Глава 22

POV Одри

Тишина в подвале была такой густой, что, казалось, ее можно было резать ножом. Мы с Ноа сидели, привязанные к трубам, как два неудачливых заложника из дешевого фильма ужасов, и молчали. Я пыталась думать. Пыталась найти выход. Но голова все еще кружилась после хлороформа, а мысли разбегались, как тараканы при свете. Единственное, что я знала наверняка, – мы в полной заднице. В полной, абсолютной, тотальной заднице. – Какой у нас план? – спросил Ноа. Его голос звучал на удивление спокойно для человека, которого похитили второй раз за семестр. – Понятия не имею, – честно ответила я. – Знаю только, что мы в полной заднице. Это пока весь план. Краткий, лаконичный, реалистичный. – Звучит как название для книги. «Мы в полной заднице: мемуары выживших». Авторы – Одри Райт и Ноа... – Я не знаю твою фамилию. – И не надо. Она дурацкая. – Теперь я хочу знать. – Нет. – Ноа, мы, возможно, умрем здесь. Ты правда хочешь, чтобы твоя дурацкая фамилия осталась тайной? – Именно этого я и хочу. Это мой последний оплот достоинства. Я фыркнула. Он умел меня рассмешить, даже когда все катилось к чертям. Мы замолчали. Тишина тянулась бесконечно. Прошло, наверное, минут десять. Или пятнадцать. Или целая вечность. – Он одержим мной, – сказала я наконец, нарушая молчание. – Это его слабость. Если он придет за мной – а он придет, – он, скорее всего, развяжет меня. Он хочет видеть мое лицо. Хочет прикасаться ко мне. Хочет... неважно. Но он развяжет меня. – Допустим, – медленно произнес Ноа. – И что потом? – Потом... – я задумалась. – У меня есть ты. И у тебя есть... – Телефон. – Что? – У меня есть телефон. В кармане. Я уставилась на него, пытаясь разглядеть в темноте его лицо. – Ты шутишь? У тебя есть телефон?! И ты молчал?! Ноа, мать твою, почему ты сразу не сказал?! – Потому что я привязан к трубе! Я не могу достать его сам! И я думал, что, может быть, ты придумаешь план, и тогда я скажу. Вот я и говорю. У меня телефон в кармане. – Мой телефон забрали, – сказала я. – У меня его нет. Как у тебя получилось сохранить свой? – У меня их два. Один – основной, его забрали. Второй – запасной, для работы. Он меньше, тоньше. Лежит во внутреннем кармане джинсов. Видимо, наш маньяк туповат и не заметил его. Или торопился. Или и то, и другое. – Туповатый маньяк – это лучшая новость за сегодня, – сказала я. – Ты мой герой. Я тебя обожаю. Если мы выживем, я куплю тебе новую пижаму. С динозаврами. Или с единорогами. Выбирай. – С динозаврами. Единороги – это слишком. – Договорились. Мы оба замолчали, переваривая новую информацию. У нас был телефон. Это меняло все. Это был шанс – крошечный, но шанс. Если я смогу добраться до телефона, если я смогу написать Давиду, или Люциферу, или кому угодно... – Если ты уверена, что он развяжет тебя, – сказал Ноа, – то, может быть, ты как-то выхватишь телефон у меня? Когда он отвлечется или когда выведет тебя отсюда. – Это рискованно. Если он увидит, что я беру телефон, он может... ну, не знаю, отрубить мне руку. Или что похуже. Нужно сделать это незаметно. Очень незаметно. – Тогда нужно придумать отвлекающий маневр. Что-то, что заставит его отвести взгляд. – Мне плохо, – перебила я. – Я могу притвориться, что мне плохо. Очень плохо. Что я теряю сознание. Он подойдет ко мне, чтобы проверить, развяжет меня – потому что он захочет привести меня в чувство, он не захочет, чтобы я отключилась раньше времени, он хочет, чтобы я была в сознании для его игр. И в этот момент я упаду... в твою сторону. Ближе к тебе. И выхвачу телефон. – Если ты упадешь достаточно близко. И если он не заметит. А если заметит? – Тогда план А провалится, и нам придется импровизировать. – У нас есть план Б? – План Б – это ты. Ты начнешь говорить. Что угодно. Отвлекать его. Задавать вопросы. Кричать. Петь. Что угодно, лишь бы он на секунду отвел взгляд от меня. – Я не умею петь. – Значит, говори. Ты же программист. Расскажи ему про алгоритмы. Про базы данных. Про... – Про распределенные системы? – Да! Именно! Расскажи ему про распределенные системы! Это усыпит кого угодно! – Эй! Распределенные системы – это очень интересно! – Ноа, мы в подвале. Нас похитили. Сейчас не время защищать честь распределенных систем. – Ладно, – он вздохнул. – Если ты упадешь рядом со мной, я постараюсь подвинуться так, чтобы телефон был ближе к тебе. Но учти – я привязан. Я не могу сильно двигаться. – Я учту. Пароль, кстати? Пароль от телефона. Чтобы я могла разблокировать его, когда достану. – А, – он помолчал. – 6969. Я уставилась на него. Даже в тусклом свете лампочки я могла разглядеть, что он слегка покраснел. – Что за дебильный пароль? – спросила я. – Ади придумал, – мрачно ответил Ноа. Я замолчала. Ади. Наш друг. Тот самый, который погиб от рук Манекенщика. Тот самый, чье тело мы нашли в особняке. Тот самый, кто всегда шутил, всегда смеялся, всегда придумывал дурацкие пароли. – Да, – тихо сказала я. – Это в его стиле. – Я хотел поменять, – сказал Ноа. – Но потом... не смог. Оставил. Как память. – Я понимаю. Мы снова замолчали. Тишина была другой – не напряженной, а скорее... печальной. Мы оба думали об Ади. О том, как он смеялся. О том, как он подкалывал Ноа. О том, как он подшучивал над всеми нами. Даже над Люцифером. О том, что его больше нет. – И что нам остается? – спросил Ноа, прерывая молчание. – Просто ждать? – Просто ждать, – подтвердила я. – Ждать, пока он придет. Ждать, пока я притворюсь, что мне плохо. Ждать, пока он развяжет меня. Ждать, пока... – А вдруг здесь камеры? – перебил Ноа. Его голос стал тише. – Со звуком. Если он наблюдает за нами, он уже знает про телефон. Он уже знает наш план. Он просто ждет, чтобы... – Тогда нам конец, – сказала я. – Но я не вижу камер. Ты видишь? – Нет. Но это не значит, что их нет. – Значит, будем надеяться, что их нет. Потому что если они есть, то все это бессмысленно. – Я не очень люблю полагаться на надежду. Это ненаучно. – А я не очень люблю сидеть привязанной к трубе. Но вот мы здесь. Шаги. Мы оба замолчали. Тяжелые, размеренные шаги раздались откуда-то сверху. Кто-то спускался по лестнице. Кто-то, кого мы не могли видеть, но кого я знала. Я знала этот шаг. Я знала эту уверенность. Малек. Дверь в дальнем конце подвала открылась. Медленно. Со скрипом. И в тусклом свете лампочки я увидела его. Он был в том же дорогом пальто, в котором я видела его в аэропорту. Его темные волосы были аккуратно уложены. На лице – спокойная, почти ласковая улыбка. Как будто он пришел не пытать меня, а провести очередной сеанс. – Одри, – сказал он, и его голос был теплым, почти нежным. – Я скучал по тебе. Ты не представляешь, как я скучал. Эти дни без тебя были... невыносимы. – Не могу сказать того же, – ответила я. Мой голос был хриплым, но я старалась, чтобы он звучал ровно. – Ты выглядишь ужасно. Тебе не идет это пальто. Он рассмеялся – тихо, мягко. – Твой сарказм – одна из тех вещей, которые я в тебе люблю. Ты всегда была... дерзкой. Даже когда боялась. – Я не боюсь тебя. – Боишься. Но это нормально. Страх – это часть игры. Часть нашего... танца, – он подошел ближе. Я видела его лицо – спокойное, уверенное. Глаза – карие, глубокие – смотрели на меня с выражением собственника. Как на вещь, которая ему принадлежит. – Ты привязана, – сказал он. – Это неудобно. Дай я помогу тебе. Я не хочу, чтобы ты страдала. По крайней мере, не так. Не от веревок. Он наклонился и начал развязывать веревку на моих запястьях. Его пальцы касались моей кожи – холодные, но нежные. Как на тех сеансах. Как всегда. Я подавила дрожь отвращения. – Вот так, – сказал он, освобождая мои руки. – Так лучше? – я не ответила. Вместо этого я закрыла глаза и начала оседать – медленно, как будто теряя сознание. Я надеялась, что это выглядит убедительно. Надеялась, что он купится. – Одри? – его голос стал встревоженным. – Одри, что с тобой? Я не отвечала. Я падала – в сторону Ноа, как мы и планировали. Мои колени коснулись холодного бетона, и я рухнула на бок, вытянув руки вперед. Мои пальцы коснулись его бедра, затем – кармана. Я чувствовала ткань джинсов. Чувствовала твердый прямоугольник телефона под ней. – Ей плохо! – крикнул Ноа. – Что вы с ней сделали? Она теряет сознание! Ей нужен врач! Вы же психолог, вы должны понимать! – Я понимаю, – ответил Малек. Его голос был спокойным, но я слышала в нем раздражение. – Замолчите. – Не замолчу! Она моя подруга! Если она умрет, вы... – Она не умрет. Это просто последствия хлороформа. Они пройдут. Пока они говорили, мои пальцы нащупали край телефона. Я потянула его – медленно, осторожно, – и он скользнул в мою ладонь. Я спрятала его в рукав, прижимая к запястью. Сердце колотилось где-то в горле. Я молилась, чтобы он не заметил. – Одри, – сказал Малек, наклоняясь ко мне. Его рука легла на мое плечо. – Ты слышишь меня? Ты в порядке? Я медленно открыла глаза и посмотрела на него. – Я в порядке, – прошептала я. – Просто... голова кружится. Дай мне минуту. – Конечно, – он улыбнулся. – У нас есть время. Много времени. Я никуда не тороплюсь. Малек помог мне подняться. Его рука – холодная, но уверенная – легла на мой локоть, поддерживая. Это прикосновение было почти заботливым. Почти нежным. И от этого меня тошнило еще больше. Я прижимала телефон к запястью, спрятанный в рукаве, и молилась, чтобы он не заметил. Чтобы не почувствовал. Чтобы не задал вопрос, на который у меня не было ответа. – Пойдем, – сказал он. – Тебе нужно подышать воздухом. Здесь душно. Ты все еще бледна. А мне нужно, чтобы ты была в полном сознании для того, что я запланировал. – Куда мы идем? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. Не испуганно. Не вызывающе. Просто... нейтрально. Как на сеансе. Как будто ничего не произошло. – На улицу. Я хочу показать тебе кое-что. Ты должна это увидеть. Это важно. Для нас обоих. Я не стала спорить. Спорить с маньяком – плохая идея. Особенно когда у тебя в рукаве спрятан телефон, а твой друг остался привязанным к трубе в подвале. Я просто кивнула и позволила ему вести меня. Мы поднялись по лестнице – старой, скрипучей, – и вышли через тяжелую металлическую дверь на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и я вдохнула его полной грудью. После затхлого подвала это было почти благословением. Почти. Снегопад прекратился. Небо было серым, низким, но между тучами проглядывали островки бледного света. Я быстро огляделась, стараясь запомнить каждую деталь. Это была привычка – профессиональная деформация будущего психиатра, – но сейчас она могла спасти мне жизнь. Мы стояли у входа в заброшенное здание. Оно было огромным – длинное, приземистое, с облупившейся краской и выбитыми окнами. Старые медицинские каталки валялись у входа, покрытые снегом. На стене – полустертая вывеска, которую я с трудом разглядела: «Психиатрический санаторий "Риверсайд"». Часть букв отвалилась, и надпись читалась с трудом, но я запомнила название. Пригодится. Я лихорадочно сканировала местность. Мы были где-то за городом – вокруг только деревья, снег и заброшенные здания. Вдалеке, метрах в трехстах от нас, виднелось еще одно здание – поменьше, с покосившейся вывеской, на которой я с трудом разглядела слово «Metro». Заброшенный мотель. Значит, где-то рядом должна быть трасса. Если я смогу понять, где мы находимся, я смогу написать