другого, а мясо, по ее словам, «трудно испортить». Я резала овощи, стараясь делать это ровно, но мои морковки все равно получались разного размера, и мама периодически бросала на них взгляды, полные трагедии. Эзра чистил картошку с лицом человека, который решает судьбу нации, и делал это на удивление хорошо. Я время от времени отвлекалась и просто смотрела на него — на то, как он стоит в этой теплой, полной пара и запахов кухне, в фартуке поверх дорогого свитера, и сражается с картофельными глазками. Это было сюрреалистично. И прекрасно. — Эзра, вы удивительно хорошо справляетесь, — заметила мама, заглядывая через его плечо. — Где вы научились? — В детстве я часто оставался один с братом, — ответил он, не отрываясь от работы. — Наш повар уходил по выходным, и если мы хотели есть, нам приходилось готовить самим. Дин был ужасным поваром, так что эта обязанность легла на меня. — Дин — это ваш старший брат? — Да. Он отличный юрист, но на кухне бесполезен. Однажды он попытался сварить макароны и забыл налить воду. Кастрюля сгорела. Мама рассмеялась, и я видела, как она смотрит на Эзру — с теплотой, с принятием, с тем самым выражением, которое говорило: «Ты уже часть этой семьи, даже если сам еще не понял». — Знаешь, — тихо сказала я ему, когда мама отошла к духовке. — Ты сейчас выглядишь как иллюстрация к «идеальному зятю». — Я и есть идеальный зять, — ответил он, не моргнув глазом. — Просто тщательно это скрываю. Как и все свои достоинства. — Ага. Особенно скромность. — Скромность — это для тех, кому нечем хвастаться. А у меня есть ты. Этого достаточно. — Ты невыносим. — Знаю. Но ты меня все равно любишь. — Люблю, — согласилась я. — И это самое странное, что со мной случилось. Папа, который все это время молча возился с мясом, вдруг подал голос: — Агата, ты знаешь, что я тебя очень люблю? — Знаю, пап. — И ты знаешь, что я всегда хотел для тебя лучшего? — Знаю. И? — И я просто хочу сказать... — он отложил нож и посмотрел на Эзру. — Мне нравится этот парень. Не испорти все. — Пап! — Что? Я серьезно. Он чистит картошку. Он смеется над моими шутками. Он смотрит на тебя так, как я смотрел на твою маму, когда мы только познакомились. Это хороший знак. — О, дорогой, — мама прижала руку к сердцу. — Ты сейчас меня растрогаешь. — Не растрогаю. Я просто констатирую факт. Эзра, который все это время стоял с ножом в одной руке и наполовину очищенной картофелиной в другой, улыбнулся. — Спасибо, сэр. Я обещаю не испортить все. По крайней мере, не специально. — Вот и славно, — папа кивнул и вернулся к мясу. — А теперь давайте закончим готовку, пока ваша мама не начала кричать, что мы слишком медленные. — Я не кричу! — крикнула мама. — Конечно, не кричишь, — пробормотал папа себе под нос. — Ты просто громко выражаешь энтузиазм. Через несколько часов, когда стол был накрыт, а еда готова, дом начал наполняться людьми. Первыми приехали бабушка и дедушка со стороны мамы — бабушка Элеонор и дедушка Генри. Бабушка была миниатюрной женщиной с копной седых волос и глазами, которые видели все насквозь. На ней было темно-синее платье с брошью в виде снежинки, и она пахла лавандой и старыми книгами. Дедушка был высоким, сухощавым, с вечно взъерошенными бровями и привычкой говорить «в мое время» в начале каждого предложения. — Агата! — бабушка заключила меня в объятия, от которых пахло лавандой и любовью. — Ты стала еще красивее! Это, должно быть, тот молодой человек, о котором ты нам рассказывала? — Да, бабушка. Это Эзра. — Эзра, — повторила она, оглядывая его с ног до головы. — Хорошее имя. Сильное. Ты, должно быть, сильный человек. — Я стараюсь, мэм, — ответил он с легким поклоном. Аристократ до мозга костей. Даже перед бабушкой. — В мое время, — начал дедушка, и я мысленно закатила глаза, — молодые люди кланялись дамам. Сейчас этого не делают. А ты кланяешься. Это хорошо. Значит, у тебя есть воспитание. — Спасибо, сэр. Мой отец всегда настаивал на хороших манерах. — Твой отец — мудрый человек. — Ну, — Эзра чуть заметно усмехнулся. — Иногда. Следующей приехала бабушка Маргарет со стороны отца. Она была полной противоположностью бабушки Элеонор — высокая, статная, с громким голосом и привычкой обнимать всех так, будто