Глава 16

POV Лэйн

Тридцать первое декабря. Новый год. И мой день рождения. Мне всегда нравилось, в какой день я родилась. Не потому что это было символично – последний день года, черта, за которой начинается что-то новое. А потому что этот день было очень легко скрыть. Все слишком заняты подготовкой к празднику, покупкой шампанского, украшением елок, составлением списков желаний, чтобы помнить о чьем-то дне рождения. Тем более о моем. В школе я никогда не говорила об этом, и никто не спрашивал. Дома мать если и вспоминала, то обычно к вечеру, когда была уже достаточно пьяна, чтобы забыть об этом через пять минут. Пару раз она дарила мне что-то – старую кофту, которую ей отдала соседка, или коробку конфет, которую она забыла съесть сама. Я не обижалась. Я привыкла. В этом году я планировала, что все пройдет так же. Тихо. Незаметно. Никто не вспомнит, никто не поздравит, и это будет просто еще один день в череде других. Я не любила этот день. Он напоминал мне о том, что я родилась. Что я существую. Что когда-то, девятнадцать лет назад, моя мать произвела меня на свет в больничной палате, а через год отец ушел, и начался ад. День рождения был не праздником, а констатацией факта – я здесь, и это не моя заслуга. Но в этом году все было иначе. Потому что в этом году у меня были подруги. И у меня был Каин. – Лэйн, подержи гирлянду с этого конца! – Вики стояла на стуле, пытаясь прикрепить золотистую мишуру к потолку, и выглядела так, будто командовала армией. – И пожалуйста, ровно! Если она будет висеть криво, я этого не переживу. – Ты переживешь, – заметила я, но подошла и взялась за край гирлянды. – Не переживу! Это вопрос эстетики. А эстетика – это вопрос жизни и смерти. Одри сидела на кровати, вырезая снежинки из бумаги. Рядом с ней лежала целая гора уже готовых – видимо, она занималась этим последние полчаса, пока мы с Вики спорили о том, как правильно вешать гирлянды. – Знаешь, – сказала Одри, не отрываясь от своего занятия, – если ты будешь так орать на Лэйн, она уйдет к Каину, и мы останемся без помощи. – Лэйн не уйдет к Каину, – ответила Вики. – Потому что Лэйн знает, что без нее гирлянда упадет и Новый год будет испорчен. Я слушала их перепалку и чувствовала что-то странное. Что-то, похожее на... уют? Тепло? Это было непривычно. В прошлом году я встретила Новый год в пустой квартире – мать ушла к каким-то своим собутыльникам, а я сидела на подоконнике и смотрела на фейерверки за окном. В этом году у меня были люди, которые спорили о гирляндах и вырезали снежинки. Агата еще не приехала – они с Эзрой задерживались в Чикаго, но обещали вернуться завтра к вечеру. Поэтому мы решили не закатывать вечеринку, а просто посидеть своей компанией. Без толпы, без шума, без лишних людей. Только мы. И я была благодарна за это. Дверь открылась. Я не обернулась. Мне не нужно было оборачиваться. Я узнала его присутствие по тому, как изменился воздух в комнате – стал плотнее, тяжелее, наполнился чем-то, что я не могла назвать, но всегда чувствовала. Каин. – С днем рождения, Лэйн, – его голос прозвучал ровно, спокойно, но в нем была та самая интонация, которую я слышала только тогда, когда он обращался ко мне. Не холодная, не насмешливая. Интимная. Только для меня. Я замерла. Черт. Черт, черт, черт. – У тебя день рождения?! – Вики чуть не упала со стула. – Лэйн! Почему ты молчала?! – Э-э-э... – я медленно обернулась. Каин стоял в дверях, прислонившись к косяку, и на его губах играла та самая легкая, почти незаметная ухмылка. Он был доволен собой. Он знал, что я не хотела, чтобы кто-то знал. И он специально сказал это при всех. – Да. – Лэйн Миллер! – Одри отложила ножницы и уставилась на меня с выражением праведного гнева. – Ты не сказала нам, что у тебя день рождения! Мы же твои подруги! Мы должны были подготовиться! Подарки! Торт! – Я не люблю этот день, – сказала я. – И я не хотела подарков. – Это не тебе решать! – Вики спустилась со стула и уперла руки в бока. – Ты не можешь просто так взять и скрыть от нас свой день рождения! Это против правил дружбы! И первое правило: ты не скрываешь от подруг свой день рождения! Второе правило: ты позволяешь им дарить тебе подарки! Третье правило: ты... – Вики, – перебила я. – Ты придумываешь эти правила на ходу. – И что с того? Они все равно действительны! Каин, все еще стоящий в дверях, тихо рассмеялся. Я перевела взгляд на него. Он был одет просто – черный свитер, темные джинсы, – но, как всегда, выглядел так, будто сошел с полотна какого-то мрачного художника. Его белые волосы были слегка взъерошены – то ли от ветра, то ли от привычки запускать в них пальцы, когда он нервничал или думал. Голубые глаза смотрели на меня с той теплотой, которую я все еще не привыкла видеть. Он подошел – медленно, не сводя с меня взгляда, – и наклонился к самому уху. Я почувствовала его дыхание на своей коже, и по позвоночнику пробежала дрожь. – Я украду тебя ненадолго, – прошептал он так тихо, что слышала только я. – Что? – прошептала я в ответ. Но он уже взял меня за руку и потянул к выходу. Вики и Одри смотрели нам вслед с одинаковым выражением лица – смесь удивления, любопытства и «мы обязательно обсудим это позже». – Мы скоро вернемся! – бросила я через плечо. – Не торопитесь! – крикнула Вики. – И с днем рождения, Лэйн! Мы вышли на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я поежилась. Снег тихо падал с неба, укрывая землю тонким белым слоем. Каин не отпускал мою руку, и я чувствовала тепло его ладони сквозь перчатку. Мы шли молча – мимо общежитий, мимо административного корпуса, в сторону корпуса искусств. – Ты специально сказал при них, – произнесла я, нарушая тишину. Это был не вопрос. – Да, – ответил он, не оборачиваясь. – Зачем? – Потому что они должны знать, что сегодня особенный день. – Я не люблю этот день. – Знаю. Но я люблю. Потому что в этот день родилась ты. Я не нашлась, что ответить. Мне все еще было непривычно слышать от него такие слова. В школе он был жестоким. В школе он говорил мне вещи, от которых хотелось исчезнуть. А теперь он говорил, что рад моему существованию. И это все еще не укладывалось у меня в голове. Мы вошли в корпус искусств. Здесь было тихо и пусто – каникулы, все студенты разъехались. Наши шаги эхом отдавались от стен. Я поняла, куда он меня ведет, за секунду до того, как мы свернули к дверям музыкального зала. И внутри что-то сжалось. Музыкальный зал. То самое место, где нас сняли на видео. То самое место, где все произошло. Я замедлила шаг. Каин почувствовал это и обернулся. – В чем дело – Ни в чем, – сказала я. – Просто... здесь. – Я знаю, – его голос стал мягче. – Я подумал об этом. Но я не хочу, чтобы то, что случилось, испортило это место. Для нас. Я хочу... вернуть его. – Вернуть? – Да. Сделать его снова нашим. Не его. Не маньяка. Нашим. Я посмотрела на него. На его серьезное лицо, на решительный взгляд. Он действительно так думал. Он действительно хотел переписать прошлое. – Ладно, – сказала я. Мы вошли в зал. Здесь ничего не изменилось – те же высокие окна, тот же рояль в центре, те же ряды стульев у стен. Но атмосфера была другой. Той ночью здесь было темно и страшно. Сейчас – светло и тихо. За окнами падал снег, и его белизна заполняла комнату мягким сиянием. Каин подошел к роялю, сел на стул, провел пальцами по клавишам – легко, не нажимая. – Я сочинил для тебя песню, – сказал он, и в его голосе была та самая полуулыбка, которую я слышала, даже не глядя на него. – Честно говоря, я долго думал, что тебе подарить. Но знаю, что тебя мало что порадует, кроме криптографии. И, рискну предположить, меня. Я скрестила руки на груди, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. Хотя внутри меня что-то дрогнуло. – Я вижу, ты сегодня в хорошем настроении. – У меня есть повод. Сегодня родилась ты, – он снова это сказал. Так просто. Как будто это была самая очевидная вещь в мире. И я снова не нашлась, что ответить. – Садись, – он кивнул на стул рядом с роялем. – И слушай. Это только для тебя. Я села. Он повернулся к клавишам, и его пальцы замерли на мгновение – как будто он собирался с мыслями. А потом начал играть. Первые аккорды были тихими, почти робкими. Как первый снег, который падает на замерзшую землю. Как первый вздох после долгой зимы. Как вопрос, на который еще нет ответа. Мелодия не была веселой – слишком много в ней было глубины, слишком много теней. Но она не была и грустной. Она была... живой. Безумно живой. Она звучала так, будто кто-то долго блуждал в темноте, а потом увидел проблеск света – слабый, далекий, но реальный. Будто кто-то упал, разбил колени в кровь, но поднялся и пошел дальше. Она звучала как