ребятам. Смогу дать им ориентир. Смогу... – О чем ты думаешь? – спросил Малек, и я вздрогнула. – О том, что здесь холодно, – ответила я. – И о том, что это место выглядит как декорация к фильму ужасов. Тебе не кажется, что это слишком... клишировано? Заброшенная психиатрическая больница? Серьезно? Ты не мог выбрать что-то более оригинальное? Например, заброшенный аквапарк? Представь: ты, я, горки и хлороформ. Очень весело. Он усмехнулся. – Твой сарказм – одна из тех вещей, которые я в тебе люблю. Но нет. Я выбрал это место не из-за его эстетики. Хотя она, согласись, впечатляет. Здесь все началось. И здесь все закончится. – Что началось? – я старалась, чтобы голос звучал ровно. – Твоя карьера маньяка? Твое хобби по вырезанию органов? Или что-то еще? – Идем, – сказал он, игнорируя мой вопрос. Он взял меня за руку – его пальцы переплелись с моими, как у влюбленной пары. Я подавила желание вырваться. Не сейчас. Еще рано. – Я покажу тебе. Нет смысла скрывать это от тебя. Ты заслужила право знать. Ты – единственная, кто может понять. Мы вошли обратно в здание. Внутри пахло плесенью, пылью и чем-то еще – чем-то, что я узнала сразу же. Запах старой крови. Он въелся в стены, в пол, в само основание этого места. Я видела следы на полу – темные, засохшие пятна, которые могли быть чем угодно, но я знала, чем они были. Кровь. Много крови. Разных людей. Разных жертв. Именно здесь он разделывал их. Именно здесь он доставал их органы. Меня затошнило, но я сдержалась. Я не покажу ему свою слабость. Не сейчас. Мы шли по коридорам. Длинным, темным, бесконечным. Стены были покрыты облупившейся краской и старыми медицинскими плакатами – схемы человеческого тела, таблицы с лекарствами, пожелтевшие от времени. Кое-где валялись старые каталки, сломанные стулья, разбитые пробирки. Это место было похоже на ад. Или на декорацию к фильму ужасов. Или на то и другое одновременно. Наконец мы остановились перед дверью. Она была другой – не как все остальные. Чистой. Новой. Как будто ее специально заменили. Малек толкнул ее и пропустил меня вперед. Комната была... другой. Не как остальная больница. Здесь было чисто. Свежо. Пахло антисептиком и чем-то еще – чем-то цветочным. В углу стояла больничная кровать с белыми простынями. Рядом – медицинское оборудование: капельницы, мониторы, какие-то приборы, которые тихо попискивали. Все работало. Все было подключено. И на кровати лежала женщина. Ей было лет шестьдесят. Может, больше. Ее лицо было спокойным – почти безмятежным, – но очень бледным. Почти прозрачным. Множество морщин покрывало кожу, и каждая из них рассказывала свою историю. Глаза были закрыты. Она не спала – она была в коме. Или в чем-то очень похожем. От нее исходило странное, почти осязаемое ощущение... покоя. И это было неправильно. В этом месте, среди всей этой крови и ужаса, она лежала, как спящая королева из сказки. У меня пробежали мурашки. – Кто это? – спросила я, хотя уже догадывалась. – Моя мама, – сказал Малек, подошел к кровати и пригладил волосы женщины. Его движение было нежным. Любящим. Я смотрела на него. На эту женщину. На эту комнату. – Астрея Синнер. У нее рак, – его голос был спокойным, но в нем звенела едва заметная боль. – Она должна была умереть много лет назад. Врачи сказали, что у нее нет шансов. Что она не доживет до следующего Рождества. Но я не позволил ей умереть. Я нашел способ. Я искал лекарство. Я посвятил этому всю свою жизнь. Все свои знания. Все свои ресурсы. – Лекарство? – я не могла отвести взгляд от женщины. От ее бледного лица. От ее неподвижных рук. – О чем ты говоришь? – Я говорю об эксперименте, – сказал Малек. Он повернулся ко мне, и в его глазах горел огонь. Огонь одержимости. Огонь, который я видела у своего отца, когда он говорил о Боге. – О величайшем эксперименте в истории медицины. Я искал способ победить смерть. И я нашел его. Вернее, нашел два способа. Два пути. И ты связана с обоими. Я смотрела на него, чувствуя, как внутри все холодеет. – Два эксперимента? – переспросила я. – О чем ты? – Первый эксперимент, – начал он, и его голос стал более лекционным. Как будто он читал доклад на конференции. – Постепенная замена всех пораженных органов моей матери на здоровые. Рак распространился по всему ее телу – печень, почки, поджелудочная железа, лимфатическая система. Обычная медицина бессильна. Но я не обычный врач. Я разработал методику, при которой новые органы, пересаженные от здоровых доноров, не подвергаются атаке раковых клеток. Я использую комбинацию иммуносупрессантов и генной терапии, чтобы подавить онкогены и одновременно не дать организму отторгнуть трансплантат. Это сложно. Это требовало лет исследований. Лет... практики. Каждый донор давал мне новый орган и новые данные. Чейз – его почки. Ади – его печень. Александр – его поджелудочная. И так далее. Постепенно, шаг за шагом, я заменял ее больные органы на здоровые. Это работало. Но медленно. Слишком медленно. И я понял, что мне нужно нечто большее. Нечто, что ускорит процесс. Нечто, что сделает ее полностью здоровой. И тогда я нашел второй путь. – Какой? – прошептала я, хотя уже боялась услышать ответ. – Ты, – сказал он. – Твое ДНК. – Мое ДНК? – Да, – он улыбнулся, и его улыбка была полна научного восторга. – Помнишь тот сеанс, когда мы обсуждали физический контакт? Когда я касался твоих плеч? Ты была так напряжена, так уязвима. И пока ты говорила о своем отце, о своих страхах, я взял несколько твоих волос. Всего несколько – ты даже не заметила. Я анализировал их в своей лаборатории. И знаешь, что я обнаружил? – Что? – мой голос был едва слышен. – Твое ДНК – идеальное совпадение с ДНК моей матери. Не как донора органов – для этого у меня есть другие. А как источника биологического материала для создания персонализированного лекарства. Видишь ли, рак – это генетическая мутация. Но у некоторых людей есть природная устойчивость к определенным видам мутаций. У тебя – именно такая устойчивость. Твои клетки содержат редкий набор генов, которые могут подавлять онкогены, специфичные для рака моей матери. Если я выделю из твоей крови, из твоего костного мозга, из твоих тканей необходимые компоненты, я смогу создать лекарство, которое полностью исцелит ее. Не просто заменит органы – исцелит на клеточном уровне. И тогда она проснется. Тогда она будет здорова. По-настоящему здорова. Благодаря тебе. Я смотрела на него и не могла поверить своим ушам. Он говорил о моем теле как о ресурсе. Как о сырье для своего безумного эксперимента. Он говорил о моей смерти – или, по крайней мере, о моем использовании – как о чем-то... благородном. – Ты сумасшедший, – прошептала я. – Ты убил всех тех людей ради органов? Ради ДНК? – Ради нее, – поправил он, глядя на мать. – Ради нее я готов на все. Ты не понимаешь, Одри. Ты не знаешь, каково это – смотреть, как человек, которого ты любишь больше всего на свете, медленно умирает. Каково это – знать, что ты можешь спасти ее, но для этого нужно нарушить правила. Законы. Мораль. Я выбрал ее. Я всегда выбирал ее. И теперь, с твоей помощью, я наконец-то смогу завершить то, что начал. – С моей помощью? – я горько усмехнулась. – Я не помогаю тебе. Ты похитил меня. Ты связал меня. Ты угрожал мне. – Я не хотел этого, – сказал он, и в его голосе прозвучала странная, извращенная искренность. – Я хотел, чтобы ты пришла ко мне добровольно. Чтобы ты поняла. Чтобы ты увидела высшую цель. Но ты... ты была упрямой. Ты сопротивлялась. Ты играла со мной. И я был вынужден... принять меры. – Ты болен, – сказала я. – Ты нуждаешься в помощи. В настоящей помощи. Не в экспериментах. Не в убийствах. – Возможно, – он пожал плечами. – Но сейчас это неважно. Важно то, что ты здесь. Что у меня есть все необходимое. И что очень скоро моя мать будет здорова. А ты... ты станешь частью чего-то великого. Твое тело спасет жизнь. Разве это не прекрасно? Черт. Черт, черт, черт. Нужно срочно к чертовой матери валить отсюда. Я чувствовала, как паника подступает к горлу, как страх сжимает легкие, и даже мой верный сарказм – мой самый надежный защитный механизм, который не подводил меня никогда, – сейчас молчал. Потому что это было слишком. Слишком даже для меня. Я ощущала себя гребаной Элли из «The Last of Us». Серьезно. Это было почти смешно, если бы не было так ужасно. Элли – девочка с особенными клетками, с иммунитетом к тому, что убивало всех остальных. Ее тело могло стать лекарством для всего человечества. Ее преследовали, ее хотели вскрыть, ее хотели использовать. И вот я – Одри Райт, будущий психиатр, – стояла в заброшенной психиатрической больнице и слушала, как маньяк-психолог объясняет мне, что мое ДНК – идеальное совпадение для создания лекарства от рака его матери. Только в отличие от Элли, у меня не было Джоэла, который пришел бы и вытащил меня отсюда, убив всех на своем пути. У меня были друзья, которые, надеюсь, уже искали меня. Но они не знали, где я. И они не были вооружены до зубов. Какое, к черту, лекарство? Какое, к черту, ДНК? Он собирался использовать мое тело как фабрику по производству лекарства для своей матери. Мои клетки. Мою кровь. Мой костный мозг. И когда он закончит... что останется от меня? Я глубоко вздохнула. Не сейчас. Паника – это роскошь. Паника – это смерть. Я должна думать. Должна действовать. Должна найти способ выбраться отсюда или хотя бы дать знать ребятам, где я. – Когда она в последний раз была в сознании? – спросила я, кивая на женщину на кровати. Мой голос звучал на удивление ровно. Хорошо. Пусть думает, что я все еще контролирую себя. Что я все еще играю в его игру. Малек помрачнел. Его пальцы, которые гладили волосы матери, замерли. – Давно, – сказал он. – Очень давно. Я сложила два плюс два. Десять лет назад. Первые убийства. Первые жертвы Манекенщика. Первые изъятые органы. Все началось тогда. И тогда же... – Десять лет назад были первые убийства, – сказала я. – Тогда она и впала в кому? Он снова пригладил волосы матери – нежно, почти благоговейно, – и кивнул. – Да. Рак достиг критической стадии. Органы начали отказывать. Врачи сказали, что надежды нет. Они хотели отключить ее от аппаратов. Позволить ей умереть. Но я не позволил. Я перевел ее сюда, в эту больницу, которую купил на все свои сбережения. Я подключил ее к аппаратам жизнеобеспечения. Я поддерживал ее жизнь всеми возможными способами. И я начал искать лекарство. – Убивая людей. – Спасая ее, – поправил он. – Это вопрос приоритетов. Ты – психиатр. Ты должна понимать. Человеческая психика устроена так, что мы всегда выбираем тех, кого любим. Я выбрал ее. И я не жалею. Я смотрела на него и понимала, что передо мной человек, который утратил все моральные ориентиры. Который верил в свою правоту с той же неистовой силой, с какой мой отец верил в Бога. И это было страшнее всего. Потому что такого человека нельзя переубедить. С ним нельзя договориться. От него можно только бежать. – И что со мной будет? – спросила я. – Когда ты закончишь свой эксперимент? Что останется от меня? Малек прошел к окну и встал ко мне спиной, глядя на заснеженный лес за стеклом. – Я отвечу на все твои вопросы, Одри, – сказал он. – В честь благодарности за твое ДНК. Ты заслужила это. Ты – единственная, кто может понять. Единственная, кто оценит масштаб. Единственная, кто увидит красоту в том, что я делаю. «В честь благодарности за твое ДНК». Меня еще никогда не благодарили за ДНК. Это был новый уровень абсурда. Я медленно, очень медленно, начала вытаскивать телефон из рукава. Мои пальцы были холодными и дрожали, но я заставила их двигаться. Малек смотрел в окно. Его спина была повернута ко мне. У меня было несколько секунд. – Зачем тебе Авель? – спросила я, чтобы отвлечь его, пока мои пальцы нащупывали кнопки. Я набрала номер Вики – он был в контактах, я помнила его наизусть. Открыла сообщения. Начала печатать. Медленно. Очень медленно, чтобы не издать ни звука. – Авель? – Малек усмехнулся. – Он полезный инструмент. Он хотел убить своего брата – эту идею фикс он носил в себе годами. С самого детства. Ты знаешь, что он пытался заставить Каина молиться часами? Что он верил, будто Каин – это «грех, который нужно замолить»? Когда он узнал, что я – Манекенщик, он пришел ко мне. Предложил союз. Я согласился помочь ему убить Каина. Взамен он помогал мне. Отвлекал внимание. Создавал хаос. Когда он гонялся за твоими друзьями с топором в первый раз – в лесу, – это было специально. Я попросил его об этом, чтобы отвести от меня подозрения – у нас с тобой был сеанс в то же время. Идеальное алиби. Я печатала. «Заброшенный мотель Metro». Это было быстрее, чем «Психиатрический санаторий Риверсайд», и я не была уверена в точном названии больницы – половина букв на той табличке была стерта. Но мотель – другое дело. Его вывеска была целой. И если ребята найдут мотель, они увидят и больницу. Оставалось надеяться, что они поймут. – А во второй раз? – спросила я, продолжая печатать. – В новогоднюю ночь? Догонялки? Зачем тебе это было нужно? Ты уже отвлек от себя подозрения. Зачем было снова играть с нами? Малек повернул голову вполоборота, но не обернулся полностью. Я замерла. Телефон был в моей руке, спрятанный за бедром. – Во второй раз, – сказал он, и его губы растянулись в безумной ухмылке, – я просто хотел увидеть тебя. Познакомить тебя со второй частью меня. Ты общалась с доктором Синнером – спокойным, понимающим, профессиональным. Но я хотел, чтобы ты узнала и другого меня. Того, кто может быть опасным. Того, кто может быть страстным. Игра в догонялки была идеальным способом. Ты была так напугана. Так прекрасна в своем страхе. И когда я прижал тебя к дереву... когда я коснулся твоего лица... когда я поцеловал тебя... это был самый интимный момент в моей жизни. Я хотел, чтобы ты узнала меня настоящего. И ты узнала. Ты испугалась. Но ты также... ответила. Я чувствовал это. Твое сердце билось так же быстро, как мое. Ты была создана для меня, Одри. Просто ты еще не поняла этого. Меня передернуло. Он говорил о моем ужасе как о романтическом свидании. Как о взаимном влечении. Он определенно был психопатом. Клиническим психопатом, с полным отсутствием эмпатии и манией величия. – Почему ты убивал близких мне людей? – спросила я. Мой голос дрогнул, и я надеялась, что он примет это за эмоции, а не за напряжение от того, что я пытаюсь одновременно печатать и говорить. – Ади. Ты мог выбрать кого угодно. Почему он? – Потому что я хотел видеть твое лицо, – ответил он просто. – Когда ты узнавала о смерти Ади, твои глаза были полны такого отчаяния, такой боли... это было прекрасно. Чистое, нефильтрованное страдание. Как произведение искусства. Когда ты узнала об Александре – ты чувствовала боль за подругу, не так ли? Она думала, что, если бы не отвергла, он был бы жив. Я хотел, чтобы ты чувствовала эту боль. Чтобы она съедала тебя изнутри. Потому что боль делает человека уязвимым. А уязвимость делает человека... доступным. Открытым для меня. – А Чейз? – спросила я. – Он был первым. Почему он? – Чейз был практической необходимостью, – ответил Малек. – Мне нужна была его должность. Его доступ к студентам. Его кабинет. Я знал, что академия ищет психолога, и я хотел занять это место. Кроме того, его органы были... полезны. Его почки стали первым успешным трансплантатом для моей матери. Так что он послужил двойной цели. – А другие? – Я почти закончила печатать. Оставалось только отправить. – Те, что были до Чейза? Десять лет назад? – Эксперименты, – коротко ответил он. – Метод проб и ошибок. Я учился. Оттачивал технику. Первые попытки были... неудачными. Но я быстро научился. Я всегда был способным учеником. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает ярость. Чистая, холодная ярость. Он убивал людей, чтобы манипулировать моими эмоциями. Чтобы видеть мое отчаяние. Чтобы делать меня слабее. Все это время – все эти смерти, все эти страдания – были частью его игры. Его больной, извращенной игры. Я почти закончила печатать. Оставалось только отправить. Я нажала на кнопку – беззвучно, одним движением пальца. Сообщение ушло. «Заброшенный мотель Metro». Я не знала, поймут ли они. Не знала, успеют ли. Но это был единственный шанс. – А что ты чувствовал, когда... Малек повернулся. Его глаза упали на мою руку. На телефон. На экран, который все еще светился. Его лицо изменилось мгновенно. Ушла улыбка. Ушла нежность. Осталась только холодная, ледяная ярость. – Что это? – спросил он, и его голос был тихим, но в нем звенела угроза. Я не успела ответить. Он пересек комнату в три шага – быстрее, чем я могла ожидать, – и выхватил телефон из моей руки. Я попыталась удержать его, но его хватка была железной. Он посмотрел на экран – на отправленное сообщение, на адресата, – и его лицо исказилось. – Ты думала, что сможешь обмануть меня? Что я не замечу? Он разбил телефон о стену. Экран треснул, осколки посыпались на пол. Затем еще раз – о край стола. И еще раз – пока от телефона не осталась только груда пластика и стекла. – Это была ошибка, Одри, – сказал он, поворачиваясь ко мне. Его голос был спокойным, но в глазах горел тот самый огонь, который я видела у него, когда он говорил о своем эксперименте. – Большая ошибка. Малек схватил меня за руку и потащил обратно в подвал. Его хватка была железной – не вырваться, не убежать. Я пыталась упираться, но он был сильнее. Гораздо сильнее. И он был зол. Не кричал, не угрожал – просто тащил меня за собой, как провинившегося ребенка, которого ведут в угол. – Я не могу позволить себе наказать тебя, Одри, – сказал он, и его голос был обманчиво спокойным. – Ты мне нужна. Твое тело. Твоя кровь. Твой костный мозг. Я не могу повредить их. Пока. Но ошибки должны иметь последствия. Ты это знаешь, не так ли? Ты же психиатр. Ты понимаешь важность последствий. Поэтому наказание за твою ошибку получит твой друг. – Нет! – я попыталась вырвать руку, но он сжал ее еще крепче, до боли. – Не трогай Ноа, черт тебя подери! Он ничего не сделал! Он просто... он просто оказался не в том месте не в то время! – Как и все мы, – ответил Малек. – Как и все мы. Но это не оправдание. Он втолкнул меня в подвал. Ноа поднял голову, и я увидела страх в его глазах – тот самый страх, который он так старательно прятал за сарказмом. Малек снова привязал меня к трубе – на этот раз туже, так что веревка впивалась в запястья. Затем он подошел к Ноа. Развязал его. Ноа попытался вырваться, но Малек был быстрее – он схватил стул, стоявший в углу, поставил его прямо напротив меня и привязал Ноа к нему. Руки – к подлокотникам. Ноги – к ножкам. Ноа был полностью обездвижен. Я смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри все холодеет. Я даже боялась представить, что он собрался делать. И, как оказалось, не зря боялась. Малек достал нож. Небольшой, хирургический – острый, блестящий в тусклом свете лампочки. Он провел пальцем по лезвию, проверяя остроту, и удовлетворенно кивнул. Затем приставил нож к горлу Ноа. – Не трогай его! – крикнула я. Мой голос сорвался на всхлип. Слезы уже текли по щекам, и я не могла их остановить. Боже, они должны выбраться отсюда вместе. Оба. Я не могу допустить, чтобы он не выбрался отсюда. Ноа – мой друг. Он всегда был рядом. Он взламывал телефоны, он помогал с расследованием, он носил дурацкие пижамы и спорил о шапках с помпонами. Он не заслужил этого. Он не заслужил ничего из этого. Если с ним что-то случится... если он умрет здесь, по моей вине... это окончательно сломает меня. – Извинись, Одри, – сказал Малек. Его голос был мягким, почти ласковым. – Извинись за то, что ты сделала. Извинись за то, что пыталась обмануть меня. И тогда он не умрет. – Прости! – выкрикнула я. – Прости, прости, прости! Я сделаю что угодно, только не надо... пожалуйста, не трогай его! Малек рассмеялся. Смех был тихим, почти мелодичным, и от этого еще более жутким. – Хорошо, Одри. Что угодно? Ты уверена? Что угодно – это очень широкое понятие. – Да, – прошептала я. Мой подбородок задрожал. Слезы текли по щекам, и я ненавидела себя за эту слабость. Но я не могла остановиться. – Что угодно. Только не убивай его. Пожалуйста. – Тогда почувствуй себя на моем месте, – сказал он. – Почувствуй, каково это – быть мной. Каково это – делать то, что нужно, даже когда это тяжело. Каково это – причинять боль ради высшей цели, – он развязал одну мою руку. Вторую оставил привязанной к трубе – так что я могла двигать только одной рукой. Затем он вручил мне в свободную руку кинжал. Тяжелый, с черной рукояткой, с острым лезвием, которое блестело в тусклом свете. – Отрежь ему палец. Для начала. Я почувствовала, как мир поплыл перед глазами. Я сейчас потеряю сознание. Я сейчас точно потеряю сознание. Мое сердце колотилось где-то в горле, и к горлу подступала тошнота. Отрезать ему палец. Своими руками. Своему другу. Я не могла. Я не могла этого сделать. – Если хочешь, чтобы твой друг не умер, – сказал Малек, и его голос стал жестче, – режь. Сейчас же. Или я перережу ему горло, и ты будешь смотреть, как он истекает кровью. Я впала в ступор. Мой мозг отказывался обрабатывать происходящее. Малек снова приставил нож к горлу Ноа – на этот раз достаточно близко, чтобы на коже появилась тонкая красная линия. – Ладно! – закричала я. – Ладно, я сделаю это! Только не убивай его! Пожалуйста, не убивай! Малек убрал нож и отступил на шаг, наблюдая за мной с выражением... интереса. Как ученый, который смотрит на лабораторную мышь. Я посмотрела на Ноа. Он весь покрылся испариной – капли пота стекали по его лбу, по вискам. Его лицо было бледным, как бумага. Но он смотрел на меня – прямо, без страха. И одними губами произнес: «Сделай это быстро». Он был прав. Если она будет делать это медленно, боль будет ужасно мучительной. Нужно сделать это быстро. Одним движением. Как пластырь. Как... боже, о чем я думаю?! Но мои руки дрожали. Я сейчас блевану. Я сейчас точно блевану. Я приставила кинжал к его пальцу – указательному, на левой руке. Ноа зажмурился. Я сделала глубокий вдох. Замахнулась. И рубанула. Хруст кости. Кровь – яркая, алая, брызнувшая на пол. И крик. Крик Ноа – истошный, полный боли, – который разнесся по подвалу и, казалось, проник в каждую клеточку моего тела. Я отвернулась, и меня вырвало – прямо на бетонный пол, в сторону от Ноа. Желудок скрутило спазмом, и я не могла остановиться. Малек рассмеялся. Он смеялся – искренне, почти радостно, – глядя на меня, стоящую на коленях в собственной блевотине, с окровавленным кинжалом в руке. – Я чувствовал себя так же в свое первое убийство, – сказал он. – Это пройдет. Со временем. С практикой. – Это все? – прохрипела я, вытирая рот рукавом. – Ты сказал – палец. Я отрезала палец. Этого достаточно? – Конечно, нет, – ответил он. – Ты думала, что все будет так просто? Один палец – и ты прощена? Нет, Одри. Ты должна отрезать их все. Все пять пальцев на левой руке. А потом мы посмотрим. Может быть, я буду удовлетворен. Может быть, нет. – Я не буду этого делать! – крикнула я. – Ты слышишь? Я не буду! – Значит, прощайся со своим другом, – Малек снова поднял нож. – Последние слова? Я дам вам минуту. Я посмотрела на Ноа. Он был бледен как смерть, его дыхание было прерывистым, но он снова посмотрел на меня – и снова одними губами прошептал: «Быстро». Я выпустила еще слез – они текли ручьем, и я не могла их остановить. Я снова замахнулась кинжалом. На этот раз я рубанула сразу по двум пальцам – среднему и безымянному. Хруст. Кровь. Крик. Ноа заорал снова – еще громче, еще отчаяннее. Его голос сорвался на хрип. – Еще два, Одри, – сказал Малек. – Еще два пальца, и ты прощена. Все твои грехи будут прощены, Одри. Разве не этого ты хотела? Разве не об этом ты молилась в чулане? О прощении? Я снова зарыдала – громко, отчаянно, – и рубанула еще дважды. Еще два пальца. Еще два кусочка Ноа, которые упали на бетонный пол. Еще одна порция крови. Еще один крик – на этот раз слабый, почти безжизненный. Я снова блеванула – на этот раз желчью, потому что в желудке уже ничего не осталось. Малек смотрел на меня. На Ноа. На окровавленный пол. И улыбался. – Хорошая девочка, – сказал он. – Ты хорошо справилась. Я горжусь тобой, Одри. А теперь... отдыхай. Скоро вернусь, милая. Я давно не чувствовала себя так. Сломленной. Грязной. Маленькой девочкой в чулане, которая ждет, когда отец закончит наказание. Ощущения были те же самые – та же беспомощность, тот же страх, та же тошнота, подступающая к горлу. Отец избивал меня кнутом. Или ремнем. Заставлял просить прощения за грехи, которых я не совершала. И я просила. Всегда просила. Потому что это был единственный способ выжить. Сейчас было так же. Только вместо отца – Малек. Вместо ремня – кинжал. Вместо грехов – сообщение, которое я пыталась отправить. И вместо моей боли – пальцы Ноа на бетонном полу. Я сидела, привязанная к трубе, и не могла отвести взгляд от этих пальцев. Они лежали в луже крови – указательный, средний, безымянный, мизинец. Четыре кусочка моего друга. Четыре части его тела, которые я отрезала своими руками. Моя свободная рука все еще дрожала, и на ней была его кровь. Я не могла ее вытереть. Не могла отмыть. Не могла забыть. – Ноа, – прохрипела я, и мой голос был чужим, сломанным. – Боже, Ноа, прости меня. Прости меня, пожалуйста. – За что? – Его голос был слабым, но в нем все еще звучал тот самый сарказм, который я так хорошо знала. – Ты спасла мне жизнь, Одри. Если бы не ты, он бы меня убил. Так что, технически, я должен сказать спасибо. Спасибо, что отрезала мне пальцы. Звучит дико, но это правда. – Этой ситуации вообще бы не произошло, если бы не я. Он использовал тебя, чтобы наказать меня. Ты пострадал из-за меня. Твои пальцы... – Это не твоя вина, – перебил он. – Это его вина. Только его. А теперь послушай меня. Нужно найти, чем обработать рану. Или хотя бы сделать жгут. Я теряю кровь. Много крови. Я вытерла слезы свободной рукой и попыталась сосредоточиться. Он был прав. Сейчас не время для самобичевания. Сейчас нужно действовать. – У тебя есть ремень? – спросила я. – На джинсах? – Да. На джинсах. Только я не могу его снять – руки привязаны. Я потянулась к нему. Моя свободная рука едва доставала до его стула. Я схватилась за ручку стула и подвинула его ближе – насколько позволяла веревка. Затем расстегнула его ремень и вытащила его из петель. Руки дрожали, но я справилась. Я начала перетягивать его руку – туго, как учили на уроках первой помощи. Кровь все еще сочилась, но жгут замедлил ее. – Что произошло? – спросил Ноа, пока я работала. Его голос был слабым, но он держался. – Когда он увидел телефон? – Я написала сообщение. Вики. «Заброшенный мотель Metro». Я почти успела. Но в последний момент он повернулся. Он увидел экран. Он... – Ты успела отправить? – Да. Сообщение ушло. – Значит, они будут знать, где нас искать. Это хорошо. Это очень хорошо. – Ноа, – прошептала я, и мой голос снова дрогнул. – Если бы я была более внимательна, у тебя бы остались все пять пальцев. Если бы я спрятала телефон лучше, если бы я... – Хватит, – оборвал он. – Ты сделала все, что могла. Ты отправила сообщение. Ты дала нам шанс. А теперь... – Он помолчал. – Можешь подобрать мои пальцы? И положить их в карман моего худи? Я уставилась на него, не веря своим ушам. Я едва истерически не рассмеялась, но вместо этого сорвалась на рыдания. – Зачем?! – выкрикнула я сквозь слезы. – Зачем тебе твои пальцы?! – Я видел в какой-то документалке, – сказал он, и его голос был пугающе спокойным, – как кому-то отрубили пальцы, и их удалось пришить обратно. Если мы выберемся достаточно быстро, может быть, мне смогут их пришить. Стоит попробовать. Хуже не будет. По крайней мере, у меня будет полный комплект. В кармане. – Если мы до завтра не выберемся, их точно обратно не пришьют, – сказала я, но послушно наклонилась и начала собирать пальцы. Один за другим. Указательный. Средний. Безымянный. Мизинец. Я клала их в карман его худи, и каждый раз меня передергивало. Они были холодными. Влажными от крови. Но я продолжала. – Спасибо, – сказал Ноа. – Ты настоящий друг. – Я отрезала тебе пальцы. Это не дружба. Это... я не знаю, что это. – Это выживание. Ты сделала то, что должна была. И я жив. Это главное. Я закончила и откинулась обратно к трубе. Меня тошнило. Хотелось просто спрятаться и никогда не выходить. Хотелось забыть этот день, этот подвал, эти звуки – хруст кости, крик Ноа, смех Малека. Но я не могла. Я должна была думать. Должна была найти выход. – Нам нужно как-то заманить его сюда, – сказала я. – Чтобы он снова меня выпустил. Может быть, я найду способ выбраться. Или хотя бы убью его. – Убьешь? – Ноа посмотрел на меня с сомнением. – Ты? Убить? Ты же психиатр. Ты лечишь людей. Ты не убиваешь. – Обычно – да. Но сегодня я готова сделать исключение. У меня есть мотивация. Он заставил меня отрезать пальцы моему другу. Он убил Ади. Он убил Александра. Он убил Чейза. Он годами терроризировал нас. Он – ходячая причина для исключения из моего профессионального кодекса. Я убью его и буду спать спокойно. Ну, насколько это возможно после всего этого. – Кинжал все еще у тебя? Я замерла. Кинжал. Тот самый, которым я отрезала пальцы Ноа. Я не помнила, чтобы Малек забирал его. Я огляделась, насколько позволяла веревка. Кинжала не было. Наверное, в панике – в той самой панике, когда меня рвало на пол, – я не заметила, как он его забрал. – Нет, – сказала я. – Похоже, он забрал его. – Значит, убить его кинжалом не получится. Шансов у тебя мало. Нужно надеяться на то, что у наших друзей айкью не ниже семидесяти и они быстро нас найдут. – Как ты еще умудряешься шутить? – спросила я. – Если не буду шутить, я прямо сейчас разрыдаюсь, – ответил он. – А это будет неловко. Для нас обоих. Мы замолчали. Время здесь текло иначе – медленно, тягуче, как патока. Я не знала, сколько прошло. Час? Два? Целая вечность? Ноа уснул – он потерял много крови, остался без пальцев и просто не смог не вырубиться. Я сидела, привязанная к трубе, и думала. О Малеке. О том, почему он стал таким. О его матери, которая лежала наверху – бледная, неподвижная, не подозревающая о том, что ее сын делает ради нее. Бедная женщина. Наверняка она бы предпочла просто умереть. Умереть, зная, что ее сын – хороший человек. А не жить вечно, зная, что ее существование оплачено кровью десятков невинных людей. Я попыталась развязать узел. Он был завязан очень туго, и моей дрожащей рукой было тяжело это сделать. Но это был единственный шанс. Малек, видимо, не особо заботился о том, что оставил меня с возможностью развязать веревку. Может быть, потому что дверь в подвал была заперта. Может быть, потому что он думал, что я слишком сломлена, чтобы пытаться. Он ошибался. Я возилась с веревкой долго. Очень долго. Мои пальцы были скользкими от крови, ногти сломались, но я продолжала. И спустя целую вечность – или, может быть, несколько часов – веревка поддалась. Я освободила вторую руку. Затем – ноги. Я встала на дрожащие ноги и огляделась. Подвал был пуст. Никаких инструментов. Никакого антисептика. Ничего, чем можно было бы помочь Ноа. Я попыталась открыть дверь. Заперто. Конечно. Я и не ожидала, что будет легко. Но паника все равно накатила – я едва снова не блеванула от нервов, хотя блевать было уже нечем. Мой желудок был пуст. Шаги. Я услышала их и замерла. Тяжелые, размеренные. Малек. Дверь открылась, и он вошел – в том же пальто, с той же спокойной улыбкой. Он оглядел меня – стоящую посреди подвала, со свободными руками, – и приподнял бровь. – Ты развязалась, – сказал он. – Впечатляет. Я думал, ты слишком сломлена для этого. Но ты снова меня удивила. Ты всегда меня удивляешь. Подумала над своим поведением? – спросил он, делая шаг ко мне. – Ты понимаешь, почему я должен был наказать тебя? Почему это было необходимо? Я не ответила. Он подошел ближе. Еще ближе. Прижал меня к стене – холодной, бетонной, – и провел пальцами по моей щеке. Медленно. Почти нежно. – Ты плакала, – сказал он. – Твои глаза красные. Ты выглядишь такой... уязвимой. Такой настоящей. Ты даже не представляешь, как это прекрасно. Он наклонился и поцеловал меня в щеку. Затем в другую. Затем в лоб. Его губы были сухими, холодными, и каждое прикосновение вызывало волну отвращения. Я снова заплакала – беззвучно, слезы просто текли по щекам. Черт, нужно собраться. Я не могу выглядеть сломанной. Если я покажу слабость, он получит то, что хочет. Нужно подыграть ему. Нужно сделать вид, что я... что мне... Я сделала вид, что наслаждаюсь поцелуями. Подставила лицо. Закрыла глаза. Представила, что это Давид. Что это его руки. Его губы. Его тепло. Малек прижался ко мне пахом, и я почувствовала его возбуждение. Твердое, прижатое к моему бедру. Меня едва снова не сорвало на рыдания, но я сдержалась. Нужно делать вид, что мне нравится. Нужно терпеть. Нужно выжить. Он сжал рукой мою грудь – сильно, до боли. Его губы скользнули по моей шее, оставляя влажные следы. – Ты такая красивая, – прошептал он. – Такая совершенная. Я ждал этого так долго. Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. Господи, если ты все-таки есть, спаси меня. Пожалуйста, спаси меня. Я не знаю, сколько еще смогу это выносить. Он задрал мой свитер. Его холодные пальцы коснулись моего живота, затем – спины, расстегивая лифчик. Он спустил его вниз и впился губами в мой сосок. Я вздрогнула – не от удовольствия, от отвращения, – но заставила себя не отталкивать его. Его рука скользнула между моих ног, надавливая сквозь джинсы. Просто абстрагируйся, Одри. Просто уйди в другое место. В другое время. Представь, что ты где-то еще. С кем-то еще. Если ты будешь сопротивляться, будет только хуже. Он сделает больно Ноа. Он сделает больно тебе. Просто терпи. Малек схватил мою руку и положил ее на свою эрекцию. Я почувствовала ее сквозь ткань брюк – твердую, горячую, отвратительную. Он расстегнул ширинку и вытащил член. Затем снова взял мою руку и заставил сжать его. – Чувствуешь? – прошептал он мне на ухо. – Чувствуешь, что ты со мной делаешь? Ты сводишь меня с ума, Одри. Ты всегда сводила меня с ума. С того самого дня, как я впервые увидел тебя на сеансе. Ты была такой... сломленной. Такой прекрасной в своей сломленности. Я знал, что ты будешь моей. Я всегда это знал. Пожалуйста, пусть ребята найдут нас. Пожалуйста, пусть они успеют до того, как он... Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

POV Лэйн (несколькими часами ранее, поздний вечер)

В гостиной было тепло и почти уютно. Камин потрескивал, за окнами падал редкий снег, и весь особняк был погружен в то особое вечернее спокойствие, которое я так ценила. За окнами было темно – поздний вечер опустился на Анкоридж несколько часов назад, и уличные фонари отбрасывали длинные желтые полосы на заснеженную дорогу. Я сидела на скамейке перед пианино, прижавшись плечом к Каину, и пыталась повторить несколько аккордов, которые он мне показывал. Мои пальцы двигались неуклюже, то и дело попадая не по тем клавишам, и каждый раз Каин мягко поправлял их – его рука накрывала мою, направляя, и от этого прикосновения по спине бежали мурашки. – Нет, – тихо говорил он, – вот здесь – до-диез. Ты снова берешь до. Слышишь разницу? – Для меня все звучит одинаково, – честно ответила я. – Это потому что ты не слушаешь. Ты анализируешь. Пытаешься понять музыку головой, а не ушами. Музыку нужно чувствовать, Лэйн. Как шифры. Ты же не анализируешь каждый символ по отдельности – ты видишь картину целиком. Здесь так же. – Ты сравниваешь музыку с криптографией? – А что, нельзя? И то, и другое – последовательность символов, которая имеет смысл только тогда, когда ты знаешь ключ. Я чуть заметно улыбнулась. Только Каин Бэйл мог сравнивать музыку с криптографией. В этом был весь он. На диване, в другом конце гостиной, Вики и Люцифер смотрели какое-то дурацкое шоу про выживание на необитаемом острове. Вики хихикала, прижимаясь к Люциферу, а он уже раз в пятидесятый закатил глаза и комментировал происходящее с видом эксперта по выживанию, хотя единственным местом, где он выживал, была академия, полная маньяков. – Они пытаются разжечь огонь трением, – говорил он, указывая на экран. – Трением! У них есть очки! Очками можно разжечь огонь за тридцать секунд! Это базовый уровень выживания! Даже я это знаю, а я аристократ! Я не выживаю, я заказываю обслуживание в номер! – Может, они не знают про очки, – предположила Вики. – Тогда они заслуживают того, чтобы замерзнуть. Это естественный отбор. Дарвин бы аплодировал. На другом диване Агата и Эзра сидели, обнявшись, и тихо переговаривались о чем-то своем. Агата что-то возбужденно шептала ему на ухо, а он слушал с той особенной полуулыбкой, которая появлялась у него только когда она была рядом. Время от времени до меня долетали обрывки ее фраз – «…а потом он сказал, что это был хомяк…» – и я понимала, что она снова пересказывает ему какую-то историю из детства. Эзра периодически вставлял короткие реплики, и Агата смеялась – тем самым звонким смехом, который мог разрядить любую обстановку. – Вы невыносимы, – сказала Вики, не оборачиваясь. – Вы там, на своем диване, как две воркующие горлицы. Мы пытаемся смотреть шоу. – Мы не воркуем, – возмутилась Агата. – Мы обсуждаем серьезные вещи. – Например? – спросил Люцифер. – Например, почему в этом шоу никто не догадался сделать плот из бревен? Это же очевидно. – Это невероятно серьезно, – согласился Эзра с абсолютно невозмутимым лицом. – Мы уже два часа пытаемся разгадать эту загадку. Это наша «Тайна трех сосен». Люцифер закатил глаза, но я заметила, как уголки его губ дернулись в улыбке. Агата всегда умела разряжать обстановку. Я собиралась сказать что-то про то, что Люцифер, вероятно, тоже не смог бы разжечь огонь без зажигалки, но в этот момент Вики нахмурилась, глядя в телефон. Экран осветил ее лицо в полумраке гостиной. – Странно, – сказала она. – Мистер Коллинз пишет. Спрашивает, приехала ли Одри. Я оторвалась от клавиш. – Что? – Секунду, – ее пальцы быстро забегали по экрану. – Я пишу ему. Каин перестал играть. Его рука замерла на моей, и я почувствовала, как он напрягся. В гостиной стало тихо – даже Люцифер выключил звук телевизора. Агата перестала шептать. Спустя минуту Вики подняла голову, и выражение ее лица мне не понравилось. – Мистер Коллинз говорит, что Одри уехала от него час назад, – сказала она. – На такси. Он сам его вызвал. Но она не отвечает на сообщения. Он написал ей несколько раз – тишина. И звонки сбрасываются. – Может, телефон разрядился? – предположила я, хотя внутри уже начинал закручиваться знакомый холодок тревоги. – У нее был заряжен, – сказала Вики. – Я знаю. Она всегда заряжает перед выходом. – На улице снегопад, – сказал Люцифер, поднимаясь с дивана. – Может, пробки? Может, она просто не смотрит в телефон? – Тут ехать пять минут, – возразил он сам себе. – Даже если пробки, даже в снегопад – за полчаса бы доехала. Максимум. А ее нет уже час. – Черт, – выдохнула Вики. Ее пальцы снова забегали по экрану. – Я пишу ему, что Одри здесь нет. И что мы не знаем, где она. – Он отвечает? – спросила Агата, подходя ближе. – Да, – Вики подняла глаза, и в них был страх. – Он едет сюда. Сейчас же. Говорит, что будет через десять минут. Все сразу стали словно на иголках. Каин встал и отошел к окну, вглядываясь в темноту и снегопад. Люцифер начал мерить шагами гостиную. Эзра поднялся следом, положив руку на плечо Агаты, и я заметила, как он напрягся – его обычная расслабленность исчезла в одно мгновение. Я осталась на месте, но внутри все сжалось в тугой, ледяной ком. Если Одри похитил Манекенщик – это будет полнейший ужас. Мы знали, на что он способен. Знали, что он одержим ею. Знали, что он опасен. И мы ничего не сделали. Мы сидели здесь, играли на пианино и смотрели дурацкие шоу, пока он, возможно… – Давайте перейдем на кухню, – сказала Вики, прерывая мои мысли. Ее голос был собранным, но я видела, как дрожат ее руки. – Там удобнее ждать. Я сварю кофе. Нам всем нужно будет… нам нужно будет подумать. Мы перешли на кухню. Вики включила кофемашину, и через несколько минут по кухне разнесся запах свежего кофе. Она разлила его по кружкам, и я заметила, что ее руки дрожат. Она старалась держаться, но я видела – она напугана. Мы все были напуганы. Агата села за стол, обхватив кружку ладонями, и я заметила, как ее пальцы слегка дрожат. Эзра стоял за ее спиной, положив руки ей на плечи, – жест, который одновременно успокаивал и выдавал его собственную тревогу. – Мы договорились дождаться Давида, – сказала она Люциферу, который снова начал мерить шагами кухню. – Он знает больше нас. Он был с ней последним. Он сможет рассказать, что именно произошло. – Я знаю, – ответил Люцифер. – Просто… ждать – это не мое. Я хочу действовать. Хочу поехать и искать ее. – Где? – спросила я. – Ты знаешь, где искать? – Нет. Именно поэтому я здесь. И именно поэтому я ненавижу ждать. – Он прав, – тихо сказал Эзра. – Сидеть сложа руки – не лучший вариант. Но у нас пока нет даже зацепки. – Зато у нас есть кофе, – мрачно пошутила Агата. – И мы все вместе. Это уже что-то. Прошло десять минут. Пятнадцать. Казалось, время замедлилось. Мы сидели за столом, пили кофе и молчали. Каждый думал о своем. Я думала о том, что могло случиться с Одри. О том, где она сейчас. О том, жива ли она. И о том, что мы должны были предвидеть это. Мы знали, что Манекенщик опасен, – и отпустили ее одну. Раздался звонок в дверь. Люцифер встал и пошел открывать. Через минуту он вернулся, и за ним шел Давид Коллинз. Я никогда не видела мистера Коллинза в таком состоянии. Обычно он казался мне очень легким человеком – веселым, остроумным, с этой его фирменной улыбкой и ямочками на щеках. Но сейчас его лицо было… убийственным. Челюсть сжата. Глаза потемнели. Он выглядел как человек, который только что прошел через ад и теперь готов пройти через еще один, чтобы найти ту, кого любит. – Вы видели новости? – спросил он, даже не поздоровавшись. – Какие новости? – спросила я. – Нашли еще один труп. У Авеля алиби. Его отпустили. Я заметила, как Каин сжал челюсти. Его рука, лежавшая на столе, сжалась в кулак. Агата тихо ахнула и прижала ладонь ко рту. Эзра обнял ее за плечи, притягивая ближе к себе. – Вы ведь… – Вики запнулась, явно борясь с привычкой обращаться к нему на «вы». – Ты ведь всегда подвозишь ее. Почему не в этот раз? Давид сжал челюсти еще сильнее. На его скулах заходили желваки. – Я чертовски виноват, что не отвез ее, – сказал он. – Она настаивала. Сказала, что это десять минут. Сказала, что вызовет такси. Я предложил отвезти, но она сказала… она сказала, что все будет нормально. И я не стал давить. Я должен был настоять. Должен был… – Это не твоя вина, – тихо сказала я. – Ты не мог знать. – Я должен был знать. Я должен был предвидеть. Я адвокат. Я привык просчитывать риски. А здесь… здесь я облажался. По-крупному. Вики опустила лицо в ладони. – Черт… на кой хрен они вообще отпустили Бэйла? У него же было… мы думали, что он – Манекенщик. А теперь у него алиби, и он на свободе. – Авель – не Манекенщик, – сказал Давид. – Но работал с маньяком. И если он на свободе, то может быть, где угодно. В том числе с Одри. – А когда тебе писал Ноа? – внезапно спросил Люцифер. – Ну, что он приземлился в Анкоридже? Вики посмотрела в телефон, нахмурилась, а затем с досадой выдохнула: – Два часа назад. Но ты же не думаешь, что… – Не знаю, – перебил Люцифер. – Но это странно. Два часа – и ни одного сообщения. Ни от Ноа, ни от Одри. Оба пропали. Оба не выходят на связь. Я уже откровенно стала на иголках. Мозг в лихорадке искал зацепки. Связи. Что-то, что мы упустили. – Вы думаете, он в том особняке? – спросила Вики. – В том, где мы нашли тайную комнату? Может, он держит ее там? – Нет, – сказала я, качая головой. – Он бы не дал себя так легко найти. Если подумать, он всегда навигировал нас в этот особняк. Каждый раз, когда мы думали, что идем по его следу, мы оказывались там. Тайная комната, цветы, записки – все это было частью игры. Он хотел, чтобы мы думали, что особняк – это его логово. Но это не так. Это был отвлекающий маневр. Он специально вел нас туда, чтобы мы, когда Одри исчезнет, первым делом бросились туда. А он в это время будет в другом месте. – Значит, у него есть другое место, – сказал Давид. – То, о котором мы не знаем. – Именно. И мы должны найти его. – Поедем в полицию, – сказал Давид. – Может, удастся отследить телефон Одри. Или Ноа. Если они оба пропали, это уже не совпадение. Это похищение. Двойное похищение. – Полиция всегда ждет три дня с момента пропажи, – возразила Вики. – У них там бюрократия, протоколы, все такое. Они не будут искать ее сразу. – У меня есть связи, чтобы ускорить процесс, – отрезал Давид. – Я адвокат. Я знаю, как это работает. Кроме того, есть свидетель – я. Я видел, как она садилась в такси. Я могу подтвердить, что она не сбежала, а была похищена. Этого достаточно, чтобы начать поиски немедленно. Поехали. Прямо сейчас. Времени ждать нет. И через десять минут мы уже все расселись по машинам. Люцифер, Вики, Агата, Эзра, Каин и я – в одной машине, Давид – в другой. Мы ехали в полицейский участок, и каждый из нас думал об одном: где Одри? Где Ноа? И успеем ли мы найти их до того, как станет слишком поздно?

***

Мы сидели в полицейском участке уже несколько часов. Время близилось к утру – на часах было около четырех, и за окнами все еще было темно. Снегопад прекратился, но небо оставалось тяжелым, серым, давящим. Участок был наполнен той особенной ночной суетой, которая бывает только в экстренных ситуациях – звонки, шаги, приглушенные голоса. Давид носился по кабинетам, как ураган, постоянно уточняя что да как, постоянно звоня кому-то по телефону. Я никогда не видела его таким – он был похож на человека, который поставил на кон все, что у него было, и теперь отчаянно пытался выиграть. Агата сидела рядом с Эзрой, положив голову ему на плечо, и я видела, как она покусывает губу – привычка, которая появлялась у нее, когда она сильно нервничала. Эзра обнимал ее за плечи, иногда целовал в макушку, но его взгляд был устремлен в одну точку – он тоже был на пределе. Полиция уже связалась с таксистом, который отвозил Одри. Его нашли, допросили, и он рассказал, что на трассе машина заглохла, а потом кто-то открыл заднюю дверь. Он не успел ничего сделать – его оглушили. Он описал нападавшего: высокий, светловолосый, голубые глаза. Авель. Тот самый, которого отпустили из-за алиби. Тот самый, который пробрался в наш особняк и пытался задушить меня. Значит, они работают вместе. Малек и Авель. Психолог и фанатик. Была полнейшая суматоха, и я прекрасно понимала, что ничего не могу сделать. Как бы ужасно это не ощущалось. Я не могла пойти и найти ее. Не могла отследить телефон. Не могла позвонить нужным людям. Поэтому единственное, что мне оставалось, – это думать. В целом, это было единственное, что я умела лучше всего. Кроме как быть незаметной. И я начала анализировать. Что нужно Малеку? Какова его цель? Он просто психопат, которому приносят удовольствие убийства, или есть что-то еще? Зачем ему Одри? Почему он так одержим ею? Почему он писал ей грязные сообщения, обещал сделать ее «своей»? Что связывает его с Авелем? Какова их общая цель? Прошел еще час. С каждой минутой атмосфера становилась все более напряженной. Давид вышел из какого-то кабинета – его лицо было мрачным, а голос, когда он заговорил, звучал устало и зло. – Удалось отследить телефон Одри. Отключен. Последняя точка, где он был зафиксирован, – это по пути в особняк Люцифера. Дальше – тишина. С телефоном Ноа та же история. Оба выключены. Оба не подают сигналов. Вики напряженно выдохнула, сжимая переносицу. Она выглядела измученной – под глазами залегли тени, волосы растрепались, и она была без макияжа. Но в ее глазах все еще горел тот самый огонек, который появлялся, когда она отказывалась сдаваться. – Черт… – прошептала она. – Точно! У Ноа есть второй телефон! Он говорил, что носит запасной для работы. Может, его удастся отследить? – Второй телефон? – Давид замер. На его лице мелькнуло что-то похожее на надежду – первую за всю эту бесконечную ночь. – Ты уверена? – Да! Он говорил об этом. Запасной, для работы. Маленький, тонкий. Может быть, Малек не нашел его. Может быть, он еще работает! – Пошли, – Давид уже разворачивался к кабинету. – Нужно сказать им, чтобы отследили второй номер. Если он включен, если он подает сигнал… Я внезапно вскочила. Мысль ударила меня, как молния – резкая, яркая, неожиданная. – Стой! – крикнула я, подбегая к Давиду. – Подожди! Ты ведь знаешь, кто он? Манекенщик? Откуда? Это Малек, так? Одри и ты были ужасно напряжены при виде него в аэропорту. Я заметила. Вы оба смотрели на него так, будто знали что-то, чего не знали мы. Давид помолчал секунду. Затем кивнул. – Одри уверена, что это Малек. У нее есть доказательства. Книга из тайной комнаты – из его лаборатории. И он признался ей. В переписке. Она написала ему «я знаю, кто ты», и он ответил «да». – Почему ты не сказал нам раньше? – спросила Вики, и в ее голосе была смесь обиды и гнева. – Честно говоря, я забыл о том, что вы не в курсе, – ответил Давид. – Все сейчас слишком… – он провел рукой по волосам, едва сдерживаясь. Его пальцы дрожали. – Слишком много всего. Мы собирались рассказать вам сегодня. Но потом Одри пропала, и я… – Ты знаешь что-то личное о нем? – перебила я. – Что-то, что может помочь нам понять, где он держит Одри? Что-то, что может быть его слабостью? Давид задумался. Он потер переносицу – жест, который я видела у него много раз. – Я знаю не так много, – сказал он. – То, что он работал в лаборатории, вам уже известно. Я знаю, что у него больная мать. Он упоминал ее, когда его принимали на работу в академию. Я случайно услышал разговор – он говорил с Ребеккой о том, что ему нужен гибкий график из-за «семейных обстоятельств». Позже я узнал, что его мать тяжело больна. Рак, кажется. Но это все. Больше ничего конкретного. – Больная мать, – повторила я. – Это все? – Все. Я не копал глубже. Если бы знал, что это понадобится… – Этого достаточно, – сказала я. – По крайней мере, это хоть что-то. Слабое место. Мотивация. Возможно, все его убийства как-то связаны с ней. – Я тоже так думаю, – кивнул Давид. – Но сейчас это не поможет нам найти его. – Ты сказал это полиции? – спросила Вики. – Про Малека? Про то, что он признался? – Естественно. Хоть и нужны доказательства, но показаний пока достаточно. Им нужно подтверждение, но они уже ищут его. По крайней мере, должны. – Ладно, – Вики кивнула. – Пошли. Второй телефон Ноа нужно отследить. Я вернулась на свое место и снова села рядом с Каином. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и его лицо было мрачнее обычного. Челюсть сжата, руки скрещены на груди. Он выглядел так, будто готов был убить кого-то прямо сейчас. И я знала, кого именно. – Все, что нам известно, – это то, что у него больная мать, – тихо сказала я. – Больше ничего. Давид знает только это. Малек работал в лаборатории, у него была мать, она болела. Это все. – Зря я его не прикончил, – процедил Каин. – Тогда, в общежитии. Когда у меня был шанс. Но вы все вопили: «Вдруг это не он! Вдруг это не он!» А это был он. Все это время – он. – Я так не говорила, – спокойно ответила я. – Я знаю. Я про твоих друзей. – Они и твои друзья тоже, – сказала я. – Признай это. Ты можешь сколько угодно притворяться мрачным одиночкой, но ты часть этой группы. Ты помогал им. Ты защищал их. Ты привязался к ним. Просто скажи это. Он долго молчал. Затем уголок его губ чуть дернулся – почти улыбка. – Ты невозможна. И ты права. Немножко. Но если я скажу это вслух, Люцифер будет невыносим. – Он и так невыносим. – Справедливо. Мы замолчали. Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Усталость наваливалась, но я не могла уснуть. Не сейчас. Не когда Одри и Ноа где-то там, возможно, в руках маньяка. Спустя еще час Вики вернулась в зал ожидания. Ее лицо было напряженным, но в глазах горела искра. – Нужно немного подождать, – сказала она. – Они пытаются отследить второй телефон. Это сложнее, потому что он не привязан к обычному номеру. Но они работают над этим. – Сколько еще ждать? – спросил Люцифер. – Не знаю. Час. Может, два. Время близилось к утру. На часах было четыре утра. Я смотрела на телефон Вики, который лежал на столе, и молилась, чтобы он зазвонил. Чтобы они нашли ее. Чтобы мы успели. И вдруг – крик. – О, ГОСПОДИ! Я подпрыгнула на месте. Люцифер чуть не свалился со стула. Каин напрягся, как натянутая струна. Агата вздрогнула и вцепилась в руку Эзры. – Что?! – выдохнули мы хором. Вики смотрела в телефон, и ее лицо озарилось – не надеждой, нет, чем-то большим. Чем-то похожим на решимость. – От Ноа! – выдохнула она. – Сообщение от Ноа! С его второго телефона! Она повернула экран к нам. На нем было всего три слова: «Заброшенный мотель METRO». Я смотрела на эти слова и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Это было не просто сообщение. Это был шанс. Крошечный, но шанс. Мы знали, где искать. Теперь оставалось только успеть. Сообщение от Ноа стало искрой, которая подожгла фитиль. Полицейские машины сорвались с места почти мгновенно – сирены взвыли, мигалки разрезали предрассветную темноту красно-синими всполохами. «Заброшенный мотель METRO» – эти три слова передали по рации, и через пять минут несколько патрульных машин уже выезжали из участка. Нас, разумеется, попросили остаться. «Сидите здесь, – сказал офицер, – мы сообщим вам, как только что-то узнаем». Сидеть и ждать, пока где-то там, возможно, убивают наших друзей. Естественно, мы не могли. Давид снова включил адвоката. Он говорил с офицерами – сначала спокойно, потом настойчиво, потом с той особенной интонацией, которая появляется у людей, знающих законы лучше тех, кто их исполняет. Он упоминал какие-то статьи, какие-то прецеденты, говорил о том, что мы – свидетели, что мы знаем местность, что мы можем помочь. И в итоге они согласились. Мы поедем за ними. На расстоянии. Без вмешательства. Но мы поедем. Мы все загрузились в машину Давида – Вики и Люцифер на заднее сиденье, Агата и Эзра на третьем ряду, я и Каин на пассажирское, Давид за рулем. Полицейские машины уже скрылись за поворотом, но мы следовали за ними по навигатору. Дорога была долгой. Очень долгой. Около двух часов. И каждая минута тянулась как вечность. В салоне было напряженно. Не та тишина, которая бывает между друзьями, – тяжелая, давящая тишина, наполненная невысказанными страхами. Я сидела, прижавшись плечом к Каину, и смотрела на проносящиеся за окном деревья. Снег снова пошел – мелкий, колючий, – и дворники монотонно скрипели по стеклу. – Два часа, – сказал Люцифер, нарушая молчание. – Мы едем два часа. Если он держит их там, в этом мотеле, то у него было полно времени, чтобы… – он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. – Не смей, – резко сказала Вики. – Не смей даже думать об этом. Она жива. Они оба живы. Мы найдем их. – Я не говорил, что они не живы. Я просто… – Просто заткнись, – перебила она. – Пожалуйста. Просто заткнись. Люцифер замолчал. Он взял ее руку и сжал. Она не отдернула. – Мы найдем ее, – тихо сказала Агата с заднего сиденья. Голос ее дрожал, но в нем была решимость. – Мы всегда находили. Мы справимся. – Она права, – добавил Эзра, и его голос прозвучал тверже, чем я ожидала. – Мы не прошли через все это, чтобы потерять ее сейчас. Мы найдем. Живой. Я думала об Одри. О том, как она выглядела в последний раз – уставшая, бледная, но все еще с этим ее несгибаемым стержнем. Она всегда была самой сильной из нас. Даже когда ее ломали, она не ломалась. Даже когда ей было страшно, она шутила. Даже когда маньяк писал ей грязные сообщения, она нашла способ дать отпор. Она – Одри Райт, будущий психиатр, которая анализировала своего преследователя по учебникам и заставила его признаться. Она не могла просто так… нет. – О чем ты думаешь? – тихо спросил Каин. Его пальцы сжали мою руку. – О ней, – ответила я. – Об Одри. О том, что она сильная. Она справится. Она всегда справляется. – Справится, – подтвердил он. – И мы поможем ей. – Ты говоришь так, будто уверен. – Я уверен. Потому что, если этот ублюдок тронул ее хоть пальцем, я лично прослежу, чтобы он пожалел о том дне, когда родился. И я знаю, что ты сделаешь то же самое. Я посмотрела на него – на его профиль, освещенный тусклым светом приборной панели. Его челюсть была сжата, глаза смотрели прямо перед собой, и в них была та самая холодная ярость, которую я видела, когда он избивал Малека. Но теперь эта ярость была не слепой. Она была направленной. Контролируемой. – Ты прав, – сказала я. – Сделаю. Мы наконец приехали. Мотель «Metro» выглядел именно так, как можно было ожидать от заброшенного мотеля где-то на отшибе Аляски. Двухэтажное здание с облупившейся краской, выбитыми окнами и покосившейся вывеской. Вокруг – только лес и снег. Полицейские машины уже стояли у входа, и офицеры рассредоточились по территории, обыскивая каждый угол. Нам ясно дали понять, чтобы мы ждали снаружи. «Ни шагу внутрь, – сказал офицер, который, кажется, был главным. – Вы и так нарушили достаточно правил. Ждите здесь. Мы сообщим вам, если что-то найдем». Давид сжал челюсти, но кивнул. Мы стояли у машины и смотрели, как полицейские исчезают внутри мотеля. Ожидание было пыткой. Холод пробирался под одежду, но никто не жаловался. Мы просто стояли и ждали. Минуты тянулись бесконечно. – А что там за здание? – внезапно спросил Каин, указывая куда-то в сторону. Я проследила за его взглядом. Метрах в трехстах от мотеля, скрытое деревьями, виднелось еще одно здание – гораздо больше мотеля. Огромное, приземистое, с темными окнами. Оно выглядело заброшенным, но в его масштабе было что-то… пугающее. – Не знаю, – ответил Люцифер. – Похоже на какую-то больницу. Или санаторий. Слишком большое для мотеля. – Пойдемте посмотрим, – предложил Каин. – Чего сидеть сложа руки и ждать, пока они обыщут мотель? Мы можем хотя бы осмотреться. – Полиция сказала ждать, – напомнила Вики, но в ее голосе не было уверенности. – Полиция сказала не входить в мотель, – возразил Люцифер. – Про то здание они ничего не говорили. И вообще, мы просто… осмотримся. Ничего противозаконного. – Ты юрист или я? – спросил Давид. – Ты. Но я учусь у лучших. Давид хмыкнул и покачал головой, но я видела, что он колеблется. Он так же, как и все мы, не мог просто стоять и ждать. Он хотел действовать. Хотел найти ее. – Ладно, – сказал он наконец. – Идем. Только осторожно. Мы двинулись в сторону здания. Снег скрипел под ногами. Ветки деревьев, покрытые инеем, цеплялись за одежду. Когда мы подошли ближе, я разглядела вывеску на фасаде. Часть букв была стерта – время и погода сделали свое дело, – но кое-что еще можно было прочитать. – «Психиатрический санаторий…» – прочитал Люцифер. – Дальше не разобрать. Буквы стерты. Но, судя по размеру, это явно не мотель. Это целый больничный комплекс. – Психиатрический санаторий, – повторил Давид. – Заброшенная психбольница. Если бы я был маньяком, который хочет спрятать жертв, я бы выбрал именно такое место. Большое. Пустое. Изолированное. Идеально. – Значит, мы идем туда, – сказала Вики. – Нет, – Давид покачал головой. – Мы разделимся. Каин, Лэйн и я идем в одну сторону. Люцифер, Вики, Агата и Эзра – в другую. Так мы быстрее обыщем здание. – Нет, черт возьми, – отрезала Вики. – Мы пойдем с вами. Все вместе. Ты слышишь? Я не останусь здесь ждать, пока вы будете там, внутри. Это не обсуждается. – Вики, там может быть опасно… – Именно поэтому я и иду. Я не отпущу вас одних. И Лэйн не отпустит. И Каин не останется. Мы – команда. – Вики права, – поддержала Агата. – Мы не разделяемся. Хватит с нас разделений. Мы прошли через это в особняке, в подвалах. Хватит. – Она права, – добавил Эзра. – Мы идем вместе, или не идем вообще. Давид посмотрел на них. На нас. Затем выдохнул и кивнул. – Ладно. Идем все. Но держимся вместе. Никакого геройства. Если видим что-то подозрительное – сразу сообщаем. И если я скажу уходить – вы уходите. Поняли? – Поняли, – хором ответили мы. Мы вошли в здание через главный вход. Дверь была приоткрыта, и внутри пахло плесенью, пылью и чем-то еще – чем-то металлическим, что я узнала instantly. Кровь. Старая, засохшая кровь, которая въелась в стены и пол. Агата вздрогнула и прижалась к Эзре. Он обнял ее за плечи и что-то тихо сказал – я не расслышала, но она чуть заметно кивнула и выпрямилась, заставляя себя идти дальше. Мы прошли первый этаж – длинные коридоры, пустые палаты, облупившаяся краска, старые медицинские плакаты на стенах. Никого. Ни звука. Только наши шаги, отдающиеся эхом от стен, и наше дыхание, смешивающееся с холодным воздухом. На втором этаже Люцифер остановился. – Давайте разделимся, – предложил он. – Так мы быстрее обыщем здание. Давид, Каин, Лэйн и Эзра с Агатой – в одну сторону. Мы с Вики – в другую. – Нет, – сказал Давид. – Мы договаривались держаться вместе. – Мы держимся вместе – в группах. Здание большое. Если мы будем ходить все вместе, мы потратим слишком много времени. А у нас его нет. Ты это знаешь. Давид колебался. Я видела, как он взвешивает риски. Затем он кивнул. – Ладно. Но если что-то случится – кричите. Громко. И сразу бегите обратно. – Договорились, – сказал Люцифер. – Мы с Вики – налево. Вы – направо. Встретимся здесь через полчаса. – Будьте осторожны, – тихо сказала Агата, глядя на Вики. – Пожалуйста. – Ты тоже, – ответила Вики. – И не геройствуй. – Я никогда не геройствую, – улыбнулась Агата, но улыбка получилась слабой, натянутой. Люцифер и Вики ушли налево. Мы – Каин, Давид, Агата, Эзра и я – двинулись в противоположную сторону. Коридор был длинным и темным – только аварийные лампы кое-где отбрасывали тусклый желтый свет. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то капала вода. Где-то скрипнула половица. Агата шла в центре группы, между мной и Эзрой, и я заметила, как ее пальцы сжимают его руку – не от страха, а от решимости. Она была напугана, но она шла. Она всегда шла. – Здесь жутко, – прошептала она. – Как в фильме ужасов. Только без камер. – Камеры были бы хуже, – ответил Эзра, тоже шепотом. – Значит, никто не записывает, что мы здесь идиотничаем. – Мы не идиотничаем, – возразила я. – Мы спасаем друзей. – Это одно и то же, – сказал он. – Но в хорошем смысле. Где-то впереди я услышала голос. Приглушенный, далекий, но отчетливо различимый. Голос, который я узнала. – Одри, – прошептала я, хватая Каина за руку. – Это она. Я слышу ее голос. – Где? – спросил Давид. – Откуда-то снизу. – Тогда идем. Быстро. Мы побежали.

***

Мы нашли спуск в подвал быстро – старая металлическая дверь в конце коридора, неприметная, но не запертая. Даже не запертая. Как будто он ждал нас. Или как будто ему было плевать. Оттуда доносились звуки – приглушенные голоса, которые я не могла разобрать за гулом крови в ушах. Но один голос я узнала точно. Одри. – Лэйн, держись позади меня, – сказал Каин. Его тон не терпел возражений. Это был не тот Каин, который только что сидел со мной в участке и почти улыбался. Это был Каин, которого я видела, когда он избивал Малека. Холодный. Опасный. Готовый убивать. Я не стала спорить. Я знала, что сейчас не время. Я встала за его спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Давид был впереди. Он не ждал. Он не колебался. Он с ноги выбил дверь – та с грохотом распахнулась, ударившись о стену, – и вбежал внутрь. Мы с Каином – за ним. Эзра и Агата – следом, и я слышала, как Агата сдавленно ахнула, когда увидела то, что открылось перед нами. Первое, что я увидела, – Малек. Он стоял, прижав Одри к стене. На ней не было верха – только джинсы, лифчик сдвинут в сторону, грудь обнажена, свитер валялся на полу. Его рука была у нее между ног, и ее лицо… ее лицо было лицом человека, который пытался абстрагироваться от происходящего, но больше не мог. На ее щеках были дорожки от слез. На шее – красные пятна от его губ. И в ее глазах – пустота. Та самая пустота, которую я видела в зеркале много лет назад, когда моя мать приводила домой очередного пьяного мужика. Агата закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Эзра притянул ее к себе, закрывая обзор, но она все равно смотрела – через его плечо, поверх его руки. Она не могла не смотреть. Второе, что я увидела, – Ноа. Он сидел на стуле, привязанный, и его рука… О Господи. На его левой руке не было пальцев. Только кровь. Много крови. Обрубки, перетянутые ремнем. И лужа крови под стулом – огромная, темная, растекающаяся по бетонному полу. Он был без сознания. Или… нет. Нет, он дышал. Я видела, как его грудь едва заметно поднимается и опускается. Он был жив. Но он потерял столько крови. Слишком много крови. – Боже… – выдохнула Агата, и Эзра сжал ее плечи крепче. Давид даже не замедлился. Он пересек комнату в три шага – быстрее, чем я могла ожидать от человека, который не был профессиональным бойцом, – и схватил Малека за шиворот, отрывая его от Одри. Малек попытался увернуться, но Давид уже нанес первый удар – в челюсть, с такой силой, что голова Малека дернулась назад. Затем второй. Третий. Давид избивал его молча – без криков, без рычания, – и это было страшнее любых слов. Его лицо было абсолютно спокойным, как у человека, который принял решение и теперь просто выполняет его. Каин подлетел, чтобы помочь. Вдвоем они повалили Малека на пол, и я слышала звуки ударов – методичные, тяжелые, безжалостные. Я стояла в ступоре, не в силах оторвать взгляд от Одри. Она сидела на полу, прижимая к груди остатки свитера, и смотрела перед собой пустыми глазами. Я хотела подойти к ней. Хотела обнять ее. Хотела сказать, что все закончилось. Но я не успела. Кто-то прижал меня к груди. Спиной я ощутила тепло чужого тела – и холодное лезвие на своем горле. Запах ладана. Голос, который я узнала тут же. – Братец, – произнес Авель, и его голос был полон безумного торжества. – Если ты не отпустишь его, я убью твою любимую Лэйн. Ты же не хочешь этого, правда? Ты же не хочешь, чтобы она умерла у тебя на глазах? – Нет! – крикнула Агата, делая шаг вперед, но Эзра перехватил ее, удерживая на месте. – Агата, нет! – прошептал он. – Не подходи! Каин резко остановился. Его кулак замер в воздухе. Он медленно обернулся, и я увидела его лицо – искаженное яростью, беспомощностью, страхом. Он отпустил Малека. Тот рухнул на пол, хрипя и кашляя кровью. Его лицо превратилось в кровавую кашу – нос сломан, губы разбиты, глаза заплыли. Но он все еще был в сознании. И в его взгляде, устремленном на Давида, горела чистая, незамутненная ненависть. – Давид, тебя это тоже касается, – добавил Авель, и я почувствовала, как лезвие чуть сильнее вдавилось в мою кожу. – Отпусти его. Медленно. И без резких движений. Давид отпустил Малека. Тот попытался подняться, но смог только встать на четвереньки. Он выглядел ужасно – кровь текла из носа, изо рта, из рассеченной брови. Но он был жив. И он был в ярости. – Отпусти ее, – процедил Каин. – Если ты хоть пальцем ее тронешь… – То что? – Авель рассмеялся. – Что ты сделаешь, братец? Ты в невыгодном положении. У меня – твоя любимая. У тебя – ничего. Абсолютно ничего. Как в детстве. Помнишь? Ты всегда был слабым. Всегда был ошибкой. Всегда был грехом, который нужно замолить. – Не трогай ее, ублюдок, – повторил Каин. Его голос дрожал – не от страха, от ярости. – Я так ждал этого дня, – сказал Авель, и в его голосе было столько торжества, что меня затошнило. – Так долго ждал. День, когда я наконец-то увижу твое отчаяние. День, когда ты поймешь, что такое – терять того, кого любишь. Брат, я не убью ее. Я обещаю. Я отпущу ее. Если ты убьешь себя. Мое сердце, кажется, остановилось. Я смотрела на Каина и знала – он сделает это. Если потребуется. Если не будет другого выхода. Он сделает это ради меня. И эта мысль была страшнее лезвия на моем горле. – Каин, нет! – крикнула Агата, вырываясь из рук Эзры. – Не делай этого! Мы найдем другой выход! – Агата, стой! – Эзра схватил ее за руку, притягивая обратно. – Ты только сделаешь хуже! – Авель, отпусти ее! – крикнула Вики. – Это не имеет смысла! Ты только все испортишь! Ты думаешь, Каин убьет себя, а ты останешься жить? Полиция уже здесь! – Ты окончательно слетел с катушек, да? – сказал Каин. Его голос был тихим, но в нем звенела сталь. Авель рассмеялся снова и прижал лезвие к моему горлу сильнее. Я почувствовала боль – острую, обжигающую, – и тонкую струйку крови, которая потекла по шее, за воротник свитера. – Время пошло, братец, – сказал Авель. – У тебя минута. Если через минуту ты не вставишь нож себе в сердце, я перережу ей горло. И ты будешь смотреть, как она истекает кровью. Как мама. Помнишь маму? Как она плакала? Как она хотела умереть? Ты сделал это с ней. А теперь я сделаю это с твоей Лэйн. Каин сорвался. Он сделал шаг вперед, и его лицо было таким, каким я его никогда не видела, – лицом человека, который готов на все. Абсолютно на все. – Да, черт возьми, – прорычал он. – Я убью себя ради нее. Но знай, что я не умру, пока, блядь, не умрешь ты. Я не оставлю ее в мире, где будешь ты. Ты сдохнешь. Медленно. От моей руки. – Как романтично, брат, – сказал Авель с улыбкой в голосе. – Но ты сейчас не в выигрышном положении. Знай, что, если в течение минуты ты не вставишь нож себе в сердце, я убью Лэйн. Время пошло. Раз. Два. Три… Он начал считать. Громко. Методично. Я слышала только стук своего сердца в ушах. Слеза скатилась по моей щеке – горячая, одинокая. – Каин, – прошептала я, и мой голос дрожал. – Не надо. Пожалуйста. Не делай этого. Мы найдем другой способ. Мы всегда находили… – Тихо, – сказал он. – Тихо, моя милая. Все будет хорошо. – Двадцать. Двадцать один. Двадцать два… – Каин, прошу тебя… – Тридцать пять. Тридцать шесть… Давид что-то шептал Каину. Я не слышала слов – только движение его губ. Каин слушал. Его глаза не отрывались от Авеля, но он слушал. Агата зажмурилась, прижимаясь к Эзре. Вики смотрела на Люцифера с отчаянием. Я слышала, как Люцифер процедил: «Сейчас… сейчас…». – Сорок. Сорок один. Сорок два… Каин схватил нож. Тот самый нож, который Малек уронил на пол – хирургический, острый, блестящий в тусклом свете лампочки. Он посмотрел на Авеля – с ненавистью, с яростью, с обещанием смерти, – и всадил нож себе в живот. – НЕ-Е-Е-ЕТ! – мой крик разнесся по подвалу, отражаясь от стен. Я рванулась вперед, но Авель держал меня крепко. Я смотрела, как Каин падает на колени, как его рука прижимается к животу, как кровь проступает сквозь пальцы. Я кричала. Я кричала так, как не кричала никогда в жизни. Мой голос сорвался на хрип, но я продолжала кричать. А затем – глухой удар сзади. Хватка Авеля ослабла, и он рухнул на пол. Кто-то – я не видела кто, – ударил его по голове. Но мне было уже плевать. – Помогите! – кричала Агата, бросаясь к нам. – Кто-нибудь, помогите! Я побежала к Каину. Мои ноги подкашивались, слезы застилали глаза, но я бежала. Я упала на колени рядом с ним, схватила его за плечи, прижала к себе. – Каин! Каин, смотри на меня! Смотри на меня, черт тебя подери! Он открыл глаза. Его лицо было бледным, но взгляд – ясным. – Все хорошо, моя любимая, – прошептал он. – Я всадил в живот. Полежу в больнице. Все будет хорошо. Давид сказал, куда примерно всадить нож, чтобы не задеть жизненно важных органов. Надеюсь, не промахнулся. Мы думали отвлечь его тем, что я воткну в себя нож, и Давид бы выхватил тебя, но Люци уже вырубил его. Где-то на краю сознания я слышала голоса. Люцифер и Вики. Ноа – он, кажется, очнулся, видимо от моего крика, и что-то говорил. Агата стояла рядом с Эзрой, прижимая руку ко рту, и ее глаза были полны слез. Но все это было неважно. Важно было только то, что Каин был жив. Что он смотрел на меня. Что он говорил со мной. – Ты идиот, – прошептала я, и слезы капали на его лицо. – Ты полный, абсолютный идиот. Как ты мог? Как ты мог сделать это? – Ради тебя – что угодно, – ответил он. – Я же говорил. Я тебя никому не отдам. Я прижалась лбом к его лбу и закрыла глаза. Где-то там, вокруг нас, рушился мир. Но здесь, сейчас, он был жив. И это было единственное, что имело значение.

***

Подвал наполнился людьми. Полицейские, парамедики, люди в форме, которых я не могла различить за пеленой слез и адреналина. Все двигались быстро, слаженно, как в каком-то жутком балете, где каждый знал свою роль. Каина укладывали на каталку – осторожно, но быстро, слишком быстро для человека с ножом в животе. Его лицо было бледным, почти серым, но он был в сознании. Он смотрел на меня – даже сейчас, даже когда его тело пронзала боль, он смотрел на меня. Его губы шевелились, но я не слышала слов за шумом вокруг. Агата подошла ко мне, положила руку на плечо. Ее лицо было бледным, но она держалась. – Он будет жить, – сказала она. – Слышишь? Он сильный. Он справится. Я не ответила. Только кивнула, не отрывая взгляда от Каина. Ноа укладывали на другую каталку. Он был в сознании – слабом, но в сознании. Его глаза были открыты, и он смотрел в потолок, как будто пытался осознать, что произошло. Его левая рука – та самая, с обрубками вместо пальцев, – была замотана в бинты, которые парамедики наложили прямо там, в подвале, и кровь все еще проступала сквозь ткань. Эзра стоял рядом с ним, что-то говорил, пытаясь отвлечь, пока врачи работали. Агата держала Ноа за здоровую руку – осторожно, почти невесомо. – Ты справишься, – тихо сказала она. – Ты всегда справлялся. Ты гений, помнишь? Гении не сдаются. Ноа слабо усмехнулся: – Гении не теряют пальцы. – Ты не потерял. Ты их отрастишь. Технологии, все дела, – сказала она с дрожью в голосе, пытаясь шутить. Малека и Авеля арестовали. Я видела это краем глаза – как их заламывают, как защелкиваются наручники на запястьях, как им зачитывают права. Малек был в ярости – даже с разбитым лицом, даже с заплывшими глазами, он рычал и пытался вырваться. Его голос, хриплый и сломанный, выкрикивал что-то о своей матери, о том, что он должен закончить, что ему нужно еще немного времени. Авель – наоборот. Он был спокоен. Пугающе спокоен. