Эпилог

POV Вики

Я стояла у ворот академии «Элизиум» и не могла заставить себя сделать шаг вперед. Два месяца. Два месяца прошло с того дня, как мы вытащили Одри и Ноа из того подвала. Два месяца с тех пор, как арестовали Малека и Авеля. Два месяца с тех пор, как Каин чуть не умер у меня на глазах, всадив себе нож в живот. Два месяца с тех пор, как мы все чуть не погибли. И теперь мы снова здесь. У ворот академии, которая когда-то была нашим домом, а потом стала полем битвы. Работу академии возобновили неделю назад – после бесконечных проверок, допросов, судебных разбирательств. Малеку дали пожизненное. Авеля отправили в психиатрическую лечебницу закрытого типа. Справедливость восторжествовала – по крайней мере, так писали в газетах. Но я знала, что никакая справедливость не вернет Ади. Не вернет Александру жизнь. Не вернет Ноа пальцы. Не сотрет из памяти Одри то, что с ней сделали. Мы выиграли эту битву, но шрамы останутся с нами навсегда. У кого-то – на теле. У кого-то – в душе. У всех – в памяти. – Этот учебный год был явно дерьмовый, – произнес Ноа, стоя рядом со мной. Его голос звучал почти как раньше – с той же смесью сарказма и усталости. Но я слышала разницу. Мы все слышали. В его голосе появилось что-то новое – что-то, чего не было до того, как он потерял пальцы. – Хуже некуда, – согласилась я. – Хотя... постой. Нас могло убить. Несколько раз. Так что могло быть и хуже. – Ты всегда умела найти позитив, Уокер, – усмехнулся Люцифер. – Это не позитив. Это сарказм. Разные вещи. – Сарказм – это и есть позитив для таких, как мы. Люцифер стоял рядом со мной, засунув руки в карманы своей неизменной черной куртки. Татуировки выглядывали из-под рукавов, и он выглядел как всегда – как дьявол, который только что заключил удачную сделку. Но я знала, что за этой маской скрывается что-то еще. Что-то, что он показывал только мне. – Благо мне осталось всего три месяца, и я заканчиваю, – сказал он, глядя на академию. – Последний семестр. Диплом. Свобода. Три месяца – и я больше никогда не увижу эти стены. Разве что буду приезжать к тебе. Что я, собственно, и планирую делать. Я пихнула его локтем в бок. Он даже не пошатнулся. – А как же я? – спросила я. – Ты так просто бросишь меня здесь одну? – Если бы можно было, я бы тебя просто похитил и забрал с собой. Но, увы, это незаконно. А я, как ты знаешь, очень законопослушный гражданин. – Ты? Законопослушный? Ты избил человека в актовом зале. – Это была самооборона. Он поцеловал мою девушку. Любой суд меня оправдает. Присяжные будут аплодировать стоя. – Ты невиновен по причине временной невменяемости, – подсказал Давид, стоявший чуть позади с Одри. – Я мог бы это устроить. У меня есть опыт в таких делах. – Спасибо, профессор. Я знал, что вы на моей стороне. – Я на стороне закона. Просто иногда закон требует... творческого подхода. Люцифер повернулся ко мне и взял меня за руку. Его пальцы были теплыми даже на холоде. – Я останусь в Анкоридже, – сказал он уже серьезно. – Сниму квартиру. Или, может, останусь в особняке – он все равно пустует, и кто-то должен следить за бассейном. И буду приезжать к тебе каждый день. Или через день. Или два раза в день. В общем, ты от меня не отделаешься, Уокер. Привыкай. – Ладно, – сказала я, и на моих губах появилась улыбка. – Отложим этот разговор на потом. Сейчас нам нужно просто... войти. Агата стояла рядом с Эзрой, держа его за руку так, будто боялась, что он исчезнет. Она выглядела почти как раньше – та самая Агата, которая смеялась громче всех и могла разрядить любую обстановку одной дурацкой шуткой. Но я видела, что она изменилась. Мы все изменились. – Нужно просто забыть прошлые месяцы, – сказала она. – Помнишь, Вики, как нам было круто здесь до того, как появился Манекенщик? Первые недели. Знакомство. Вечеринки. Мы были такими... невинными. – Невинными? – переспросила я. – Ты называешь нас невинными? Мы нашли потайные ходы в первую же неделю. Мы лазили в подземелья. Мы следили за подозреваемыми. Мы были кем угодно, но не невинными. – Ну, невинными по сравнению с тем, что было потом. Мы хотя бы не отрезали друзьям пальцы и не получали ножевые ранения. Уровень невинности был выше. – Справедливо. Планка опустилась. – Эта жизнь казалась уже где-то в прошлом, – тихо сказала я. – Как будто это было не с нами. Как будто мы были другими людьми. – Мы и есть другие люди, – сказала Лэйн. Она стояла рядом с Каином – он все еще немного прихрамывал после операции, но был жив. Жив. Это слово все еще отдавалось во мне теплом каждый раз, когда я смотрела на него. Шрам на его животе уже зажил, превратившись в тонкую белую линию. Он говорил, что это напоминание. О чем именно – я не спрашивала. – Мы изменились. Это не хорошо и не плохо. Это просто факт. – Иногда ты говоришь так, что мне становится страшно, – заметила Агата. – Это комплимент? – Не уверена. – Тогда я приму это как комплимент. Я посмотрела на Одри. Она стояла рядом с Давидом, и он держал ее за руку. За эти два месяца она прошла через ад – не только тот, физический, в подвале, но и через терапию. Она до сих пор ходила к психологу – к нормальному психологу, не к маньяку, – и медленно, очень медленно, возвращалась к себе. Ее сарказм снова стал острым. Ее глаза снова загорались, когда она говорила о психиатрии. Она все еще вздрагивала от неожиданных прикосновений, но уже могла спать без кошмаров. По крайней мере, не каждую ночь. По крайней мере, не те кошмары, от которых она просыпалась с криком. Они с Ноа сблизились за это время. Когда двое людей переживают такое вместе – когда один отрезает другому пальцы, чтобы спасти ему жизнь, – они становятся связаны чем-то, что никто больше не может понять. Они не говорили об этом вслух. Но я видела, как они сидят вместе в гостиной особняка, иногда молча, иногда перебрасываясь шутками, которые никто больше не понимал. Это была их связь. Их способ исцеляться. Их общая травма, которая стала их общей силой. Пальцы Ноа прижились – благодаря тому, что он сохранил их и передал врачам. Это было маленькое чудо посреди всего этого кошмара. Но движения стали ограниченными. Он постоянно проходил физиотерапию, разрабатывал руку, учился печатать заново – медленнее, но все равно быстрее, чем большинство людей. Врачи сказали, что со временем подвижность улучшится, но как прежде уже никогда не будет. Он принял это. По крайней мере, он пытался. Иногда я видела, как он смотрит на свою левую руку с выражением, которое невозможно описать словами – не грусть, не злость, а что-то более глубокое. Что-то похожее на принятие. Но он не жаловался. Ни разу. Он просто продолжал жить. Мы вошли в академию. Знакомые коридоры. Знакомый запах – дерево, книги, что-то еще, что всегда ассоциировалось у меня с этим местом. Студенты сновали туда-сюда, смеялись, разговаривали, как будто ничего не произошло. Как будто здесь не было убийств. Как будто маньяк не охотился на нас в этих самых коридорах. Это было странно. И одновременно... правильно. Жизнь продолжалась. Мы поднялись в комнату 217. Нашу комнату. Агата толкнула дверь и влетела внутрь первой, раскинув руки. – Боже, я соскучилась по этой комнате! – воскликнула она, падая на свою кровать. – Здесь ничего не изменилось! Даже пятно от кофе на моей тумбочке! Люцифер, это ты пролил, если что. – Это был не я, – возразил Люцифер, заходя следом и оглядывая комнату с видом человека, который привык к более роскошным интерьерам, но готов снизойти. – Это была Вики. – Это была я, – подтвердила я. – Но только потому, что ты меня довел. – Я тебя всегда довожу. Это моя работа. У меня должностная инструкция и все такое. – О, так у тебя есть работа? А я думала, ты просто бездельник с папиными деньгами. – Я бездельник с папиными деньгами, который скоро получит диплом. Это разные вещи. Диплом добавляет легитимности безделью. – Это одно и то же. – Ты невозможна. – Знаю. Но ты меня все равно любишь. – Люблю, – он поцеловал меня в висок, и я почувствовала его улыбку кожей. –Даже когда ты злишься на меня. [ Мы провели в комнате несколько часов. Разбирали вещи, смеялись, вспоминали. Агата рассказывала про Чикаго – на этот раз без грусти, просто с теплом. Ноа демонстрировал, как он теперь умеет печатать левой рукой – медленно, но прогресс был, и он гордился им. Лэйн сидела на кровати, прижавшись к Каину, и что-то читала – какую-то книгу по криптографии, которую она стащила из библиотеки до того, как академию закрыли. Одри и Давид сидели в углу, о чем-то тихо разговаривая. Я смотрела на них и думала: вот она, моя семья. Странная, сломанная, собранная заново из осколков. Но семья. Ближе к вечеру девочки разошлись кто куда – Агата с Эзрой пошли гулять по кампусу, Лэйн и Каин ушли к нему в комнату, Одри и Давид отправились куда-то вместе. Я осталась одна. Наверное, мне нужно было сходить к матери. После всего, что случилось, я должна была с ней поговорить. Но я не хотела. Я все еще не простила ее. За то, что она держала меня в неведении. За то, что решала за меня. За то, что почти вышла замуж за Маршалла Аллена. Да, она разорвала помолвку – я знала это от Люцифера, – но легче от этого не становилось. В дверь постучали. Я встала, подошла и открыла. На пороге стояла Ребекка Уокер. Моя мать. Она выглядела... иначе. Все такой же статной, все такой же идеально одетой, но в ее глазах было что-то, чего я не видела раньше. Уязвимость. – Давай поговорим, милая? – спросила она. Ее голос был тихим, почти неуверенным. Я никогда не слышала, чтобы она так говорила. Обычно ее голос был стальным, командным, не терпящим возражений. Сейчас он дрожал. Как у обычного человека. Как у матери, которая боится, что ее дочь отвернется от нее навсегда. Я молча кивнула и отступила, пропуская ее в комнату. Она вошла, огляделась – наверное, впервые за долгое время оказалась в студенческой комнате, – и села на край моей кровати. – Прости меня, – сказала она. – И прости, что не защитила вас. Я слышала, что произошло. С Одри. С Ноа. С Каином. Со всеми вами. Ты не отвечала на мои звонки. И сообщения. Да, она писала мне. Постоянно. Каждый день. «Вики, как ты?», «Вики, пожалуйста, ответь», «Вики, я волнуюсь». Я читала их все, но не отвечала. Не могла. Каждое сообщение было напоминанием о том, что она не была рядом, когда мне это было нужно. Что она выбирала академию вместо меня. – Знаю, я была не лучшей матерью, – продолжила она, и ее голос дрогнул. – Я была холодной. Требовательной. Я заставляла тебя учиться тому, что ты ненавидела. Я решала за тебя. Но я просто хотела, чтобы у тебя было будущее. Чтобы ты была в безопасности. Чтобы ты не повторила моих ошибок. – И поэтому ты хотела выйти замуж за Маршалла? – спросила я. – Чтобы защитить меня? – Да. И чтобы защитить академию. Я была в отчаянии. Я боялась потерять «Элизиум». Это место – все, что у меня есть. Кроме тебя. Но сейчас академия открыта. Помощь Маршалла мне больше не нужна. Свадьбы не будет. Я разорвала помолвку. Я смотрела на нее. На ее лицо – такое же, как у меня, только старше, с тонкими морщинками вокруг глаз. На ее глаза – серые, холодные, но сейчас полные слез. Она плакала. Ребекка Уокер плакала. Я никогда не видела, чтобы она плакала. Даже когда отец ушел. Даже когда бабушка умерла. Она всегда держалась. А сейчас – плакала. – Я знаю, что извинений недостаточно, – сказала она. – Но я хочу попытаться. Я хочу быть лучше. Для тебя, – она протянула мне бумажку. Я взяла ее, развернула. Это был официальный документ с гербом академии. Перевод на другой факультет. – С этого дня ты будешь учиться на дизайне, – сказала она. – Я перевела тебя. Ты всегда этого хотела. А я не слушала. Прости, что не слышала тебя все эти годы. Я смотрела на бумагу, и буквы расплывались перед глазами. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться, и поняла, что плачу. Дизайн. Я буду учиться на дизайне. После всех этих лет, после всех этих ссор, после всех этих слез – я буду учиться тому, что люблю. – Мама... – прошептала я. – Считай это моими извинениями, – сказала она. – Я знаю, что это не вернет тебе годы, потраченные на финансы. Но, может быть, это начало. Может быть, мы сможем попробовать еще раз? Я не ответила. Вместо этого я обняла ее. Крепко. Так крепко, как не обнимала с детства. Она замерла на секунду, а затем ее руки обхватили меня в ответ. Мы стояли так посреди комнаты 217 – комната, которая видела столько боли, столько страха, столько потерь, – и просто обнимались. Мать и дочь. Впервые за много лет. – Я люблю тебя, мам, – прошептала я. – Я люблю тебя, Виктория, – ответила она. – Больше всего на свете. И в этот момент, стоя посреди комнаты, которая стала свидетельницей стольких ужасов, я почувствовала что-то, чего не чувствовала очень давно. Надежду. На то, что все может быть хорошо. На то, что мы справимся. На то, что будущее существует – и оно стоит того, чтобы за него бороться. Позже, когда мама ушла, я сидела на кровати и думала о том, что еще я узнала за эти два месяца. О женщине, которая невольно стала центром всего этого безумия. О матери Малека. Ее перевели в нормальную больницу сразу после ареста Малека. Врачи были в шоке от того, что она вообще жива – ее тело поддерживалось аппаратами, экспериментальными препаратами, пересаженными органами. Она была живым памятником безумию своего сына. Но без его постоянного ухода, без его экспериментальных лекарств, без тех препаратов, которые он создавал из органов своих жертв, ее тело начало сдавать. Она скончалась спустя пару недель – тихо, мирно, так и не придя в сознание. Одри рассказала мне об этом. Она узнала от Давида, который следил за ходом расследования. Малек, видимо, торопился. Ему срочно нужно было то самое лекарство, о котором он говорил Одри в той комнате, – лекарство, которое он планировал создать из ее ДНК, из ее клеток, из ее костного мозга. Его матери становилось хуже. Пересаженные органы начинали отказывать. Время истекало. И он был готов на все – на убийства, на похищения, на пытки, – чтобы успеть. Но его план провалился. Мы остановили его. И его мать умерла, так и не узнав, что ее сын стал монстром. Может быть, это было к лучшему. Может быть, она предпочла бы умереть, не зная. Я не знала. Я никогда не узнаю. Я смотрела в окно на закат – солнце медленно опускалось за деревья, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Где-то там, в другом крыле академии, Люцифер разбирал свои вещи. Где-то там Агата и Эзра смеялись над какой-то глупостью. Где-то там Лэйн и Каин сидели в тишине, которая говорила больше, чем слова. Где-то там Одри и Давид держались за руки. И где-то там Ноа, возможно, печатал что-то своей левой рукой – медленно, но упорно. Мы выжили. Мы все выжили. И теперь, наконец, мы могли начать жить по-настоящему.

POV Лэйн (3 года спустя)

Я стояла перед зеркалом в комнате 217 и не узнавала себя. На мне была выпускная мантия – черная, с синей отделкой, цвета факультета криптографии. На голове – академическая шапочка, которая все время сползала набок, и я поправляла ее уже в пятый раз за последние десять минут. Я выглядела как человек, который действительно закончил академию. Как человек, который действительно прошел через все это – через страх, через боль, через потери – и все еще стоял на ногах. – Ты поправляешь ее уже в сотый раз, – сказала Одри, появляясь в дверях ванной. Она выглядела потрясающе – ее мантия сидела идеально, волосы были уложены в элегантную прическу, а на губах играла та самая дерзкая улыбка, которую я так хорошо знала. Она вернулась. Не сразу, не полностью – но она вернулась. – Она сползает, – ответила я. – Это неудобно. Кто вообще придумал эти шапочки? – Наверное, тот же, кто придумал мантии. Какой-то садист с чувством юмора. – Садист с чувством юмора – это определение половины наших друзей. – Только половины? – Вторая половина – просто садисты. Одри рассмеялась – тем самым смехом, который я не слышала месяцами после того, что случилось в подвале. Она прошла долгий путь. Мы обе прошли долгий путь. Четыре года. Четыре года прошло с тех пор, как мы впервые переступили порог этой комнаты – испуганные, незнакомые, не подозревающие о том, что нас ждет. Четыре года с тех пор, как нашли труп Чейза у озера. Четыре года с тех пор, как мы начали расследование, которое чуть не стоило нам жизней. И теперь – выпускной. Конец пути. Или начало нового. Последний год мы жили в этой комнате вдвоем с Одри. Вики и Агата закончили академию в прошлом году – Вики перевелась на факультет дизайна и наконец-то делала то, что любила, а Агата получила диплом по криминологии и теперь работала в частном детективном агентстве в Чикаго. Мальчики – Каин, Люцифер, Эзра – закончили еще раньше. Каин на год старше, Люцифер и Эзра тоже. Так что последний год комната 217 принадлежала только нам двоим. Было странно. Было тихо. Было... почти нормально. Каин приезжал ко мне почти каждый день. Он снял квартиру в Анкоридже – небольшую, но уютную, с видом на горы и с пианино в гостиной, потому что без пианино Каин Бэйл не мог существовать. Он работал в местном театре – играл в оркестре, иногда давал частные уроки, иногда сочинял музыку для небольших постановок. Это не было работой мечты, но он говорил, что это временно. «Вот переедем в Вашингтон – там больше возможностей», – говорил он. И я верила ему. Я всегда ему верила. На выходные я уезжала к нему. Мы проводили вместе субботу и воскресенье – готовили, смотрели фильмы, играли на пианино в четыре руки (я все еще была ужасна, но он говорил, что я делаю успехи), занимались любовью, просто лежали в постели и разговаривали о будущем. О том, куда мы поедем после моего выпуска. О том, какой дом мы купим. О том, сколько у нас будет детей – ни одного, если честно, но кошку мы хотели. Черную. С белыми лапками. – Ты готова? – спросила Одри, поправляя мою шапочку в последний раз. – Через час церемония. – Готова, – ответила я. – Странно. Я думала, что буду волноваться больше. А я просто... спокойна. – Это потому что ты знаешь, что будет дальше. У тебя есть план. У тебя есть Каин. У тебя есть будущее. – У тебя тоже. Давид все еще зовет тебя замуж? – Он зовет меня замуж с того дня, как меня выписали из больницы, – она улыбнулась. – Но я сказала, что сначала диплом. А потом посмотрим. – Ты скажешь «да». Я знаю. – Наверное. Но пусть еще немного подождет. Ему полезно. Мы вышли из комнаты 217 – в последний раз как студентки, – и направились к актовому залу, где должна была проходить церемония. На улице было солнечно – редкое явление для Аляски, – и снег искрился под ногами. Я думала о том, как много всего произошло за эти три года. И о том, что сегодня все изменится. Церемония была долгой и торжественной. Ребекка Уокер – все еще ректор, все еще статная, все еще холодная, но теперь с каким-то новым теплом в глазах, – произнесла речь. Она говорила о том, что этот выпуск особенный. О том, что мы прошли через то, через что не должны были проходить студенты. О том, что мы выстояли. Я слушала ее и думала о том, как сильно она изменилась за эти годы. Вики сидела в зале – она специально приехала на наш выпуск, – и я видела, как она смотрит на мать с гордостью. Они помирились. Не сразу, не полностью, но они работали над этим. Когда церемония закончилась, и мы вышли на улицу, нас уже ждали. Вся наша большая, странная, сломанная и собранная заново семья. Вики стояла первой – она бросилась к нам с объятиями, и ее глаза сияли. За ней – Люцифер, который держал в руках огромный букет цветов – для меня и для Одри – и улыбался своей наглой улыбкой. Агата и Эзра приехали из Чикаго – она была в ярко-желтом платье, которое кричало «я здесь, и я счастлива», и он держал ее за руку с тем самым выражением лица, которое я про себя называла «я-готов-провести-с-тобой-вечность». Ноа стоял рядом – его левая рука все еще двигалась ограниченно, но он научился жить с этим. Он работал программистом в крупной компании, удаленно, и был одним из лучших в своем деле. Пальцы не мешали ему писать код. «Код – это не про пальцы, – говорил он. – Это про мозги». Давид стоял рядом с Ноа и смотрел на Одри так, как смотрел всегда. С любовью. С гордостью. С обещанием. И Каин. Каин стоял чуть позади всех – высокий, бледный, с белыми волосами, которые трепал ветер. Его глаза – голубые, холодные, но с теплом, которое появлялось только для меня, – смотрели прямо на меня. Он не держал цветов. Он не улыбался. Он просто смотрел. И этого было достаточно. Он подошел ко мне – медленно, как хищник, который знает, что добыча уже его, – и заключил меня в объятия. Крепко. Так крепко, что я почувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. А затем он поднял меня и закружил – прямо там, на глазах у всех, – и я услышала, как Агата ахнула, а Люцифер присвистнул. – Завтра же вылетаем из этой гребаной Аляски, – сказал Каин, опуская меня на землю. Его голос был полон такой искренней радости, что я не могла не улыбнуться. – Меня уже тошнит от этого места. От снега. От холода. От воспоминаний. От всего. Завтра – самолет. Вашингтон. Новая жизнь. Ты готова? – О да, – ответила я. – Меня тоже тошнит. От снега. От холода. От этих стен. От всего. Я готова. – Эй, полегче! – возмутился Люцифер. – Я вообще-то родился на Аляске! Это мой дом! – Твой дом – особняк с бассейном, – напомнила Вики. – Это другое. – Особняк с бассейном – это часть Аляски. Лучшая часть. – Особняк с бассейном – это аномалия, – сказал Ноа. – Статистическая погрешность. – Ты называешь мой дом статистической погрешностью?! – Я называю вещи своими именами. – Ты просто завидуешь. У тебя нет бассейна. – У меня есть квартира с видом на парковку. И я счастлив. – Это потому что ты не знаешь, что такое счастье. – Я знаю. Счастье – это когда тебе не отрезают пальцы. Все остальное – бонус. На секунду повисла тишина. А затем Агата фыркнула, и все рассмеялись. Даже Ноа. Особенно Ноа. – Ладно, – сказала Вики, вытирая слезы смеха. – Давайте сделаем общее фото. Всей нашей бандой. Для истории. Мы сгрудились вместе – я, Одри, Вики, Агата, Люцифер, Эзра, Каин, Давид, Ноа. Девять человек, которые прошли через ад и выбрались. Девять человек, которые стали семьей. Кто-то щелкнул фотоаппаратом, и я знала, что этот снимок будет висеть на стене в моем будущем доме. В доме, который мы купим с Каином в Вашингтоне. С пианино в гостиной. И с кошкой. Черной. С белыми лапками. А потом – когда все начали расходиться, обсуждая, где отметить выпускной, – Каин взял меня за руку и отвел в сторону. Туда, где было тихо. Где нас никто не слышал. Он посмотрел на меня – долго, серьезно, – и я видела, как его глаза темнеют от эмоций. Тех самых, которые он так редко показывал. – Лэйн, – сказал он. Его голос был тихим, но в нем звенело что-то, от чего у меня перехватило дыхание. – Три года назад, в том подвале, я всадил себе нож в живот, потому что не мог представить мир без тебя. Я все еще не могу. Я не хочу. Ты – единственное, что имеет значение. Ты – единственное, ради чего я готов просыпаться по утрам. Ты – моя. И я хочу, чтобы так было всегда. Он опустился на одно колено. Прямо там, на асфальте, в своем черном пальто, с белыми волосами, которые трепал ветер. Он выглядел как падший ангел, который наконец-то нашел свое место на земле. Он достал из кармана маленькую коробочку – черную, бархатную, – и открыл ее. Внутри было кольцо. Красивое, из белого золота, с маленьким камнем, который блестел в лучах закатного солнца. – Ты выйдешь за меня? – спросил он. – Я знаю, что я не идеален. Я знаю, что я темный, сломленный, одержимый. Но я обещаю тебе – я проведу остаток своей жизни, пытаясь стать достойным тебя. Если ты позволишь. Я смотрела на него – на этого невозможного, опасного, прекрасного человека, – и чувствовала, как по щекам текут слезы. Я не плакала почти никогда. Но сейчас – плакала. – Да, – прошептала я. – Да, черт возьми. Да. Он встал, надел кольцо на мой палец – оно село идеально, как будто было создано для меня, – и поцеловал меня. Глубоко. Жадно. Нежно. Его руки обхватили мою талию, мои пальцы зарылись в его волосы, и мы стояли так – посреди снега, посреди этого проклятого места, которое чуть не убило нас, – и целовались. А где-то позади наши друзья аплодировали. Где-то позади начиналась новая жизнь. И я была готова к ней. Мы были готовы. Вместе. Навсегда.

POV Одри

Мы все вместе загрузились в две машины и поехали в бар в центре Анкориджа – тот самый, куда мы ходили отмечать окончание первого семестра, когда еще были живы, и невредимы, и не знали, что такое Манекенщик. Казалось, это было в прошлой жизни. В какой-то степени так и было. Лэйн и Каин сидели на заднем сиденье машины Давида, и я видела, как они переглядываются. Лэйн все еще смотрела на кольцо на своем пальце – простое, серебряное, с маленьким камнем, – и на ее губах играла та самая редкая, почти незаметная улыбка, которая появлялась только в присутствии Каина. Он держал ее за руку и большим пальцем поглаживал костяшки – привычка, которую я заметила еще в академии, и которая говорила о его чувствах больше, чем любые слова. Они явно хотели побыть вдвоем – после такого дня, после предложения, после всего, – но они были здесь. С нами. Потому что завтра мы все разъедемся, и бог его знает, когда мы снова увидимся все вместе. Может быть, через год. Может быть, через пять. Может быть, никогда. Но сегодня – сегодня мы были вместе. – Ты смотришь на них так, будто анализируешь, – тихо сказал Давид, не отрывая взгляда от дороги. – Я всегда анализирую. Это профессиональная деформация. – И какой у тебя диагноз? – Они счастливы. До отвращения. До зубного скрежета. Я за них рада. Но также я немного завидую. – Завидуешь? Чему? У тебя есть я. Разве этого недостаточно? – Ты не стоишь на колене с кольцом. – О, – он замолчал. – Это намек? – Это наблюдение. Я же психиатр. Я наблюдаю. Он ничего не ответил, но я видела, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Он что-то задумал. Я знала этот взгляд. В бар мы вошли всей нашей огромной, шумной, совершенно неуправляемой компанией – девять человек, которые прошли через ад и выбрались. Бармен – пожилой мужчина с седыми усами – посмотрел на нас с легким ужасом, но быстро сообразил, что мы пришли отмечать, а не устраивать драку. Хотя с Каином и Люцифером в одной комнате никогда нельзя было быть уверенным. Мы заняли длинный стол в углу, заказали выпивку – пиво, виски, что-то коктейльное для Агаты, потому что она настаивала, что «выпускной нужно отмечать красиво», – и начали говорить. О прошлом. О будущем. О том, куда мы все едем. – Значит, Нью-Йорк? – спросила я Вики, которая сидела напротив меня с бокалом красного вина. – Нью-Йорк, – подтвердила она. – Люцифер получил должность в компании – не у отца, у конкурентов, он специально выбрал конкурентов, чтобы позлить Маршалла, – а я поступила в магистратуру по дизайну. Наконец-то. После всех этих лет. – Ты заслужила это, – сказала я. – Больше, чем кто-либо. – Мы все заслужили, – ответила она. – После всего, что мы пережили... мы заслужили счастье. Каждый из нас. – Кстати, о счастье, – Люцифер повернулся к Лэйн и Каину, которые сидели в конце стола и о чем-то тихо переговаривались. – Бэйл, ты сделал предложение. Это официально? Ты теперь женатый человек? Или как это называется? – Помолвленный, – поправил Каин. – Свадьба будет позже. В Вашингтоне. – В Вашингтоне? – Агата подалась вперед. – Вы уезжаете в Вашингтон? – Да. Завтра. Я снял там квартиру. В театре уже ждут. А Лэйн будет работать в компании по кибербезопасности. Ее взяли еще до выпуска. Они оценили ее талант. – Еще бы не оценили, – фыркнул Ноа. – Она лучшая на курсе. Я видел ее дипломную работу. Это было... впечатляюще. Я половину не понял, но это было впечатляюще. – Ты не понял половину? – спросила Лэйн, приподнимая бровь. – Ты же программист. – Я программист, а не криптограф. Это разные вещи. Как... как кошка и собака. – Кошка и собака – это разные виды. Криптография и программирование – смежные области. – Ладно, как кошка и тигр. Оба кошачьи, но один больше. – Это сравнение лучше. – Спасибо. Я старался. Я слушала их и улыбалась. Мы говорили о будущем. О настоящем будущем – не о выживании, не о том, как не умереть, а о работе, о квартирах, о свадьбах, о планах. Это было так... нормально. Так странно нормально. Как будто мы были обычными людьми. Как будто мы не прошли через ад. – Лэйн, твоя мама не приехала на выпускной…вы всё так же не общаетесь? – я не хотела лезть не в своё дело. За всё время, что мы пробыли вместе, редко говорили о родителях. Но сейчас я почему-то спросила. Не знаю, почему. – Нет, с тех самых пор, как уехала в академию. А ты…с твоим отцом… – Нет. Ни с матерью, ни с отцом. Лэйн кивнула. Коротко. Так она пыталась сказать, что понимает меня. И я это знала. Знала, что понимает. В семейных проблемах мы с ней были как никогда схожи. Давид сидел рядом со мной и держал меня за руку. Он не говорил много – он слушал. Он всегда умел слушать. Но я чувствовала его присутствие каждой клеточкой. Его тепло. Его поддержку. Его любовь. Мы с Давидом планировали уехать в Сиэтл. Нас всех тошнило от Аляски – от снега, от холода, от воспоминаний, которые прятались за каждым углом. Сиэтл был другим. Дождливым, зеленым, живым. Давид получил предложение от юридической фирмы – они хотели его еще два года назад, но он ждал, пока я закончу академию. «Я никуда не поеду без тебя», – сказал он тогда. И я знала, что это правда. Он ждал меня. Все эти годы – ждал. Через несколько часов, когда все уже порядком выпили и начали рассказывать истории одна другой нелепее, мы с Давидом решили уехать. Он вызвал такси – на этот раз он настоял, и я не спорила, – и мы попрощались со всеми. Это было долгое прощание. Объятия. Обещания писать. Обещания приезжать в гости. Слезы – даже Лэйн, кажется, прослезилась, хотя она никогда не признается в этом. Но мы знали – это не конец. Это начало. Начало чего-то нового. Мы влетели в квартиру Давида – ту самую, которую он снял три года назад, когда мы только сбежали из академии, и которая стала нашим убежищем на все это время, – и дверь даже не успела закрыться. Давид прижал меня к стене и впился в мои губы. Жадно. Голодно. Как будто он ждал этого весь вечер. Как будто он ждал этого три года. – Я так горжусь тобой, – прошептал он, отрываясь от моих губ. Его дыхание было горячим, прерывистым. – Ты сделала это. Ты закончила. Несмотря ни на что. Ты – самая сильная женщина из всех, кого я знаю. – Я знаю, – ответила я, улыбаясь. – Но мне приятно это слышать. Повтори еще раз. – Ты – самая сильная. Самая умная. Самая красивая. Самая... – Продолжай. Я не против. Он рассмеялся и снова поцеловал меня. А затем – резко отстранился. Его глаза смотрели прямо в мои. – Выходи за меня, Одри. Я ухмыльнулась – той самой дерзкой ухмылкой, которая, я знала, сводила его с ума. – Пока нет. – Пока нет? – Он приподнял бровь. – Это отказ? Или это «пока нет»? – Это «пока нет». Я только что закончила академию. Я хочу немного свободы. Хотя бы пару месяцев. А потом – посмотрим. – Ты жестокая женщина. – Знаю. Но тебе это нравится. Он достал из кармана бархатную коробочку – маленькую, черную, – и вложил мне в руку. – Я безумно люблю тебя, Одри Райт, – сказал он. – И я буду ждать. Пару месяцев. Пару лет. Сколько потребуется. Потому что ты – единственное, что имеет значение. Ты – моя ведьмочка. Моя студентка, которая пряталась под столом. Моя героиня, которая переиграла маньяка. Мой самый любимый человек. Он опустился на колени – прямо там, в коридоре, – и начал целовать мой живот через тонкую ткань платья. Его руки скользнули вверх, снимая с меня одежду – медленно, бережно, с благоговением. – Ты прекрасна, – прошептал он, целуя мою кожу. – Каждый сантиметр. Каждая клеточка. Ты – совершенство. Ты – все. Выходи за меня. Пожалуйста. Я не могу представить свою жизнь без тебя. Я не хочу представлять. – Да, – выдохнула я, чувствуя, как по щекам текут слезы. – Да, черт возьми. Да. Он надел кольцо на мой палец – изящное, с маленьким бриллиантом, – и поцеловал мою руку. А затем встал, подхватил меня на руки и понес в спальню. И в эту ночь мы любили друг друга – медленно, нежно, страстно, – как будто времени не существовало. Как будто завтра не наступит никогда. Но оно наступит. И мы встретим его вместе.

POV Агата

Вашингтон встретил нас дождем. Не тем противным, моросящим, который навевает тоску, а теплым, летним, после которого пахнет свежестью и зеленью. Я стояла у окна гостевой спальни в особняке родителей Эзры и смотрела на сад – огромный, ухоженный, с фонтаном в центре и розами вдоль дорожек. Серьезно, у них был фонтан. С купидоном. Клянусь, этот купидон смотрел на меня с укором. Я до сих пор не отошла от шока после первого визита сюда. Когда Эзра сказал «мои родители живут в Вашингтоне», я представляла что-то... ну, не знаю, большой дом. Красивый. Может быть, с колоннами. Но то, что я увидела, было не домом. Это был дворец. Натуральный дворец, который было бы уместнее видеть где-нибудь в Версале, а не в пригороде американской столицы. Мраморные полы. Хрустальные люстры. Портреты предков на стенах – и, судя по их выражению лиц, все они были недовольны тем, что я, простая смертная, хожу по их коридорам. Когда я впервые вошла в этот дом, я чуть не спросила, где музейный киоск и продают ли они аудиогид. Сегодня был наш второй визит. И первый – официальный, с тех пор как я стала миссис Андерсон. Мы поженились полгода назад. Свадьба была в Чикаго – скромная, только самые близкие. Ну, «скромная» по меркам моей мамы означало «всего сто пятьдесят гостей». Родители Эзры не смогли приехать – у его отца было важное дело в суде, которое нельзя было перенести. Зато на девичнике мы с Вики, Одри и Лэйн оторвались так, что едва не перевернули планету. Я до сих пор не уверена, что мы не перевернули. Где-то в Чикаго, возможно, до сих пор залегают последствия. И вот теперь мы здесь. В логове семьи Андерсон. И я нервничала так, как не нервничала даже перед выпускными экзаменами. Даже перед тем, как мы шли в особняк Манекенщика. Даже перед тем, как я узнала, что беременна. О, да. Я беременна. И это вторая причина, по которой я нервничала. Мы спустились в столовую к ужину. Стол был длинным – таким длинным, что люди на одном конце, наверное, не слышали людей на другом. Свечи. Серебро. Фарфор. Все как в кино. Только в кино обычно не показывают, как героиня боится взять не ту вилку. Самюэль Андерсон – отец Эзры – сидел во главе стола. Высокий, седовласый, с таким же аристократическим профилем, как у сына, но с более тяжелым взглядом. Он был судьей – и он выглядел как судья. Как человек, который выносит приговоры. Даже когда он просто просил передать соль, это звучало как «приговариваю вас к пожизненному». – Итак, Агата, – произнес Самюэль, когда подали первое блюдо. – Как вам Вашингтон? – Очень красивый город, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Мы гуляли по набережной. И Национальная аллея впечатляет. Особенно памятник Линкольну. Он такой... большой. – Да, Линкольн был великим человеком, – кивнул Самюэль. – А чем вы сейчас занимаетесь? Эзра говорил, вы работаете в детективном агентстве? – Да. В Чикаго. Я криминолог. Мы расследуем... – Я запнулась. – Ну, всякое. В основном корпоративные дела. Ничего такого захватывающего, как в академии. – Как в академии? – Самюэль приподнял бровь. – Эзра рассказывал, что вы... сталкивались с некоторыми опасными ситуациями. Я бросила взгляд на Эзру. Он сидел рядом, спокойный как удав, и разрезал свой стейк с таким видом, будто это была самая обычная беседа. – Ну, да, – сказала я. – Был один маньяк. Который вырезал органы. Мы его поймали. Ничего особенного. Обычные студенческие будни. Повисла пауза. Самюэль перестал жевать. – Вы шутите? – спросил он. – Нисколько, – я улыбнулась. – В академии «Элизиум» было весело. Трупы, погони, догонялки с завязанными глазами. Один раз нас чуть не убили в заброшенной психбольнице. Кстати, у вас отличный стейк. Очень сочный. – Спасибо, – машинально ответил Самюэль. – Его готовит наш повар, Жан-Пьер. Он... – Пап, – перебил Эзра. – Я же говорил тебе. Агата – необычная девушка. Она не из тех, кто падает в обморок при виде крови. – Это я уже понял, – медленно произнес Самюэль. – Значит, вы расследовали убийства? Будучи студенткой? – Ну, кто-то же должен был это делать. Полиция не справлялась. А у нас была команда. Я, Эзра, наши друзья. Мы как «Скуби-Ду», только с настоящими трупами. И с настоящим маньяком. И без собаки. Хотя у Ноа была пижама с динозаврами, это почти то же самое. У него была коллекция пижам. Динозавры, пингвины, обезьянки. Он принципиально не носил нормальную одежду. Гений, между прочим. Взломал телефон маньяка и удалил компрометирующее видео. Без него мы бы не справились. Самюэль взглянул на Эзру. Я не могла понять, что он думает. Может быть, решает, не вызвать ли санитаров. Может быть, решает, не зря ли Эзра на мне женился. – Вы очень... необычная девушка, – сказал наконец Самюэль. – Спасибо. Я воспринимаю это как комплимент. – Это и есть комплимент, – подтвердил Эзра, беря меня за руку. – Я же говорил. Она – лучшее, что случилось со мной. Ужин продолжился в более расслабленной атмосфере. Мы говорили о пустяках – о погоде, о политике, о том, как Дину предложили партнерство в юридической фирме. Дин – старший брат Эзры – был единственным в этой семье, кто смотрел на меня без оценивающего прищура. Он был высоким, как и Эзра, но более... мягким, что ли. Меньше аристократического холода, больше человеческого тепла. Мы с ним подружились еще в первый визит, когда он пришел на помощь в неловкий момент – я тогда чуть не уронила супницу, а он сделал вид, что это он ее задел. С тех пор я считала его своим союзником. После ужина мы с Эзрой поднялись в его комнату. Ту самую, где он вырос. Она была... неожиданно простой. Книжные полки, забитые юридической литературой и детективами. Стол у окна с видом на сад. Фотография матери на тумбочке – единственная личная вещь в этой спартанской обстановке. Я села на кровать и выдохнула. – Что-то ты больно нервная, – сказал Эзра, закрывая дверь. – Из-за моего отца? – И да, и нет, – я теребила край свитера. – Твой отец смотрит на меня так, будто я сейчас достану из кармана живую лягушку. Он вообще хоть раз улыбался за последние десять лет? – Улыбался. Кажется, в две тысячи четырнадцатом. Был хороший урожай винограда. – О, отлично. Значит, у меня есть шанс. Он сел рядом и взял меня за руку. – Что случилось, Агата? Ты нервничаешь не только из-за него. Я знаю тебя. Ты можешь болтать о маньяках за ужином и не моргнуть глазом. Но сегодня ты другая. Что-то случилось? Я глубоко вздохнула. Ну вот. Момент истины. Я думала о том, как сказать это. Думала весь вечер. Думала последние три дня, с тех пор как узнала. Я не планировала говорить это здесь, в доме его родителей, но... – Я беременна, – выпалила я. Тишина. Эзра смотрел на меня, и его лицо было абсолютно неподвижным. Я не могла понять, что он думает. Может, он в шоке. Может, он не рад. Может, он сейчас упадет в обморок. Может... – Что? – прошептал он. – Я беременна. – Мой голос дрожал. – Я узнала три дня назад. Хотела сказать тебе раньше, но не знала как. И не знала, как ты отреагируешь. Мы не планировали. Я не планировала. Но так вышло. И я... Я не договорила. Потому что он подхватил меня на руки – легко, как будто я ничего не весила, – и закружил по комнате. Я вскрикнула, а он уже целовал меня – в лоб, в щеку, в нос, в губы, везде, куда мог дотянуться. – Ты серьезно? – спросил он, останавливаясь и глядя на меня сияющими глазами. – Ты серьезно, Агата? У нас будет ребенок? – Да, – выдохнула я, смеясь сквозь слезы. –У нас будет ребенок. Ты рад? – Рад? – Он снова поцеловал меня. – Я на седьмом небе. Я на десятом небе. Я на таком небе, которое еще не изобрели. Ты – чудо. Ты – самое прекрасное чудо в моей жизни. – Ты не злишься? Что это неожиданно? – Злюсь? Агата, я люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете. И я буду любить этого ребенка так же сильно. Мы справимся. Мы всегда справляемся. Мы пережили маньяка – переживем и пеленки. Я смеялась и плакала одновременно, пока он продолжал целовать меня. А потом в дверь постучали. Мы замерли. – Эзра? Агата? – это был Дин. – У вас все в порядке? Я слышал какой-то шум. – Все в порядке! – крикнул Эзра. – Просто... мы сейчас спустимся! Он поставил меня на ноги и вытер слезы с моих щек. – Пойдем, – сказал он. – Расскажем им. Пусть знают. Пусть все знают. Это лучшая новость в моей жизни. – Ты уверен? Твой отец только начал ко мне привыкать. Если он узнает, что я еще и внука ему рожаю, он может не выдержать. – Выдержит. Он сильный. И, может быть, это растопит сердце моей матери. Хотя я не уверен, что у нее есть сердце. Но попробовать стоит. Мы спустились вниз. Дин ждал нас в гостиной. Он посмотрел на меня – на мои заплаканные, но счастливые глаза, – и на его лице появилась улыбка. – У меня такое чувство, что я что-то пропустил, – сказал он. – Ты станешь дядей, – объявил Эзра. Дин моргнул. Затем перевел взгляд на меня. Затем снова на Эзру. А затем – что было совершенно неожиданно для человека из семьи Андерсон – он рассмеялся. Громко, искренне, запрокидывая голову. – Поздравляю! – сказал он, обнимая меня. – Это потрясающая новость. У родителей будет инфаркт. Жду с нетерпением. – Ты невыносим, – сказал Эзра. – Я Андерсон. Это у нас семейное. И мы пошли гулять втроем – я, Эзра и Дин. По вечернему Вашингтону. По набережной, мимо памятников, мимо цветущих деревьев. Дин рассказывал смешные истории из детства Эзры – как он пытался защищать кота в суде (кот был обвинен в краже рыбы, и Эзра выступил с речью, которая, по его мнению, должна была оправдать подзащитного), как он в десять лет объявил голодовку, потому что отец не разрешил ему завести собаку. Эзра стонал и просил Дина замолчать, а я смеялась так, что у меня заболели ребра. И где-то в глубине души я думала: вот оно. Вот оно, мое счастье. Несмотря ни на что. Несмотря на маньяков, потери, страхи. Я здесь. С человеком, которого люблю. С его братом, который стал моим другом. С ребенком, который растет внутри меня. И это – лучшее, что могло со мной случиться.

POV Вики

Я вернулась домой поздно вечером – задержалась на работе дольше, чем планировала. Клиентка, для которой я разрабатывала дизайн интерьера, никак не могла определиться между «теплым бежевым» и «холодным бежевым», хотя разница между ними была примерно такая же, как между снегом и... другим снегом. Я потратила на это два часа. Два часа жизни, которые я могла бы провести с Люцифером. Но ничего – сегодня мой день рождения, и я знала, что дома меня ждет что-то особенное. Мы жили в двухэтажном пентхаусе на Манхэттене с видом на Центральный парк. Люцифер выбрал его сам – сказал, что если уж жить в Нью-Йорке, то жить красиво. Я не спорила. Окна от пола до потолка, мраморные полы, лестница, которая выглядела так, будто ее спроектировал сам дьявол – что, вероятно, было недалеко от истины. Люцифер работал в крупной корпорации – у конкурентов своего отца, что доставляло ему особое удовольствие. Я работала в дизайнерской студии, которую открыла вместе с партнершей полгода назад. Мы оба были заняты. Мы оба уставали. Но мы никогда не оставляли друг друга без внимания. Люцифер водил меня на свидания каждую неделю – в лучшие рестораны, на крыши небоскребов, в оперу, куда я тащила его силой, а он потом признавался, что ему понравилось. Он дарил мне дорогие подарки – не потому что пытался купить мою любовь, а потому что он был Люцифером Алленом и просто не умел иначе. В прошлом году он подарил мне яхту. Яхту! Я до сих пор хочу ее продать, потому что мы живем на Манхэттене, и я не знаю, что с ней делать. Но он сказал, что это «символ свободы». Я сказала, что свобода – это когда тебе не нужно парковать яхту. И еще у нас был секс. Много секса. Очень много секса. Я бы сказала, что это компенсирует все те годы, когда мы ненавидели друг друга в академии. Теперь мы ненавидели друг друга только иногда, и это обычно заканчивалось тем же самым. Я вошла в пентхаус и сбросила туфли. В гостиной горел свет – приглушенный, теплый, – и я слышала какие-то звуки. Шепот. Шорох. Подозрительно. – Люцифер? – позвала я. – Если ты приготовил мне стриптиз, предупреждаю – я устала и могу уснуть. Я завернула за угол и замерла. Мои глаза расширились. Мой рот открылся. Я не могла поверить тому, что видела. Вся гостиная была украшена. Гирлянды, шары, свечи – и посреди этого великолепия стояли они. Все. Агата, с огромным животом – шесть месяцев беременности, и она, кажется, стала еще более гиперактивной, чем раньше, хотя я не думала, что это возможно. Эзра стоял рядом с ней, готовый подхватить ее, если она решит подпрыгнуть от радости. Лэйн и Каин – они прилетели из Вашингтона, хотя я знала, что Каин терпеть не может Нью-Йорк. Он стоял у окна с таким видом, будто город лично оскорбил его, но Лэйн держала его за руку, и он не двигался с места. Одри и Давид – мистер и миссис Коллинз, они поженились не так давно, но я до сих пор помню ту свадьбу в Сиэтле, где Одри выглядела как королева, а Давид смотрел на нее так, будто не верил своему счастью. Ноа – он, кажется, приехал прямо с работы, потому что на нем все еще была рубашка с логотипом компании. – С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ!!! – заорала Агата и бросилась ко мне с объятиями. Я едва устояла на ногах – для беременной женщины она двигалась с невероятной скоростью. – Агата, осторожно! – крикнул Эзра. – Ты раздавишь именинницу! – Я не раздавлю! Я обнимаю! Это разные вещи! – Ты сейчас родишь прямо здесь! – добавил Ноа. – Я не рожу! У меня еще три месяца! Ноа, ты вообще разбираешься в биологии? – Я программист, а не биолог. – О, да ладно, у тебя была пятерка по биологии в школе! – Это было сто лет назад. И это была пятерка с минусом. – Это все равно пятерка! Все засмеялись, и я почувствовала, как к горлу подступает ком. Они все здесь. Все, кого я люблю. Мы не виделись почти год – жизнь разбросала нас по разным штатам, – но сегодня, в мой день рождения, они приехали. Ради меня. Лэйн подошла с тортом – огромным, шоколадным, с кремовыми розами и свечами. Ее лицо было, как всегда, спокойным, но я видела в ее глазах тепло. Каин стоял рядом – он не улыбался, но его рука лежала на плече Лэйн, и этого было достаточно. – С днем рождения, Вики, – тихо сказала она. Все запели «Happy Birthday» – нестройно, громко, кто-то (Люцифер) фальшивил, кто-то (Ноа) вообще не попадал в ритм, – но это было самое прекрасное исполнение, которое я когда-либо слышала. Я задула свечи – все до единой, – и загадала желание. Не скажу какое. Но оно сбылось. – С днем рождения, миссис Аллен, – сказала Одри, подходя ко мне. Ее глаза сияли. Она выглядела потрясающе – счастливая, уверенная, с обручальным кольцом на пальце и с той самой дерзкой улыбкой, которая всегда была ее визитной карточкой. – Как ощущения? – Странно, – призналась я. – Я до сих пор не привыкла к этой фамилии. Когда я слышу «миссис Аллен», я оборачиваюсь в поисках свекрови. А потом понимаю, что это я. – Ты привыкнешь. Я тоже привыкала. – Ты теперь миссис Коллинз. Звучит солидно. Как жена профессора. – Я и есть жена профессора. Только он уже не профессор – он партнер в юридической фирме. Но для меня он навсегда останется профессором Коллинзом, который смотрел на меня с кафедры и делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. – О, он замечал. Он мне рассказывал. Говорил, что ты была самой дерзкой студенткой в его жизни. – Я была единственной дерзкой студенткой в его жизни. Остальные его боялись. – Ты его не боялась. – Я ничего не боюсь. Ты же знаешь. Мы с Люцифером поженились недавно. Он сделал предложение давно – еще через год после моего выпуска, – но я хотела, чтобы свадьба была идеальной. Чтобы все было продумано до мелочей. Чтобы ни одна деталь не была упущена. И в итоге подготовка затянулась на полтора года. Люцифер стонал, что я превратила свадьбу в военную операцию. Я отвечала, что любое значимое событие в моей жизни – это военная операция. Он смирился. Я оглядела всех – Агату, которая все еще сияла и одной рукой держалась за живот, а второй за Эзру; Лэйн и Каина, которые стояли чуть в стороне, но были частью всего; Одри и Давида, которые держались за руки и переглядывались с той особенной нежностью, которая бывает только у людей, прошедших через ад вместе; Ноа, который спорил с кем-то по телефону и одновременно пытался украсть кусок торта. Все они были здесь. Моя семья. Моя странная, сломанная, собранная заново семья. – Вы совсем не изменились, – сказала я, и мой голос дрогнул. – Вообще. Как будто и не было этих лет. – Ты тоже, – ответила Агата. – Ну, разве что стала еще красивее. И богаче. У тебя теперь яхта. – Яхта – это проклятие. Не напоминай. Чьи-то руки закрыли мне глаза. Я моментально узнала это прикосновение – теплое, уверенное, с легким запахом дорогого парфюма и чего-то еще, что было просто Люцифером. – Угадай, кто, – прошептал он мне на ухо. – Дай подумать. Высокий, наглый, с татуировками. Мой муж? – Он самый. А еще я твой главный сюрприз. – Ты – мой главный сюрприз каждый день. Иногда приятный, иногда – нет. Сегодня какой? – Приятный. Очень приятный. Он убрал руки, и я повернулась к нему. Он был одет так, как одевался всегда, – черная рубашка с закатанными рукавами, открывающими татуировки, темные волосы небрежно уложены, на губах – та самая наглая ухмылка, которую я так ненавидела и так любила одновременно. Он был прекрасен. До отвращения. До боли. – Я уже боюсь представить, что ты мне подаришь на этот раз, – сказала я. – В прошлый раз ты подарил мне яхту, которую я до сих пор хочу продать. – На этот раз я буквально дарю тебе себя. – Себя? Ты и так мой. Ты – мой муж. Это не подарок, это констатация факта. – Ах, но есть нюанс, – он притянул меня ближе. – Я буду отвечать в течение недели «да» на все твои просьбы и хотелки. Без права отказа. Всю неделю. Семь дней. Что скажешь? Я рассмеялась – громко, искренне, запрокидывая голову. – Это правда сильный подарок. Ты понимаешь, что ты только что подписал себе приговор? – Понимаю. Но я готов рискнуть. – Тогда слушай мое первое желание. Поцелуй меня. – С удовольствием. Он поцеловал меня. Глубоко. Жадно. Так, как целовал всегда – будто мы были одни в комнате, хотя вокруг стояли все наши друзья и Агата кричала: «О, да! Молодожены!». Я слышала, как кто-то аплодирует. Кажется, Ноа свистнул. Но мне было все равно. Я целовала своего мужа и чувствовала себя счастливой. По-настоящему. До краев. Когда мы наконец оторвались друг от друга, я оглядела комнату. Агата и Эзра о чем-то шептались, и она смеялась, прижимаясь к нему. Лэйн и Каин стояли у окна и смотрели на огни Манхэттена – его рука лежала на ее талии, и она не отстранялась. Одри и Давид танцевали под музыку, которая играла где-то на заднем плане, и он что-то шептал ей на ухо, а она улыбалась. Ноа наконец-то украл кусок торта и теперь ел его с видом победителя. Мои друзья. Моя семья. Мой муж. Благодаря академии «Элизиум» у меня была эта семья. Да, через боль. Да, через страх. Да, через потери. Но мы выжили. Мы все выжили. И теперь, спустя годы, мы были вместе. Счастливы. Успешны. И мы никогда не забудем то, что пережили. Потому что именно это сделало нас теми, кто мы есть. Я люблю Люцифера и хочу провести с ним всю свою жизнь. И я знаю, что так и будет. Потому что мы заслужили это. Все мы.