она не видела их десять лет, даже если прошло всего два дня. На ней было алое платье, которое она называла «рождественским», хотя носила его на каждое семейное мероприятие уже лет пятнадцать. — Моя внучка! — она сжала меня в объятиях, и я услышала, как хрустнули мои ребра. — И это твой парень? Какой красавчик! Ты уверена, что он не модель? — Бабушка! — Что? Я говорю то, что вижу! — Она повернулась к Эзре и оглядела его с ног до головы. — Высокий. Симпатичный. Волосы длинные, ухоженные. Одежда дорогая. Ты, наверное, из богатой семьи? — Бабушка, нельзя так спрашивать! — Можно! Я старая, мне можно! Эзра рассмеялся — искренне, громко, запрокидывая голову. — Моя семья достаточно обеспечена, мэм, — ответил он. — Но я стараюсь, чтобы это не определяло меня. — Хороший ответ, — бабушка Маргарет кивнула с видом знатока. — Дипломатичный. Уклончивый. Ты точно адвокат. Последней приехала тетя Линда — мамина младшая сестра, которая была всего на десять лет старше меня и вела себя скорее как старшая сестра, чем как тетя. Она ворвалась в дом с бутылкой вина в одной руке и коробкой конфет в другой, и тут же начала рассказывать о своем последнем неудачном свидании. — ...и тогда он сказал, что я «слишком громкая»! — возмущалась она, пока мама помогала ей снять пальто. — Слишком громкая! На Рождество! Кто вообще говорит такое на Рождество? — Может быть, ты действительно была громкой? — предположил папа. — Джозеф, я всегда громкая! Это часть моего шарма! — Тетя Линда заметила Эзру и замерла. — Ого. А это кто? — Это Эзра, — сказала я. — Мой парень. — Твой парень? — она оглядела его с ног до головы, и я видела, как в ее голове крутятся шестеренки. — Агата, ты уверена, что ты не выиграла его в лотерею? — Линда! — мама шлепнула ее по руке. — Что? Я делаю комплимент! Эзра, который, кажется, уже привык к шквалу внимания, улыбнулся своей самой обаятельной улыбкой. — Рад познакомиться, Линда. Агата много о вас рассказывала. — Надеюсь, только хорошее! — Исключительно. — Тогда ты мне нравишься, — она повернулась ко мне. — Он мне нравится. Оставь его. — Я и не планировала от него избавляться, — заметила я. Ужин был именно таким, каким должен быть рождественский ужин: шумным, хаотичным и бесконечно теплым. Мы сидели за огромным столом, который мама накрыла с такой тщательностью, будто ожидала визита королевы. Свечи горели, гирлянды мерцали, елка в углу гостиной переливалась огнями. Индейка была сочной, утка — хрустящей, пироги — тающими во рту. Бабушка Маргарет рассказывала истории о том, как папа в детстве пытался поймать Санта-Клауса и поставил ловушку из коробки и печенья. Дедушка Генри спорил с папой о политике, а мама периодически вставляла «Джозеф, не за столом!». Тетя Линда флиртовала с одним из кузенов Эзры — точнее, с воображаемым кузеном, потому что настоящих кузенов Эзры здесь не было, но это не мешало ей придумывать их. Бабушка Элеонор тихо улыбалась, наблюдая за всеми, и время от времени сжимала мою руку под столом. А Эзра... Эзра был частью этого. Он смеялся над папиными шутками, помогал маме передавать блюда, спорил с дедушкой о том, какое вино лучше подавать к индейке, и делал все это с такой естественностью, будто сидел за этим столом всю жизнь. Я смотрела на него и чувствовала, как мое сердце переполняется чем-то огромным, теплым и совершенно не поддающимся контролю. После ужина, когда гости начали разъезжаться, а родители ушли провожать последних родственников, Эзра взял меня за руку и потянул к лестнице. — Куда мы? — В твою комнату. — Зачем? — Хочу побыть с тобой. Наедине. Без свидетелей. Мы поднялись на второй этаж и вошли в мою комнату. Ту самую, в которой прошлой ночью мы спали, обнявшись, после долгого перелета. Здесь все было так, как в детстве: кремовые стены, книжные полки, забитые детективами, письменный стол у окна, выходящего на озеро, и кровать с мягким пледом, который мама связала, когда мне было десять. На стенах висели мои старые рисунки и плакаты, а на тумбочке стояла фотография нас с родителями на прошлое Рождество. Эзра лег на кровать, потянув меня за собой. Я оказалась сверху, глядя на него. Свет уличных фонарей проникал сквозь занавески, и в этом полумраке он был прекрасен. Его длинные черные волосы рассыпались по подушке, как темный шелк. Светло-серые глаза смотрели на меня с теплотой и чем-то еще — чем-то, от чего мое сердце забилось быстрее. Его лицо — аристократичное, с острыми скулами и четкой линией челюсти — казалось высеченным из мрамора. Но глаза были живыми. Теплыми. Моими. Никогда еще я не чувствовала себя такой счастливой. Такой... дома. Он протянул руку, заправил прядь моих волос за ухо. Его пальцы были теплыми, и от этого прикосновения по моей спине побежали мурашки. — Ты счастлива? — спросил он. — Да, — ответила я. — Очень. А ты? — Я в раю, — сказал он. — В прямом смысле. Твоя семья — это то, о чем я даже не мечтал. Потому что не знал, что такое бывает. — Теперь знаешь. — Теперь знаю. И я не хочу это терять. Он притянул меня к себе и поцеловал. Этот поцелуй был совсем не похож на тот, у крыльца. Тот был коротким, праздничным, почти целомудренным. Этот — глубоким, страстным, полным всего, что мы не могли сказать словами. Его язык проник в мой рот, и я ответила тем же, запуская пальцы в его волосы. Они были мягкими, как шелк, и я сжала их, заставляя его запрокинуть голову. Он застонал — низко, хрипло, — и этот звук отдался во мне горячей волной. Его руки блуждали по моей спине, талии, бедрам. Он прижимал меня к себе так, будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала его возбуждение сквозь ткань брюк, и это заводило еще больше. Его губы скользнули по моей шее, и он прикусил кожу — нежно, но достаточно, чтобы я всхлипнула. — Ты пахнешь имбирными пряниками, — прошептал он, не отрываясь от моей шеи. — И счастьем. Это лучший запах в мире. — Ты пахнешь хвоей и... и еще чем-то. Чем-то, что я не могу описать. — Надеюсь, это хороший запах. — Это запах тебя. Этого достаточно. Он усмехнулся и снова поцеловал меня. Его руки скользнули под мой свитер, и я почувствовала, как его пальцы касаются моей обнаженной кожи. Это было как электрический разряд. Я застонала ему в рот, и он проглотил этот стон, углубляя поцелуй. Мы целовались долго, неспешно, но с той глубиной, которая говорила о большем. О желании. О необходимости. О том, что мы были созданы друг для друга. — Я люблю тебя, — прошептал он в мои губы. — Я люблю тебя, Агата Харрис. И это самое честное, что я когда-либо говорил. — Я люблю тебя, — ответила я. — И это самое страшное и самое прекрасное, что со мной случилось. Он улыбнулся и снова поцеловал меня. А за окном падал снег, и в доме было тепло, и впервые за долгое время все было правильно. Мир перевернулся. Буквально. Только что я лежала на Эзре, а теперь — бах! — и я уже на спине, а он нависает надо мной с тем самым выражением лица, которое я про себя называла «аристократический голод». Это когда его глаза темнеют, а губы изгибаются в полуулыбке, которая говорит: «Я знаю, чего хочу, и я это получу». Обычно это предвещало что-то очень, очень хорошее. Или очень, очень опасное. Или и то, и другое одновременно. — Ты двигаешься слишком быстро для человека, который только что съел три порции индейки, — заметила я, пытаясь восстановить дыхание после того, как он перевернул нас одним движением. — У тебя вообще есть ограничения по скорости? — Я аристократ, — ответил он, наклоняясь к моей шее. — У нас нет ограничений. Только привилегии. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который ты получишь. Его губы коснулись моей шеи, и все возражения, которые я планировала высказать, испарились. Я не знаю, как он это делал, — может быть, у него был какой-то секретный курс «Как заставить Агату замолчать за три секунды», — но это работало. Всегда работало. Его губы прокладывали дорожку от шеи к ключице, и каждое прикосновение было как маленький электрический разряд. Я почувствовала, как его пальцы потянули край моего свитера вверх. — Подними руки, — прошептал он. — Приказы? Серьезно? Мы даже не женаты, а ты уже командуешь. — Я не командую. Я предлагаю. Очень настойчиво. Я подняла руки. Свитер исчез куда-то в сторону — кажется, приземлился на мой письменный стол, прямо на стопку старых детективов. Поэтично. Мои детективы теперь не только читали о преступлениях, но и были свидетелями одного. Правда, преступление было несколько иного рода. Эзра на секунду замер, глядя на меня. Его глаза скользили по моему телу — по плечам, по ключицам, по груди, все еще прикрытой кружевным лифчиком, — и в них было столько восхищения, что я почти засмущалась. Почти. Я не из тех, кто легко смущается. Но когда он смотрел на меня вот так — будто я была произведением искусства, которое он обнаружил в пыльном подвале и теперь не мог поверить своему счастью, — я чувствовала себя... особенной. — Ты прекрасна, — сказал он. — Ты знаешь это? Я говорил тебе это сегодня? Вчера? Тысячу раз? — Тысячу и один. Но я не против тысячу и второго. — Тогда слушай. Ты прекрасна. Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. И я говорю это не потому, что ты моя девушка. Я говорю это, потому что это объективный факт. Как то, что солнце встает на востоке. — Солнце встает на востоке только в северном полушарии. Он усмехнулся и снова припал к моей шее. Его губы прокладывали дорожку вниз — к ключице, к груди, — и когда он расстегнул лифчик и отбросил его в сторону, я почувствовала, как прохладный воздух коснулся моей кожи. А потом — его губы. Горячие. Требовательные. Он взял сосок в рот, и я застонала — громче, чем планировала. — Тсс, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Внизу твои родители. И бабушка. И, кажется, тетя Линда. И еще, по-моему, дедушка Генри все еще сидит в гостиной с папой. — Черт, — выдохнула я, чувствуя, как жар разливается по телу. — Ты прав. Мы должны быть тихими. — Значит, ты будешь хорошей и тихой девочкой, — сказал он с той самой полуулыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. — Сможешь? — Я попробую. — Попробуй. Очень постарайся. Потому что я планирую заставить тебя кричать, но не хочу, чтобы твоя бабушка поднималась сюда выяснять, в чем дело. — Моя бабушка Маргарет, скорее всего, постучит и спросит, все ли у нас в порядке. И предложит чай. — Тем более. Он стянул с меня джинсы и трусики одним движением — серьезно, у него был талант к этому, — и теперь я лежала перед ним полностью обнаженная, чувствуя себя одновременно уязвимой и невероятно желанной. Его пальцы скользили по моему животу, оставляя дорожку из мурашек, и я видела, как его глаза темнеют от желания. Его длинные черные волосы спадали на плечи, несколько прядей касались моей кожи, и это было почти так же эротично, как и все остальное. Почти. — Ты дрожишь, — заметил он. — Потому что ты заставляешь меня ждать. Это пытка. — Пытка? — он приподнял бровь. — Я еще даже не начинал. И он провел языком по моему животу. Медленно. От пупка вниз. Я закусила губу, чтобы не застонать. Его руки развели мои бедра шире, и он устроился между ними, как человек, который нашел свое законное место в мире и не собирается его уступать. Его дыхание касалось моей самой чувствительной кожи, и я чувствовала, как возбуждение нарастает с каждой секундой. — Эзра, — прошептала я. — Пожалуйста. — Пожалуйста — что? — Ты знаешь что. Не заставляй меня говорить это вслух. — Но мне нравится, когда ты говоришь это вслух. Это заводит меня. — Ты извращенец. — Я аристократ. Мы называем это «утонченными предпочтениями». И он провел языком по моему клитору. Я застонала — громче, чем планировала, — и тут же зажала рот рукой. Его язык двигался медленно, дразняще, обводя самые чувствительные места, но не задерживаясь на них. Он играл со мной, как скрипач со своим инструментом, и знал, что каждая секунда ожидания делает меня более отзывчивой. Я двигала бедрами ему навстречу, пытаясь найти больше трения, больше давления, больше всего, но он держал меня крепко, контролируя темп. — Ты такая вкусная, — прошептал он, не отрываясь от меня. — Лучше любого рождественского ужина. И это говорит человек, который только что съел три порции индейки. — Ты... ты невозможен. — Знаю. Но ты течешь для меня, так что, видимо, тебе это нравится. Я хотела ответить что-то остроумное, что-то, что поставило бы его на место, но в этот момент он вошел в меня языком, и все слова, которые я знала, исчезли из моей головы. Остались только ощущения. Его язык внутри меня. Его пальцы на моих бедрах. Его дыхание, горячее и прерывистое. — Черт, — выдохнула я. — Черт, черт, черт. — Тише, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Бабушка. Внизу. Помнишь? — К черту бабушку. — Я передам ей твои слова. — Только попробуй, и я тебя убью. Он усмехнулся и снова припал к моему клитору. На этот раз он не был нежным. Его язык двигался быстро, сильно, а пальцы — два пальца — скользнули внутрь, заполняя меня. Я вцепилась в простыни, пытаясь сдержать стоны. Мои бедра дрожали, дыхание сбилось, и я чувствовала, как оргазм приближается — огромный, неизбежный, как лавина. — Кончи для меня, — прошептал он. — Я хочу чувствовать, как ты сжимаешь мои пальцы. Хочу слышать, как ты стонешь мое имя. — Я не могу... Там мои родители... — Ты можешь. Ты сильная. И ты будешь тихой. Я зажала рот рукой и кончила. Тело выгнулось дугой, перед глазами вспыхнули звезды, и я чувствовала, как волны удовольствия накатывают одна за другой, пока он продолжал ласкать меня, продлевая оргазм до последней возможной секунды. Его имя сорвалось с моих губ — приглушенно, почти беззвучно, но он услышал. Всегда слышал.Когда я наконец обмякла на кровати, тяжело дыша, он лег рядом и притянул меня к себе. Его пальцы гладили мои волосы, и я чувствовала, как его сердце бьется — все еще быстро, все еще взволнованно. — Ты в порядке? — спросил он. — Определение «в порядке» сейчас кажется мне оскорбительно недостаточным, — пробормотала я. — Я где-то за пределами «в порядке». В космосе. Среди звезд. — Звучит неплохо. — Звучит великолепно. Мы лежали так несколько минут, просто дыша, просто обнимаясь. А потом он вдруг потянулся к своей сумке, которая стояла у кровати, и достал оттуда коробочку. Красивую, бархатную, перевязанную лентой. — Что это? — спросила я, приподнимаясь на локте. — Рождественский подарок. — Эзра, ты не должен был... — Должен. И хотел. Открой. Я села, все еще обнаженная, и взяла коробочку в руки. Лента поддалась легко, и когда я открыла крышку, у меня перехватило дыхание. Внутри лежали серьги — изящные, с изумрудами, которые идеально подходили к цвету моих глаз. Как он вообще нашел такие? Рядом с серьгами лежал комплект нижнего белья — черный, кружевной, явно дорогой, — и полупрозрачный пеньюар, расшитый по краям шелком. — Эзра, это... — я не могла подобрать слов. — Это потрясающе. Серьги просто... и белье... и пеньюар... Ты что, ходил по магазинам женского белья? Ты? — Я аристократ, — ответил он с той самой ухмылкой. — У нас есть связи. И личные консультанты. И, возможно, я потратил на это больше времени, чем готов признать. — Ты ходил в магазин женского белья. — Я не комментирую этот вопрос. — Ты ходил! — Я сказал — без комментариев. Я рассмеялась и бросилась ему на шею, осыпая его лицо поцелуями. Он смеялся вместе со мной, и его руки обнимали меня, и я чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. — Спасибо, — прошептала я. — За все. За подарок. За то, что ты здесь. За то, что ты — это ты. — Это лучший подарок, который я мог бы получить, — сказал он. — Твоя улыбка. Твой смех. Ты. Мы еще немного полежали, обнимаясь, а потом оделись и спустились вниз. В гостиной все еще горел камин, и родители сидели на диване, попивая глинтвейн. Бабушка Маргарет дремала в кресле, а дедушка Генри и папа играли в шахматы. — Вы как раз вовремя, — сказала мама, заметив нас. — Я как раз собиралась доставать десерт. И, кажется, у нас осталось немного глинтвейна. — Глинтвейн? — Эзра оживился. — Я не откажусь. — Я тоже, — добавила я. Мы устроились на диване, и мама принесла нам по кружке горячего, пряного глинтвейна. Папа поставил рождественскую музыку, и в доме стало так тепло и уютно, что мне захотелось остановить этот момент навсегда. Я сидела, прижавшись к Эзре, и смотрела на огонь в камине, на мерцающие гирлянды, на лица моих родных. Эзра обнимал меня одной рукой, а в другой держал кружку, и я чувствовала, как его пальцы гладят мое плечо. — С Рождеством, — прошептала я. — С Рождеством, — ответил он. — Это лучшее Рождество в моей жизни. — В моей тоже. Определенно. И это было правдой. Потому что, несмотря на все ужасы, которые ждали нас в академии, несмотря на маньяка, угрозы и бессонные ночи, здесь и сейчас, в этом доме, с этими людьми, я была счастлива. По-настоящему. До краев. До звезд. До тех самых пор, пока сердце не грозилось взорваться от переполнявшей его любви.