фраза: «Может, стоит попробовать еще раз?» Я не заметила, как по моим рукам побежали мурашки. Мелодия разрасталась, становилась громче, увереннее, но не теряла той хрупкости, которая была в ней с самого начала. Это была не музыка триумфа. Это была музыка надежды. Той самой надежды, которую я запрещала себе чувствовать годами. Той самой, которая рождается не из легкости, а из боли. Из понимания, что ты прошел через ад и можешь пройти через него снова. Что ты не сломлен. Что ты еще здесь. Его пальцы двигались по клавишам с той же грацией, с какой он касался меня – уверенно, но бережно. Словно он знал каждую ноту наперед. Словно эта мелодия была им прожита. Я смотрела на него и видела то, что видела всегда: падшего ангела, который играет свою собственную элегию и одновременно – свой собственный гимн. Когда последние аккорды затихли, в зале повисла тишина. Глубокая, наполненная смыслом. Я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Его белые волосы – мягкие, как перья, – чуть растрепались, пока он играл. Несколько прядей упали на лицо, и мне захотелось убрать их. Голубые глаза были устремлены на меня – в них больше не было той холодной ярости, которую я видела раньше. Только тепло. Только ожидание. – Ну? – спросил он. – Что думаешь? Я не ответила словами. Вместо этого я встала, подошла к нему и запустила пальцы в его волосы. Они были такими же мягкими, как всегда. Я оттянула пряди назад – не сильно, но достаточно, чтобы он прикрыл глаза от удовольствия. Он всегда так делал, когда я касалась его волос. Как кот. Как хищник, который наконец-то позволил себе расслабиться. – Это было... – я замолчала, подбирая слова. Слова никогда не давались мне легко. – Это было как ты. Как мы. Как все, что было. Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх. – Это все, что ты можешь сказать? – Ты знаешь, что я не умею говорить. – Знаю, – он усмехнулся. – Поэтому я и сочиняю музыку. Чтобы говорить за тебя. Я не знаю, что на меня нашло. Может быть, музыка. Может быть, его слова. Может быть, то, как он смотрел на меня. Я наклонилась и обняла его. Просто обняла. Мои руки обхватили его за шею, и я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах его волос, стук его сердца. Это было странно – вот так просто обниматься с ним. Мы делали много вещей, которые были далеки от невинности. Но просто обниматься – это было чем-то другим. Чем-то более интимным. Он замер на секунду – как будто не ожидал. А потом его руки обхватили меня за талию, притягивая ближе. Его лицо уткнулось в мои волосы, и я услышала, как он вздохнул. – С днем рождения, Лэйн, – прошептал он. – Спасибо, – ответила я. – За песню. За все. – Это только начало, – сказал он. – Торт и подарки будут позже. Вики уже, кажется, планирует что-то грандиозное. – Я знаю. Я слышала, как она шепталась с Одри, когда мы уходили. – Значит, ты готова? – Нет. Но я попробую. – Это все, что нужно, – сказал он. – Просто попробовать. Я закрыла глаза и позволила себе просто быть здесь. В его объятиях. В этом зале. В этом моменте. За окнами падал снег. Внутри было тепло. И впервые за долгое время я чувствовала, что день рождения – это не констатация факта моего существования, а что-то другое. Что-то, что стоит праздновать.

***

Мы еще немного побыли в музыкальном зале. Он не играл больше – просто сидел за роялем, а я стояла рядом, и мои пальцы все еще перебирали его волосы. Мы не говорили. Нам не нужно было. В тишине между нами было больше слов, чем в любом разговоре. Потом он поднялся, задул свечу и взял меня за руку. – Идем, – сказал он. – Тебе нужно вернуться к подругам. Они наверняка уже придумали, как отпраздновать твой день рождения, и, если ты не появишься, Вики отправит за тобой поисковый отряд. – Вики не отправляет поисковые отряды. Она идет сама. – Тем более. Этого нам не нужно. Мы вышли в коридор. В корпусе искусств было тихо – каникулы, все разъехались, остались только те, кому некуда ехать или кто предпочитал остаться. Мы шли по пустому коридору, и наши шаги отдавались эхом от каменных стен. Его рука все еще держала мою – теплая, надежная. Я чувствовала, как его пальцы переплетены с моими, и это ощущение все еще было непривычным. Приятным, но непривычным. Как новая одежда, к которой нужно привыкнуть. А потом мы вышли из корпуса – и я впервые в жизни увидела Авеля Бэйла. Он стоял у входа, будто ждал. И в первую секунду мой мозг сыграл со мной злую шутку – я подумала, что это Каин. Те же белые волосы. Тот же высокий рост. Та же бледная кожа. Но уже в следующую секунду я поняла, что ошиблась. Этот человек был чуть ниже – ненамного, но достаточно, чтобы я заметила. Чуть уже в плечах. Волосы достаточно длинные, но недостаточно светлые – не лунное серебро, как у Каина, а скорее пепельный оттенок, более тусклый. И глаза – голубые, прозрачные, как лед, – но в них было что-то другое. В них не было глубины, как у Каина. Не было той темноты, которая пугала и притягивала одновременно. В них была пустота. Или что-то, притворяющееся пустотой. Каин замер. Я почувствовала это мгновенно – его пальцы сжались вокруг моих с такой силой, что костяшки хрустнули. Его тело напряглось, как натянутая струна. Все его существо, которое только что было расслабленным и почти умиротворенным, в долю секунды превратилось в сжатую пружину, готовую распрямиться в любой момент. Я чувствовала, как от него исходит напряжение – почти физически ощутимое, как волна жара от открытой печи. Я перевела взгляд с Авеля на Каина. И обратно. Они были похожи. Определенно похожи – братья, одна кровь, одни черты лица. Но при этом – совершенно разные. Как будто кто-то взял один эскиз и нарисовал по нему две картины: одну – темную, глубокую, полную теней и света; другую – бледную, размытую, незаконченную. Каин был оригиналом. Авель – копией. Или, может быть, наоборот – я не знала. – Привет, братец, – голос Авеля был спокойным. Почти ласковым. Таким голосом говорят с детьми или с тяжелобольными – вроде бы мягко, но с оттенком превосходства. От этого голоса у меня по спине пробежал холодок. Он не был угрожающим. Он был хуже. Он был понимающим. Как будто Авель знал что-то, чего не знали мы, и это знание доставляло ему удовольствие. Каин не ответил. – Ты меня так старательно избегаешь, – продолжил Авель, чуть склонив голову набок. – Я здесь уже несколько дней. Практикант на кафедре теологии. Представляешь? Я, и теология. Мама была бы счастлива. Или, по крайней мере, менее несчастна. А ты ни разу не зашел поздороваться. – Я не избегаю, – голос Каина прозвучал глухо, сдавленно. – Просто мне не о чем с тобой говорить. – Не о чем? – Авель приподнял бровь. – Мы не виделись несколько лет. Ты мог бы поинтересоваться, как у меня дела. Как мама. – Я знаю, как мама. – Конечно, знаешь. Ты всегда все знал. Ты всегда был умным. Умнее меня. Умнее всех, – в его голосе появилась едва заметная горечь. – Но ты не знаешь, как она спрашивала о тебе. Перед тем, как я уехал. Она спросила: «Как там Каин?». Представляешь? Она никогда не спрашивала о тебе. А тут спросила. Что-то дрогнуло в лице Каина. Едва заметно. Но я видела. Я всегда видела. – Зачем ты здесь? – спросил он. – Работать. Я же сказал – практикант на кафедре теологии. Ребекка Уокер была так любезна, что согласилась взять меня. У меня хорошие рекомендации. Я изменился, Каин. Правда изменился. Я больше не тот мальчик, который заставлял тебя молиться на коленях, – тишина, которая последовала за этими словами, была оглушительной. Я почувствовала, как Каин напрягся еще сильнее – если это вообще было возможно. Его пальцы, сжимавшие мою руку, побелели. Авель перевел взгляд на меня. И в этот момент я поняла, что значит выражение «кровь застыла в жилах». Это не метафора. Это физическое ощущение. Его глаза – голубые, прозрачные, пустые – скользнули по моему лицу, по моей фигуре, по нашей сцепленной руке. Медленно. Изучающе. Как будто он вел инвентаризацию. Как будто он запоминал каждую деталь, чтобы потом где-то использовать. – А это, должно быть, та самая Лэйн, – мое имя в его устах прозвучало неправильно. Грязно. Как будто он имел на него право, которого не заслуживал. – Я слышал о вас, – продолжил он. – Много слышал. Каин, оказывается, умеет быть... привязанным. Кто бы мог подумать. – Я о вас тоже слышала, – сказала я. Мой голос прозвучал ровно. Холодно. Именно так, как я хотела. – Надеюсь, только хорошее, – он улыбнулся. Улыбка была вежливой, почти дружелюбной. И она не коснулась его глаз. – Хотя, зная Каина, вряд ли. Он никогда не умел говорить о семье. Особенно обо мне. – Идем. Это было сказано не мне. Это было сказано в воздух. Каин дернул меня за руку и шагнул вперед, увлекая за собой. Мы прошли мимо Авеля – так близко, что я почувствовала запах. От него пахло чем-то сладковатым, приторным, как от старых церковных свечей. Ладан. Он пах ладаном. Как отец Одри. Как секта. Как что-то, что должно было быть святым, но стало грязным. – Я зайду к тебе как-нибудь, братец! – крикнул Авель нам вслед. Его голос эхом разнесся по пустому двору. – Нам есть о чем поговорить. О многом. О прошлом. О настоящем. О твоей девушке. Она милая. Очень милая. Каин не обернулся. Его шаги стали быстрее, и я почти бежала, чтобы поспевать за ним. Мы пересекли двор, прошли мимо общежитий, и только когда корпус искусств остался далеко позади, он замедлился. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Не от бега – от ярости. Я высвободила руку из его хватки. На коже остались красные следы от его пальцев. – Это был он, – сказала я. Не вопрос. Утверждение. – Да. – В тот день. В коридоре. Я видела его, а потом появился ты. Ты уже знал. Знал до того, как Давид сказал нам. – Знал, – он провел рукой по волосам. – Я встретил его за день до того, как вы все узнали. Он появился из ниоткуда. Сказал, что будет здесь работать. Практикантом на кафедре теологии. – Теология, – повторила я. – Это ирония? – Это его чувство юмора. У него всегда было извращенное чувство юмора. – Почему ты не сказал мне? Он посмотрел на меня. В его глазах была та самая тьма, которую я видела всего несколько раз – когда он избивал Малека, когда увидел видео, когда узнал об Авеле. Но под ней было что-то еще. Что-то, что он прятал даже от себя. – Я не хотел тебя волновать, – сказал он. – Я не хотел, чтобы ты боялась. – Я не боюсь. – А зря, – он снова взял меня за руку. На этот раз нежно. – Авель – это не просто мой брат. Он – тот, кем я мог бы стать, если бы не музыка. Если бы не ты. Он – моя худшая версия. И я не знаю, зачем он здесь. Но это не к добру. Это никогда не к добру. Я смотрела на него и думала о том, что все указывает на Авеля. Крестик, найденный у музыкального зала. Видео, снятое оттуда же. Голубые глаза, которые я видела в лесу, – тот человек с топором, который гнался за нами и давал фору. Его взгляд, устремленный только на Каина. Все сходилось. И от этого становилось тошно. – Ты думаешь, это он? – спросила я. – Манекенщик? – Я не знаю. Но если это он... – Каин не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Я знала, что он хотел сказать. Если это Авель, Каин убьет его. Собственноручно. И на этот раз я не буду его останавливать. Мы остановились перед общежитием. Снег, который то начинался, то заканчивался весь декабрь, теперь повалил с новой силой – крупные, тяжелые хлопья, которые ветер бросал в лицо. Я чувствовала, как холод пробирается под куртку, как морозный воздух обжигает щеки. Но мне было плевать. Я взяла его вторую руку. Его пальцы были теплыми, несмотря на мороз. Всегда теплыми. – Расскажи мне, – сказала я. – О своем прошлом. О том, что произошло с тобой. Он посмотрел на меня. Снежинки цеплялись за его белые ресницы, таяли на щеках. Ветер трепал его волосы – длинные, светлые, почти серебряные в тусклом свете уличного фонаря. Они развевались вокруг его лица, как нимб падшего ангела. Он выглядел так, будто принадлежал не этому миру – не этой академии, не этой реальности. Как будто он был существом, которое по ошибке занесло сюда, и теперь оно пыталось притвориться человеком. – Ты уверена, что хочешь услышать этот рассказ здесь и сейчас? – спросил он. Его голос был тихим, почти заглушаемым ветром. – Здесь холодно. Ты замерзнешь. – Я не замерзну. – Ты всегда так говоришь. А потом у тебя синие губы, – он усмехнулся. Снежинка упала на его губу, и он смахнул ее языком – быстро, машинально. Я проследила за этим движением. Ветер усилился, и я почувствовала, как мои волосы, собранные в небрежный хвост, хлещут по лицу. Каин протянул руку и заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Его пальцы задержались на моей щеке – на секунду дольше, чем нужно. – Ладно, – сказал он. – Я расскажу. Но не здесь. Давай отойдем. Мы отошли под козырек общежития, где ветер был не таким сильным. Он прислонился спиной к кирпичной стене и потянул меня за руку, заставляя встать перед ним. Его руки легли на мою талию – не собственнически, а скорее удерживая. Как будто он боялся, что я уйду. Или как будто ему нужно было чувствовать меня, чтобы говорить. – Ты уже знаешь большую часть, – начал он. – О моем рождении. О том, что я сын насильника. О том, что мать не хотела меня. Об этом ты знаешь. Ты знаешь, что мой отец – не мой отец. Что Авель ненавидел меня, хотя притворялся любящим братом. Что мать смотрела сквозь меня, как сквозь стекло. Но ты не знаешь, чем все закончилось, – он сделал паузу. Снежинки все еще падали, цепляясь за его волосы, за воротник пальто. – Мне было восемнадцать. Ночь. Я не спал – я редко спал в том доме. Слишком много мыслей. Слишком много страха. Дверь открылась. Это была мать. В руке – нож. Кухонный, большой. Она стояла надо мной и смотрела. Я тоже смотрел на нее. Я не кричал. Не звал на помощь. Просто смотрел. – Почему? – тихо спросила я. – Потому что я ждал, – он пожал плечами. – Я знал, что этот момент наступит. Знал с тех пор, как начал понимать, что такое ненависть. Она стояла с ножом над моей грудью, и я думал: «Ну вот. Наконец-то». Я не боялся. Мне было... почти спокойно. Как будто все вставало на свои места. Она меня не хотела с самого начала. И вот – она пришла закончить то, что не смогла сделать, когда я был в утробе. Ветер взвыл, бросая в нас новую порцию снега. Он даже не заметил. – Она замахнулась. Я увернулся. Инстинктивно – тело сработало быстрее разума. Я выпрыгнул в окно. Босиком, в пижаме, по снегу. Я бежал, не оглядываясь. Бежал, пока не упал. А когда вернулся утром – замерзший, грязный, – Леонардо уже ждал меня. Он сказал: «Ты уезжаешь. В академию. Сегодня. Я не хочу тебя больше видеть». И я уехал. Вот и все. Я смотрела на него. На снежинки, которые таяли в его волосах, на ветер, который трепал его пальто, на его глаза, в которых была та самая тьма, что и всегда, но теперь – с примесью чего-то еще. Чего-то похожего на облегчение. Как будто он наконец-то сказал это кому-то. Вслух. – Ты никогда не рассказывал этого никому, – сказала я. – Тебе рассказал. – Почему? – Потому что ты спросила. Потому что ты – единственная, кому я могу рассказать, – он снова провел пальцами по моей щеке, убирая мокрую от снега прядь. – Единственная, кто не смотрит на меня с жалостью. Единственная, кто видит не жертву, а.…просто меня. Каина. Не сына насильника, не брата Авеля, не ошибку природы. Просто человека. Я не ответила. Вместо этого я подалась вперед и прижалась губами к его губам. Поцелуй был коротким – почти невесомым. Но он сказал все, что я не могла сказать словами. Он ответил – так же легко, и его руки на моей талии сжались чуть сильнее. – Идем, – сказала я, отстраняясь. – Ты прав, я замерзла. – Я же говорил. – Заткнись. Он усмехнулся, и мы вошли в общежитие. Поднялись по лестнице. В комнате 217 было тепло и шумно. Гирлянды все еще горели, добавляя уюта. Вики сидела на своей кровати, скрестив ноги, с бокалом чего-то похожего на глинтвейн, и выглядела как королева, которая временно покинула трон, но не утратила величия. Рядом с ней, разумеется, сидел Люцифер – его рука покоилась на ее плече с видом абсолютного собственника, а на губах играла та самая наглая ухмылка, которая бесила всех, включая Вики. Одри полулежала на своей кровати, уткнувшись в телефон, и, судя по ее загадочной улыбке, переписывалась с Давидом. Я машинально отметила, что слухи о Люцифере и Вики уже расползлись по всей академии. История о том, как он вынес ее на плече через весь кампус, пока она колотила его по спине, обсуждалась везде – в столовой, в коридорах, в курилках. Я слышала, как две первокурсницы шептались: «Ты видела? Он просто закинул ее на плечо и понес! Она орала, а он даже не замедлился!» Я не была уверена, восхищаются они или ужасаются. Возможно, и то, и другое. Сама Вики делала вид, что ничего не было, но краснела каждый раз, когда Люцифер оказывался рядом. А Люцифер, в свою очередь, делал все, чтобы оказаться рядом как можно чаще. – О, наконец-то! – воскликнула Вики, увидев нас. – Мы думали, он украл тебя навсегда. Я уже собиралась отправлять поисковый отряд. – Я не крал, она моя, – ответил Каин, закрывая дверь. – Но я временно возвращаю. В целости. – В целости? – Люцифер приподнял бровь. – После встречи с тобой? Сомневаюсь. У тебя взгляд такой, будто ты сейчас кого-то убьешь. Хотя... – он сделал паузу, – это твой обычный взгляд. – Аллен, – сказал Каин, стягивая пальто. – У тебя лицо такое, будто ты только что сожрал что-то, что плохо лежало, и теперь пытаешься сделать вид, что это не ты. – Что-то, что плохо лежало? – Люцифер изобразил оскорбление. – Я похож на человека, который ест вещи, которые плохо лежат? – Ты похож на человека, который ест все, что движется медленнее него. – Это клевета. Я подам на тебя в суд. – Ты не адвокат. – Зато я трахаюсь с дочерью ректора. А у нее есть связи. – Люцифер! – Вики шлепнула его по плечу. Звук был звонким, и я услышала, как Одри фыркнула в подушку. – Еще одно слово, и ты вылетишь в окно. Я серьезно. У меня кончилось терпение. И, кстати, хватит уже обсуждать ту историю. О ней и так говорит вся академия. Мама спросила меня, правда ли это. Мне пришлось врать. Я ненавижу врать маме. – Ты ненавидишь врать маме? – удивилась я, проходя к своей кровати. – Ладно, я ненавижу, когда меня ловят на лжи. Это другое. – О, не волнуйся, – сказал Люцифер с самодовольной ухмылкой. – Тебя не поймали. Твоя мама просто сделала вид, что поверила. Она слишком умна, чтобы не догадаться. – Ты не помогаешь. – Я и не пытаюсь. Каин сел на край моей кровати, и я опустилась рядом с ним. Его плечо касалось моего. Я чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду. Одри, заметив нас, отложила телефон. – Как прогулка? – спросила она, и в ее голосе был тот самый профессиональный интерес, который появлялся каждый раз, когда она наблюдала за людьми. – Выглядите замерзшими. И немного... – она сделала паузу, подбирая слово, – взволнованными. – Мы встретили Авеля, – сказала я. Незачем было скрывать. В комнате тут же повисла тишина. Вики перестала сверлить Люцифера взглядом. Одри села прямее. Даже Люцифер перестал ухмыляться. – Авеля? – переспросила Вики. – Брата Каина? Того самого? – Того самого, – подтвердил Каин. – Он здесь. Практикант на кафедре теологии. Мы столкнулись у корпуса искусств. – Теология, – медленно произнес Люцифер. – Какая ирония. Учитывая, что ты скорее дьявол, чем святой. – Я дьявол? – Каин повернулся к нему. – Ты носишь имя Люцифера. У тебя татуировки по всему телу и глаза, которые светятся красным на солнце. И это я дьявол? – Я дьявол стильный. А ты – дьявол мрачный. Это разные категории. – Есть категории дьяволов? – Есть. Я их только что придумал. Ты должен чувствовать себя польщенным – ты попал в топ. – Мальчики, – Вики потерла виски. – Может, хватит? У нас тут, вообще-то, маньяк на свободе. И его брат, – она указала на Каина, – возможно, и есть этот маньяк. Мы не знаем, он или нет, но все указывает на него. Крестик. Видео. Глаза в лесу. И то, что он появился здесь ровно тогда, когда все началось. Слишком много совпадений. – Совпадений не бывает, – сказал Каин. – Ты говоришь как Лэйн, – заметил Люцифер. – Может, это Лэйн говорит как я. – Вы оба говорите как пара параноиков. – У нас есть причины для паранойи. Я сидела и слушала их перепалку, чувствуя странное спокойствие. Впервые за долгое время мы были все вместе – ну, почти все, Агата и Эзра все еще были в Чикаго, – и в этом было что-то правильное. Что-то, что давало надежду. Даже если эта надежда была ложной. Даже если за дверью нас ждал Авель со своими голубыми глазами и сладковатым запахом ладана. Я посмотрела на Каина. Он сидел рядом, и его плечо все еще касалось моего. Его волосы все еще были влажными от растаявшего снега. На его скуле все еще блестела капля воды – или это была слезинка от ветра? Я протянула руку и смахнула ее. Он повернулся ко мне. В его глазах была благодарность. И что-то еще. Что-то, что он никогда не говорил вслух.

***

Вечер наступил быстро. За окнами стемнело, снег все еще падал – теперь уже не порывами, а сплошной белой стеной, за которой ничего не было видно. Мы решили, что в такую погоду праздновать за столом – это слишком официально, слишком скучно. Поэтому расстелили на полу старое покрывало, набросали подушек, выставили еду и напитки прямо так, по-простому. Дресс-код – пижамы. По крайней мере, для девочек. Я знаю, что у Агаты и Вики парные пижамы. Но Агаты сейчас нет с нами, она в Чикаго, зато Вики, кажется, несмотря на всю свою напускную холодность, была в восторге от того, что у неё с лучшей подругой было что-то парное. Это было очевидно. Потому что она надела эту самую пижаму. Обычную кофту с длинными штанами. Красную. С чёрными по контуру сердечками. Вики Уокер, дочь ректора, самая холодная девушка академии и сердечки. Кто бы мог подумать. Одри надела свою новую пижаму. Сказала, что это всё ради меня и в честь Дня рождения. Врушка. Она бы и так стала её носить. Но сегодня, на нашу импровизированную пижамную вечеринку Райт надела её впервые. Чёрная кофта с длинными рукавами, надписью «Queen» и короной над ней. И такие же чёрные штаны. Мило. И очень даже в стиле Одри. Что касалось меня… Просто пижама. Просто серая. Просто однотонная. Невзрачная. Незаметная. Серая. Как я сама. Мне не нравились яркие цвета, и я уж точно не хотела, чтобы моя пижама была усыпана цветочками, сердечками или какими-нибудь принтами. Это всё не моё. – Нет, – сказал Люцифер, когда Вики предложила ему переодеться. – Категорически нет. – Почему? – Вики уперла руки в бока. – Это весело. Все будут в пижамах. Это традиция. – Я не хожу в пижамах. Я хожу в одежде. В нормальной одежде. В которой я выгляжу как человек, а не как плюшевый медведь. – У меня нет пижамы, – добавил Каин с другой стороны комнаты. – Я сплю без одежды. – Каин! – воскликнула Одри, но в ее голосе был смех. – Это лишняя информация! – Это правда. Я не собираюсь надевать пижаму только потому, что вы решили устроить детский сад. – Это не детский сад, это праздник! – возмутилась Вики. – Это детский сад, – хором сказали Каин и Люцифер, а затем переглянулись с выражением «мы только что согласились друг с другом, и это ужасно». – О боже, они объединились, – прошептала Одри. – Это конец света. – Я чувствую себя грязным, – признался Люцифер. – Соглашаться с Бэйлом – это противоестественно. – Согласен, – кивнул Каин. – Никогда больше. – Никогда. Зато Ноа пришел в пижаме. С обезьянками. Ярко-зеленой, с маленькими коричневыми обезьянками, которые держались за хвосты и улыбались. Он вошел, держа в руках ноутбук, и замер на пороге, увидев наши лица. – Что? – спросил он. – Это удобно. И тепло. И вообще, мне подарила бабушка, – Одри начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, и через минуту она уже лежала на полу, держась за живот, и не могла дышать. Ноа стоял над ней с каменным лицом. – Я уйду, – объявил он. – Я сейчас развернусь и уйду. И заберу свой ноутбук. И свои навыки взлома. И обезьянок. – Обезьянки! – простонала Одри сквозь смех. – Они держатся за хвосты! – Это семейные узы, – сказал Ноа. – Они поддерживают друг друга. Вам бы поучиться. – У обезьянок? – У обезьянок. Они хотя бы не смеются надо мной. Одри попыталась встать, но снова рухнула на пол, икая от смеха. Я сидела на подушке и наблюдала за этой сценой с легким, почти незаметным удовлетворением. Вот так и должно быть. Смех. Глупые споры. Пижамы с обезьянками. Это было... нормально. Почти. Наконец мы расселись в круг. Еда была разложена прямо на покрывале – бутерброды, фрукты, какие-то закуски, которые Вики стащила из столовой, и, конечно, напитки. Люцифер принес бутылку вина – «из личных запасов», как он выразился, – и теперь разливал его по пластиковым стаканчикам с видом сомелье, который обслуживает королевский прием. – Ты разливаешь вино в пластиковые стаканчики, – заметила Вики. – Это как-то... не очень аристократично. – Я адаптируюсь к обстановке, – ответил он. – Гибкость – признак интеллекта. – Гибкость – признак того, что тебе лень искать нормальные бокалы. – И это тоже. Мы начали есть. Разговоры текли сами собой – легкие, ни к чему не обязывающие, перескакивающие с темы на тему. – Помните, как Одри впервые зашла в нашу комнату? – спросила Вики, отпивая из своего стаканчика. – У нее был один чемодан и выражение лица «я сейчас всех тут проанализирую и поставлю диагноз». – Я и поставила, – подтвердила Одри. – У всех. Вики – нарциссическое расстройство с элементами перфекционизма. Агата – гиперактивность с осложнениями в виде неконтролируемого оптимизма. Лэйн – клиническая интроверсия с острым синдромом «не трогайте меня». – А ты? – спросил Люцифер. – Какой у тебя диагноз? – У меня нет диагноза, – ответила Одри с улыбкой. – Я идеальна. – Это тоже диагноз, – заметил Каин. – Да, мания величия, – кивнул Люцифер. – Классический случай. – Я не манией величия страдаю, я просто знаю себе цену. – И какая же? – Высокая. Очень высокая. Вам не по карману. – К счастью, у нас есть профессор Коллинз, у которого карман побольше, – пробормотала Вики, и Одри шлепнула ее подушкой. – А помните, как Лэйн впервые зашла? – продолжила Вики, уворачиваясь. – Она была похожа на призрак. Бледная, молчаливая, с огромными голубыми глазами. Я подумала: «Ну все, эта меня убьет во сне». – Я думала об этом, – сказала я. – Но решила, что это слишком хлопотно. – Спасибо, что пощадила. – Пожалуйста. – А потом появился Каин, – продолжила Одри. – И начал смотреть на Лэйн так, будто она единственный человек в комнате. – Я и сейчас так смотрю, – сказал Каин. Он сидел рядом со мной, и его рука лежала на моем колене под покрывалом – теплая, тяжелая, успокаивающая. – Мы заметили, – хором сказали Вики и Одри. – Это было очевидно с первого дня, – добавил Люцифер. – Ты даже не пытался скрывать. Действительно, зачем скрывать одержимость? – Люцифер поднял стаканчик. – Это же так романтично. – Ты говоришь об одержимости? – Каин приподнял бровь. – Ты вынес Вики на плече через весь кампус, потому что она поцеловала другого. – Это была не одержимость. Это была справедливость. – Справедливость? Ты сломал парню нос. – Он целовал мою женщину. Это было мягкое наказание. Вики закрыла лицо руками. – Я не хочу это обсуждать. Давайте сменим тему. Фильм. Давайте включим фильм. – Какой? – спросил Ноа, который все это время тихо сидел в углу и что-то жевал. – «Один дома». Это традиция. Мы смотрели его каждый год в детстве. – Тебе двадцать лет, – заметил Люцифер. – Твое детство только что закончилось. – Неважно. Это классика. Вики включила ноутбук, и мы устроились на подушках. Я сидела, привалившись к Каину, и смотрела на экран, где маленький мальчик защищал дом от грабителей. Его рука гладила мое плечо – медленно, ритмично. Я чувствовала его дыхание – ровное, спокойное. За окнами выл ветер. Снег все падал. Где-то через час Ноа встал. – Я сейчас, – сказал он. – Схожу к себе в общежитие кое за чем. И вернусь. – Что тебе нужно? – спросила Вики. – У нас есть все. – Мой внешний жесткий диск. Там данные, которые могут пригодиться. – Какие данные? – По Манекенщику. Я нашел кое-что в архивах академии. Старые записи. Хочу показать. – Тогда иди, – сказала Вики. – И быстро возвращайся. Фильм еще не закончился. Ноа кивнул и вышел. Прошло двадцать минут. Его не было. Фильм продолжался. Кевин ставил ловушки. Я не смотрела на экран. Я смотрела на дверь. Прошло полчаса. Ноа не возвращался. Вики начала нервничать. – Где он? – спросила она, поглядывая на дверь. – Его общежитие в двух минутах ходьбы. Ноа никогда не застревает. У него все разложено по папкам. По алфавиту. По цветам. По размеру. Я видела его комнату. Это... впечатляет. Прошло сорок минут. Фильм закончился. Ноа не вернулся. – Ладно, – Вики встала. – Каин, Люцифер, сходите за ним. Притащите его задницу обратно. Скажите, что мы волнуемся. – Почему мы? – спросил Люцифер. – Потому что вы мужчины. Потому что вы сильные. Потому что, если там маньяк, вы хотя бы сможете дать ему отпор. – Логично, – признал Каин и поднялся. – Идем, Аллен. Покажешь, на что ты способен, кроме как ломать носы. – Я способен на многое. Ты удивишься. – Не удивлюсь. Ты предсказуем. – Это я-то предсказуем? – Они вышли, продолжая препираться, и дверь за ними закрылась. Прошло еще двадцать минут. Тишина. – Где они? – спросила Одри, и в ее голосе была тревога. – Втроем. В мужском общежитии. Что может занять столько времени? – Может, Ноа нашел что-то важное, – предположила Вики. – Может, они обсуждают. – Может, – сказала я, но в моем голосе не было уверенности. Прошло сорок минут. Час. Их не было. Всех троих. Ни Ноа, ни Каина, ни Люцифера. – Мне это не нравится, – сказала Вики, и я видела, как она пытается сохранять спокойствие, но пальцы уже сжимают край покрывала. – Они должны были вернуться через десять минут. Даже если бы они нашли что-то важное, они бы прислали сообщение. – Может, телефоны разрядились? – предположила Одри, но в ее голосе не было уверенности. – У всех троих? Одновременно? Я встала. – Идем. – Куда? – В мужское общежитие. Найдем их. – Там комендантский час, – заметила Одри. – Мне плевать. Мы накинули куртки прямо поверх пижам – Вики в своей красной шелковой, Одри в чёрной фланелевой, я в старой серой, – и вышли в коридор. В общежитии было тихо. Слишком тихо. Мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Ветер ударил в лицо – сильный, ледяной, пробирающий до костей. Снег слепил глаза. Я шла первой, прокладывая путь через сугробы. Вики и Одри держались позади, стараясь не отставать. Мы шли быстро, почти бежали, но снег был глубоким, и каждый шаг давался с трудом. Мужское общежитие было темным. Ни одного освещенного окна. Дверь – приоткрыта. Я толкнула ее и вошла. Внутри – тишина. Пахло холодом и чем-то еще. Чем-то, что мне не понравилось. – Ноа? – позвала Вики. – Каин? Люцифер? Тишина. Мы поднялись по лестнице. Комната Ноа была открыта. Внутри – никого. Ноутбук лежал на столе, все еще включенный. Рядом валялся внешний жесткий диск – тот самый, за которым он пошел. – Он был здесь, – сказала Одри. – Диск здесь. Значит, он его нашел. Но где он сам? И где Каин и Люцифер? Я смотрела на диск. На ноутбук. На открытую дверь. – На улицу, – сказала я. – Быстро. Они не здесь. Они где-то снаружи. Мы снова выбежали на улицу. Снег слепил глаза, ветер выл, и я слышала только собственное дыхание и стук сердца в ушах. А потом – крик. Он донесся из леса. Громкий, отчаянный, полный ужаса. Ноа...? Мы замерли. Переглянулись. И побежали на звук.

POV Одри

Новый год. День рождения Лэйн. Пижамы. «Один дома». Вино в пластиковых стаканчиках. Все шло так хорошо. Так чертовски, подозрительно хорошо. Я должна была догадаться. Я, будущий психиатр, специалист по поведенческому анализу, не заметила очевидного: в этой академии ни одно событие не проходит без того, чтобы кто-то не попытался нас убить, похитить или как минимум травмировать. И вот теперь я бежала. В пижаме. В куртке, накинутой поверх. В ботинках, которые я даже не зашнуровала. Через лес. В снегу. В полночь. Потому что Новый год, мать его, не мог начаться как у нормальных людей. Где-то позади остался крик Ноа. Где-то впереди – темнота, деревья и снег, который слепил глаза и забивался в ботинки. Я бежала, чувствуя, как адреналин пульсирует в венах, как страх сжимает горло, но на лице – маска спокойствия. Профессиональная привычка. Если ты выглядишь спокойной, может быть, ты действительно успокоишься. Может быть. Когда-нибудь. Не сегодня. Мы выбежали на поляну и замерли. Ноа был привязан к дереву. Кляп во рту. Глаза расширены от ужаса. Живой. По крайней мере, живой. – Вот же... блядь, – выдохнула Вики. В ее голосе было больше злости, чем страха. Типичная Уокер. Злиться на маньяка за то, что он испортил праздник, вместо того чтобы бояться за свою жизнь. Рядом с Ноа стоял он. Манекенщик. Высокий. Широкоплечий. В темной одежде. И в маске. Это была не просто маска – это была маска крика. Знаменитая картина Мунка, только объемная, жуткая, с разинутым в беззвучном вопле ртом и пустыми глазницами. Она закрывала все лицо полностью, и когда он заговорил, стало ясно, что под маской что-то еще – какой-то исказитель голоса, превращающий слова в механический, потусторонний скрежет. – С новым годом, мои девочки, – произнес он. Голос был не человеческим. Это был голос, который мог принадлежать кому угодно. И никому. – Иди нахрен, ублюдок, – процедила Вики, делая шаг вперед. Лэйн дернула ее за руку, заставляя остановиться. – Тихо, – прошептала она. – Не провоцируй его. У него Ноа. – Я тоже рад вас видеть, – продолжил Манекенщик, игнорируя Вики. – Сегодня я подготовил вам новогоднюю игру. Честно говоря, какое-то оригинальное название я не успел придумать, но это что-то вроде догонялок. – Мы не будем ни во что с тобой играть, мать твою, – сказала Вики, но Лэйн снова дернула ее за руку. – Боюсь, что у вас нет выбора, – сказал он. – Я так давно хотел познакомиться с вами поближе. Признаться, вы умеете дать жару. Мне приходится быть более осторожным. Вы доставили мне немало хлопот, девочки, – он склонил голову набок – жуткий жест в этой маске. – Ах да, давайте вернемся к теме игры. Мы с вами поиграем в догонялки. Правила простые: я вас ловлю. Если я никого из вас не поймаю, то отпускаю вашего друга, – он кивнул в сторону Ноа. – Если поймаю кого-то из вас... что ж, вам придется попрощаться с его жизнью. Я закусила губу. Сильно. До крови. Металлический привкус наполнил рот, и это помогло – боль заземлила, выдернула из паники, которая уже начинала затягивать. Я не могла позволить себе паниковать. Я – будущий психиатр. Я анализирую. Я наблюдаю. Я не поддаюсь. Даже когда маньяк в маске крика предлагает мне поиграть в догонялки с жизнью моего друга на кону. Даже тогда. – И да, – добавил он, – я завяжу вам глаза. Чтобы было интереснее. Увижу, что кто-то снял повязку – и вы проиграли. – Ты идиот? – вырвалось у Вики. – Ты серьезно предлагаешь нам бегать по лесу с завязанными глазами? Манекенщик издал звук, который, судя по всему, должен был быть смехом. Исказитель голоса превратил его в металлический скрежет. – Я не говорил, что это будет простая игра. Разве я похож на человека, который любит простые игры? Он отошел куда-то в сторону – видимо, за повязками. Я переглянулась с девочками. Вики была бледной, но в ее глазах горела ярость. Лэйн – спокойной, как всегда, но я видела, как она сжимает кулаки. – Главное – просто держаться вместе и бежать, – прошептала Лэйн, наклоняясь к нам. – Он не говорил, что нельзя подглядывать через повязки. Приоткроем хотя бы один глаз, пока он не видит, и побежим. Мы не можем позволить ему поймать нас. – Согласна, – кивнула Вики. – Держимся за руки. Не отпускаем друг друга. Бежим в сторону академии. Манекенщик вернулся. В руках у него были три темные полоски ткани. Он подошел к Вики первой. – Не дергайся, – сказал он. – Будет больнее. – Пошел ты, – ответила она, но не дернулась. Он завязал ей глаза. Потом Лэйн. Потом подошел ко мне. Его пальцы – в перчатках, холодные даже через ткань – коснулись моего лица. Он провел повязкой по моим глазам, затягивая узел на затылке. И прежде, чем отойти, провел пальцем по моей нижней губе. Медленно. Почти нежно. Я подавила дрожь. Он сумасшедший. Абсолютно, клинически сумасшедший. И он хотел, чтобы я это знала. – Даю вам фору в тридцать секунд, – произнес его механический голос где-то позади. – Бегите. Мы побежали. Схватились за руки – я держала Лэйн, Лэйн держала Вики, – и рванули вперед, спотыкаясь о корни и проваливаясь в снег. Я тут же приоткрыла один глаз – совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы видеть землю под ногами. Снег, корни, ветки. Не идеально, но достаточно, чтобы не упасть. – Налево! – скомандовала Вики, которая тоже, судя по всему, подглядывала. – Там гуще деревья, можно спрятаться! Мы свернули. Ветки хлестали по лицу, снег забивался в ботинки, повязка натирала кожу. Но мы бежали. Потому что за нами был маньяк. Потому что у него был Ноа. Потому что если мы проиграем, Ноа умрет. А если победим – кто знает. Может, он сдержит слово. Может, нет. С маньяками никогда нельзя быть уверенной. Мы добежали до густого ельника и остановились, тяжело дыша. Лэйн тут же стянула повязку на лоб. – Тридцать секунд прошли, – сказала она. – Он нас не видит пока. Нужно написать Каину. И Люциферу, – она уже доставала телефон. – Одри, номер Давида? – Сейчас, – я продиктовала номер, все еще пытаясь отдышаться. – Скажи ему: «Мы в лесу, Манекенщик, нужна помощь, срочно, возьми с собой все, что может быть оружием, включая твой сарказм». – Не уверена, что сарказм поможет против топора, – заметила Лэйн, но набрала сообщение. – Сарказм Давида – это оружие массового поражения, – возразила я. – Он может заговорить маньяка до смерти. У него есть опыт. – Тише, – Вики прижала палец к губам. – Я слышу шаги. Мы замерли. Тишина. Только ветер и снег. А потом – хруст. Где-то слева. Ближе, чем хотелось бы. И мы снова побежали.

POV Манекенщик

Тридцать секунд. Я дал им тридцать секунд форы. Этого было достаточно, чтобы они скрылись из виду, но недостаточно, чтобы они успели убежать далеко. Я не хотел, чтобы они убежали далеко. Я хотел, чтобы они боялись. Чтобы их сердца колотились где-то в горле. Чтобы адреналин затуманивал разум. Страх делает людей неосторожными. А неосторожных легче поймать. Я стоял и считал. Раз. Два. Три. Снег падал на мои плечи, на маску, на перчатки. Ветер выл между деревьями, заглушая их шаги – впрочем, они все равно были слишком громкими. Треск веток, хруст снега, сбитое дыхание. Они бежали, держась за руки, как маленькие дети, которые заблудились в лесу. Это было почти трогательно. Почти. Но больше чертовски глупо. Потому что их «дружба» и неумение оставить друг друга когда-нибудь и убьёт их. Нет. Я убью их. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Я мог бы догнать их за минуту. Мог бы схватить любую из них – у них завязаны глаза, они спотыкаются, они напуганы. Но в этом не было бы никакого удовольствия. Охота – это не про скорость. Охота – это про удовольствие. Моё удовольствие. Про ожидание. Про момент, когда жертва понимает, что она в ловушке. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Я знал этот лес лучше, чем они. Я знал каждое дерево, каждый овраг, каждый ручей. Я провел здесь достаточно времени за последние месяцы – и за последние десять лет. Этот лес был моим домом в гораздо большей степени, чем любое здание. Здесь я король. Я власть. Я и есть этот лес, а лес – это я. Мы единое целое. Уже долгих десять лет. Тридцать. Я двинулся вперед. Медленно. Спокойно. Как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Следы на снегу вели влево – к густому ельнику. Умно. Они хотели спрятаться. Но снег предавал их: глубокие борозды от ботинок, сломанные ветки, капли крови на белом – кто-то порезался. Я наклонился, провел пальцем по красному пятну. Еще теплое. Они были близко. – Девочки, – позвал я, и исказитель превратил мой голос в металлический скрежет. – Вы прячетесь? Это не по правилам. В догонялках нужно бегать. Прятки – это совсем другая игра. Мы поиграем в нее в следующий раз. Тишина. Только ветер. Я сделал еще несколько шагов. Ельник был густым, ветки сплетались над головой, создавая что-то вроде тоннеля. Здесь было темнее, чем на открытом пространстве, и снег падал не так сильно. Я услышал дыхание. Прерывистое, испуганное. Они были где-то слева. Я двинулся туда, но не напрямую. Вместо этого я обошел их – широким кругом, бесшумно ступая по снегу. Пусть думают, что я потерял след. Пусть на секунду почувствуют облегчение. А потом... Я вышел к ним с другой стороны. Три фигуры, прижавшиеся к стволу огромной ели. Их повязки были сдвинуты – на лоб, на один глаз. Они нарушили правила. Как предсказуемо. Как по-человечески. – Я же сказал – не снимать повязки, – произнес я, и они вздрогнули. Одна из них – Уокер – вскрикнула. Другая – Миллер – тут же зажала ей рот ладонью. Третья – Райт – смотрела на меня. Даже в темноте, даже сквозь страх, она смотрела. В ее глазах был вызов. Всегда был вызов. Я сделал шаг вперед. Они побежали. На этот раз я не дал им форы. Я бежал за ними – не слишком быстро, но достаточно, чтобы они слышали мои шаги. Мои ноги стучали по снегу, ветки хрустели под моим весом, и я знал, что этот звук разносится по всему лесу. Пусть слышат. Пусть знают, что я рядом. Что я не отстаю. – Быстрее! – крикнула Уокер. – Он сзади! Они свернули вправо – туда, где деревья редели и начинался спуск к озеру. Ошибка. Там меньше укрытий. Там снег глубже. Там я мог видеть их как на ладони. Я замедлился. Пусть думают, что отрываются. Пусть надеются. Надежда делает поражение более... вкусным. Они выбежали на берег. Озеро было замерзшим, покрытым снегом, и в лунном свете оно казалось бесконечной белой пустыней. На секунду они остановились, пытаясь сориентироваться. Этого было достаточно. Я сократил расстояние. – Сюда! – Миллер потянула их к зарослям кустарника у самого берега. Они нырнули туда, пригибаясь, пытаясь скрыться. Я подошел ближе. Медленно. Я слышал их дыхание – тяжелое, сбитое. Слышал, как Уокер шепчет: «Он здесь, он прямо здесь». Слышал, как Миллер отвечает: «Тихо. Не двигайся». Я остановился в паре метров от кустов. Они не видели меня. Но я видел их – три темных силуэта, прижавшихся друг к другу. Мои девочки. Мои маленькие детективы. Они были храбрыми. Они были умными. Они доставили мне немало хлопот за эти месяцы. И за это я почти уважал их. Почти. – Вы хорошо бегаете, – сказал я. – Особенно для людей с завязанными глазами. Но мы оба знаем, что вы подглядывали. Это нечестно. Они не ответили. Я сделал еще шаг. – Знаете, что мне нравится в этой игре? – продолжил я. – Она показывает, кто вы на самом деле. В обычной жизни вы носите маски. Строите из себя сильных. Умных. Несломленных. А здесь, в лесу, в темноте, когда за вами гонится монстр... здесь вы настоящие. Здесь вы – просто напуганные дети. Я резко раздвинул ветки кустарника. Они закричали. Это был хаос. Уокер рванулась в одну сторону, Миллер – в другую, а Райт... Райт споткнулась. Ее нога застряла в корнях, и она упала лицом в снег. Я видел, как она пытается подняться, как ее пальцы скребут по льду, как ее дыхание вырывается облаками пара. Она была в панике. Настоящей, животной панике, которую невозможно контролировать. – Вики! Лэйн! – крикнула она, но подруги уже исчезли между деревьями. Я подошел к ней. Не спеша. Она перевернулась на спину, пытаясь отползти, но я уже стоял над ней. Моя тень накрыла ее. Она смотрела на меня сквозь сбившуюся повязку, и в ее глазах было все: страх, ненависть, отчаяние. И вызов. Все еще вызов. Даже сейчас. – Одри, – произнес я, и исказитель превратил ее имя в нечто неузнаваемое. Она поёжилась. Девочка не была готова ко встрече со мной. С монстром. С своим личным тираном. И пусть где-то в стенах академии она была храброй, неуязвимой малышкой, отвечающей на мои сообщения угрозами, но сейчас, находясь напротив, вся её смелость превратилась в пыль. Трусливая, загнанная в угол лгунья. – Моя маленькая, хорошенькая Одри. Моя малышка. Я наклонился и рывком поднял ее на ноги. Она не кричала. Не пыталась вырваться. Просто смотрела на меня. Я прижал ее спиной к стволу дерева – старой сосны с шершавой корой, – и она вздрогнула от холода. Медленно, почти нежно, я стянул повязку с ее глаз. Она зажмурилась – от света луны, от снега, от меня. Ее ресницы дрожали. Слезы уже начали скапливаться в уголках глаз, хотя она, кажется, еще не осознавала этого. – Открой глаза, – сказал я. – Я хочу видеть их. Она открыла. И я увидел. Большие, выразительные, серого цвета. В них был ужас. Много ужаса. Но не только. Там был гнев. И любопытство – вечное, неистребимое любопытство, которое заставляло ее анализировать даже в такой момент. Она пыталась понять меня. Даже сейчас. Даже прижатая к дереву. Даже в моей власти. Она была шедевром. – Ты знаешь, как долго я этого ждал? – спросил я. – Эти сообщения... они были лишь прелюдией. Я хотел видеть тебя. Близко. Так близко, чтобы чувствовать запах. Я провел пальцем по ее щеке. Кожа была холодной от снега и ветра, но под этим холодом – живое тепло. Мои глаза разбегались. Я любовался ею и не мог оторваться. Глаза, в которых читался дикий ужас. Губы, чуть приоткрытые, манящие. Шея, которую так и манило исследовать губами. Её фигура, тонкая талия. Она была королевой. И знала это. Одри вздрогнула, но не отвернулась. Умная девочка. Она знала, что это бесполезно. – Чего ты хочешь? – ее голос дрожал, но она все еще пыталась говорить ровно. Моя малышка могла сколько угодно храбриться, смотреть на меня с вызовом и бесстрашием. Но я знал. Я точно знал, что она напугана до потери сознания. Ещё чуть-чуть и оно покинет её. Но даже в такой момент Одри не перестанет быть великолепной. Моей богиней. Моей королевой. Просто моей. – Чего я хочу? – я засмеялся – механический, жуткий смех исказителя. Держу пари, маленькая любительница детективов пыталась разгадать, кому принадлежит голос, который она слышит. И когда-нибудь она узнает. Но не сейчас. Ещё не время. Она не готова. Не готова меня принять. А я хочу, чтобы она принимала меня всего. Во всех возможных смыслах. – Я хочу многого. Но сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы ты побыла здесь. Со мной. Недолго. Обещаю, это не будет больно. Пока что. Я заправил прядь ее волос – мокрую от снега – за ухо. Она дернулась, но моя вторая рука держала ее за плечо, прижимая к дереву. Я наклонился ближе и вдохнул ее запах. Цветы. Что-то цветочное, нежное, с примесью страха. Запах страха – его ни с чем не спутаешь. Он острый, химический, и он проникает в легкие лучше любых духов. Мои губы коснулись ее щеки. Легко. Почти невесомо. Я почувствовал вкус соли – слезы уже текли по ее лицу, хотя она все еще не издала ни звука. Я поцеловал ее скулу. Затем – уголок губ. Затем – шею, туда, где бился пульс. Быстрый, загнанный, как у птицы в клетке. Ее кожа была теплой и нежной. Она дрожала. Вся дрожала. И эта дрожь была самой прекрасной музыкой, которую я когда-либо слышал. Я не сдержался. Буквально вжал её своим телом в проклятое дерево. Она была такой маленькой, такой уязвимой. Меня влекло к ней. Я чувствовал возбуждение, и Одри, вероятно, тоже почувствовала его. В голове не осталось ни одной здравой мысли. Я хотел её. И я хотел не только её страх. Её подчинение. Её сладкое тело и нежную кожу. Я хотел трахать её прямо у этого дерева до потери разума. Боже, как вкусно она пахла. На инстинктах бёдра подались вперёд, прижимаясь к её бедрам. Одри пыталась вжаться в ствол, быть дальше от меня. Но я не позволил. Я заставил мою малышку чувствовать, как моё возбуждение становится всё больше, примыкая к её бедрам. Я мечтал оказаться в ней. Я сходил с ума о мысли об этом. – Пожалуйста, – прошептала она. – Пожалуйста, не надо. Я отстранился и посмотрел на нее. По ее лицу ручьем текли слезы – беззвучные, отчаянные. Она не рыдала. Не кричала. Просто смотрела на меня, и слезы текли, оставляя дорожки на раскрасневшихся от холода щеках. Что-то кольнуло внутри меня. Что-то странное. Что-то, чему я не мог дать названия. Это не было жалостью – я давно перестал чувствовать жалость. Это было... узнавание. Как будто я смотрел в зеркало и видел там не ее, а себя. Себя, сломанного, напуганного, одинокого. Себя, который когда-то тоже плакал, прижатый к стене, и просил не делать больно. Это чувство мне не понравилось. – Считай, что сегодня я добр к тебе, Одри, – сказал я. Мой голос – даже сквозь исказитель – прозвучал тише. – Но рано или поздно именно ты станешь моей. Не как жертва. Как нечто большее. Ты еще не понимаешь этого. Но поймешь. Где-то вдалеке раздались голоса. Мужские. Громкие. Они звали по именам. Люцифер. И Каин. Они шли через лес, продираясь сквозь сугробы, и их голоса разносились эхом между деревьями. Я посмотрел в ту сторону. Затем снова на нее. Она все еще дрожала, но в ее глазах – сквозь слезы – мелькнула надежда. – Похоже, мне пора, – сказал я. – Игра окончена, Одри. Но не наша с тобой личная. Я отпустил ее плечо. Она не убежала – просто стояла, прижавшись к дереву, и смотрела на меня. Я поправил маску, развернулся и исчез между деревьями. Быстро. Бесшумно. Как и полагается тому, кто знает этот лес лучше, чем кто-либо.

POV Одри

Он исчез. Просто растворился между деревьями, как будто его и не было. Только следы на снегу – глубокие, четкие – говорили о том, что он здесь стоял. Что касался моего лица. Что целовал мою шею. Что хотел меня. Желал прямо здесь. Смотрел на меня сквозь эту жуткую маску и обещал, что я стану его. Я осела на снег. Ноги просто подкосились – раз, и я уже сижу в сугробе, чувствуя, как холод пробирается сквозь мокрую ткань пижамных штанов, как снег забивается в рукава куртки, как ветер хлещет по лицу. А слезы все текли. Я не могла остановить их. Не могла перестать дрожать. Не могла перестать шептать. – Отче наш, сущий на небесах... да святится имя Твое... Я не молилась с детства. С тех самых пор, как сбежала из дома отца. С тех самых пор, как поклялась, что никогда не вернусь в ту жизнь, где меня запирали в чулане и заставляли молиться часами. Я ненавидела молитвы. Ненавидела религию. Ненавидела все, что с этим связано. Но сейчас – сейчас мой рот сам открывался и шептал слова, которые я думала, что забыла. – ...да приидет Царствие Твое... да будет воля Твоя... Зубы стучали. Пальцы онемели. Я чувствовала, как холод поднимается от ног к животу, к груди, к горлу. Штаны были мокрыми насквозь. Куртка – тоже. Я дрожала так сильно, что слова прерывались, и мне приходилось начинать заново. Но я продолжала. Потому что это было единственное, что удерживало меня здесь. В реальности. В сознании. Не там – в том чулане, в том доме, где пахло ладаном и страхом. – ...хлеб наш насущный дай нам на сей день... и прости нам долги наши... – Одри! Голос. Знакомый. Родной. Я подняла голову и увидела его. Давид бежал ко мне через снег – без шапки, без перчаток, в расстегнутой куртке, которую он явно накинул второпях. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были взъерошены, мокрые от снега, и несколько прядей прилипли ко лбу. Он выглядел как человек, который только что узнал, что мир рушится, и бросился спасать то, что осталось. Он выглядел прекрасно. – Одри! Господи, ты цела? Что случилось? Где остальные? Ты ранена? Что он с тобой сделал? – Он опустился передо мной на колени, прямо в снег, и его руки легли на мое лицо. Теплые. Такие теплые по сравнению с моей ледяной кожей. – Ты вся дрожишь. Ты синяя. Ты... – Я в порядке, – выдавила я. – Относительно. Для человека, которого только что чуть не... – я не договорила. Вместо этого обняла за шею и прижалась к нему. Он тут же обхватил меня, поднимая на руки – легко, как будто я ничего не весила. Мои мокрые штаны прижались к его куртке, но ему было плевать. – Где остальные? – спросил он, оглядываясь по сторонам. Его голос был напряженным, но рука, которая гладила мою спину, оставалась нежной. – Я слышала Каина и Люцифера, – прошептала я, уткнувшись в его плечо. – Они ищут девочек. Давай найдем их. Пожалуйста. – Конечно. Конечно, найдем. Он пошел через лес, все еще держа меня на руках. Я чувствовала, как его сердце колотится – быстро, сильно, – и этот ритм успокаивал меня лучше любых молитв. – Лэйн! Вики! – крикнул он. – Каин! Люцифер! – Мы здесь! – раздался голос Каина откуда-то слева. – У озера! Давид пошел на звук. Через несколько минут мы вышли на ту самую поляну, где все началось. Ноа все еще был привязан к дереву, но теперь Люцифер развязывал веревки, бормоча проклятия сквозь зубы. Лэйн сидела на пне, вытянув ногу, и Каин стоял перед ней на коленях, осматривая ее лодыжку. Его лицо было мрачнее тучи, и я слышала, как он что-то говорит ей – низким, напряженным голосом. На снегу было много крови. Слишком много. Ярко-красные пятна на белом – контраст, от которого меня затошнило. – Что случилось? – спросила я. – Когда тебя схватили, мы хотели побежать обратно, – сказала Лэйн. Она подняла голову. Лицо было, как всегда, спокойным, но я видела – она бледнее обычного. – Но я споткнулась. Упала на острый корень. Порезалась. – Порезалась? – переспросила я. – Это выглядит серьезнее, чем просто «порезалась». Лэйн, тут крови как в фильме ужасов. – Я знаю. Но это правда царапина. Просто глубокая. – Ты больше никуда не ходишь одна, – сказал Каин. Он поднял голову и посмотрел на нее с выражением, которое я про себя назвала «я-тебя-люблю-но-если-ты-еще-раз-так-сделаешь-я-тебя-привяжу-к-себе-навсегда». – Вообще. Ни в туалет. Ни в столовую. Ни в библиотеку. Никуда. Только со мной. Или с кем-то, кому я доверяю. А я доверяю только себе. – Я не хожу в туалет с сопровождением, – возразила Лэйн. – Это нелепо. – Это безопасно. И мне плевать, что ты думаешь. Ты истекаешь кровью на снегу. Если бы мы пришли на пять минут позже... – Но вы пришли. Вики подошла ко мне. Она была без повязки – видимо, сорвала ее, как только скрылась из виду. Ее щеки раскраснелись от холода, а в глазах была та самая смесь ярости и страха, которую я, наверное, видела и в своих собственных. – Ты в порядке? – спросила она. – Что он тебе сказал? – Он сумасшедший, – ответила я. – Клинически. Полностью. Абсолютно. – Это мы и так знали. Что конкретно? Я покачала головой. Не сейчас. Не здесь. Не при всех. Люцифер наконец развязал последний узел и выдернул тряпку изо рта Ноа. Ноа сплюнул – долго, с чувством, – и посмотрел на нас. – Это самый веселый Новый год в моей жизни, – сказал он. Его голос был хриплым, но в нем уже проступали нотки того самого Ноа, который мог шутить даже перед лицом смерти. – Меня похитили. Привязали к дереву. Засунули кляп в рот. И заставили слушать, как маньяк объясняет правила игры. У меня теперь новый критерий веселья. Все, что не включает похищение, – это скучно. – Когда я увидела тебя в этой пижаме, привязанным к дереву, с колпаком Деда Мороза на башке, я чуть не рассмеялась, – сказала Вики, и в ее голосе была та самая интонация, которая появлялась, когда она пыталась разрядить обстановку. – Это не колпак Деда Мороза! – возмутился Ноа. – Это моя шапка! Ее мне бабушка связала! Это шапка с помпоном! Помпон – это не колпак! – Помпон – это колпак, просто пушистый. – Я сейчас обратно привяжусь к дереву, – пробормотал Ноа. – Там было спокойнее. Каин тем временем закончил перевязывать ногу Лэйн – оторвал полосу ткани от своей футболки, туго затянул вокруг раны. Затем встал, повернулся к ней спиной и присел на корточки. – Залезай, – сказал он. – Я могу идти сама. – Залезай. – Каин... – Лэйн. – Он обернулся через плечо и посмотрел на нее. – Просто залезай. Пожалуйста. Она колебалась секунду. Потом вздохнула, обхватила его шею руками, и он поднялся, легко удерживая ее на спине. Порой они были до тошноты милыми. В самом лучшем смысле. Через полчаса мы добрались до общежития. Все. Живые. Относительно целые. Когда мы вошли в комнату 217, я наконец-то смогла оглядеть всех при свете. Вики была синей от холода – ее губы буквально посинели. Лэйн – еще бледнее обычного, если это вообще возможно. Я подозревала, что выгляжу не лучше. Люцифер, Каин и Давид тоже промокли и замерзли, но их согревала ярость. Буквально – я чувствовала, как от них исходит жар злости. – Вам троим нужно переодеться, – сказал Давид. Его голос был спокойным, но я знала этот тон. Так он говорил в суде, когда контролировал каждую секунду процесса. – Принять душ. Согреться. Сейчас же. – Я в порядке, – сказала я. – Ты синяя. – Это модный оттенок. – Одри. – Ладно. Может, я немного замерзла. Люцифер стоял, прислонившись к стене, и его пальцы сжимались в кулаки. – Так не может продолжаться, – сказал он. Его голос был глухим, но в нем звенела ярость. – Мы не можем больше играть в эти игры. Нужно просто валить из этой академии. Взять всех – Вики, Лэйн, Одри, Агату, Ноа, – и уехать. Пока кого-то из нас, блядь, не убили. – Ты правда думаешь, что это поможет? – спросила Вики. – Уехать? – Не знаю. Но это лучше, чем сидеть и ждать, пока он придет снова. Пока он кого-нибудь поймает. Пока он... – Люцифер не договорил. Вместо этого он протянул руку и заправил прядь волос Вики за ухо. Она была все еще мокрой от снега, и его пальцы задержались на ее виске. – Ты замерзла, – сказал он. Уже тише. Уже только ей. – Я в порядке. Я отвернулась. Давид сидел рядом со мной на кровати, и его рука обнимала меня за плечи. Я все еще дрожала, хотя в комнате было тепло. Он наклонился к моему уху и прошептал: – Расскажи хотя бы мне. Что там случилось? Что он тебе сказал? Я посмотрела на него. На его серо-зеленые глаза, полные тревоги. На его губы, сжатые в тонкую линию. На его руку, которая гладила мое плечо – успокаивающе, защищающе. – Он сказал, что я стану его, – прошептала я. – Не как жертва. Как нечто большее. Он сказал, что игра окончена, но не наша с ним личная. И он... он трогал меня. Целовал. В лицо. В шею. Давид замер. Его пальцы на моем плече перестали двигаться. – Он прикасался к тебе? Он целовал тебя? – я видела, как его челюсть сжалась. Как в глазах загорелся тот самый огонь, который я видела всего пару раз – когда он говорил о Манекенщике, когда он обещал помочь нам найти его. Но сейчас этот огонь был ярче. Горячее. Опаснее. – Я убью его, – сказал он. Очень тихо. Очень спокойно. – Я найду его и убью. Своими руками. Медленно. – Ты адвокат. Ты не убиваешь людей. Это незаконно. – Я знаю законы. Я знаю, как их обойти, – я не ответила. Просто прижалась к нему крепче. Его руки обняли меня, и я закрыла глаза, чувствуя, как его тепло проникает сквозь мокрую одежду, сквозь холод, сквозь страх. – Новый год через десять минут, – вдруг сказала Лэйн. Ее голос был все таким же ровным, как будто она не провела последний час в лесу, убегая от маньяка. – Отлично, – сказала Вики. – Желаю, чтобы все это дерьмо закончилось. И да, Лэйн, с днем рождения. Мы с Одри наспех искали тебе подарок, поэтому не обижайся. Мы с Вики переглянулись. Она кивнула. Мы встали, подошли к шкафу и достали коробку. Она была завернута в простую коричневую бумагу – у нас не было времени на красивую упаковку, – но содержимое было выбрано с душой. – Мы не знали, что тебе подарить, – сказала я. – Ты не носишь украшения, не любишь сладкое, не читаешь художественную литературу. Ты – самый сложный человек для подарков в истории человечества. – Но мы нашли, – добавила Вики. – Надеюсь, тебе понравится. Лэйн взяла коробку. Ее пальцы чуть дрожали – от холода или от неожиданности, я не знала. Она развернула бумагу и открыла крышку. Внутри лежал старый, в кожаном переплете, блокнот для записей – точно такой, какой она носила с собой повсюду, только лучше. И рядом с ним – серебряная ручка с гравировкой: «Л.М. – расшифруй это». – Это... – Лэйн запнулась. – Твой старый блокнот уже разваливается, – пояснила Вики. – Мы подумали, что тебе нужен новый. Чтобы записывать шифры. Или подозреваемых. Или просто мысли. – «Расшифруй это», –Лэйн подняла ручку, провела пальцами по гравировке. – Это вы специально? – Конечно, – сказала я. – Ты криптограф. Мы не могли просто подарить тебе ручку. Она должна быть с загадкой. Лэйн посмотрела на нас. На меня. На Вики. На мгновение ее лицо – всегда такое спокойное, такое непроницаемое – дрогнуло. – Спасибо, – сказала она. – Это... это правда хороший подарок. – Мы знаем, – сказала я. – Мы вообще хорошие. Просто скрываем это за сарказмом. Где-то вдалеке – в других комнатах, в других общежитиях – начали отсчет. Десять. Девять. Восемь. Новый год наступал, несмотря ни на что. Несмотря на маньяков, погони, кровь на снегу и молитвы, которые я шептала, сидя в сугробе. Новый год наступал, и мы были здесь. Все вместе. Живые. И это уже была победа.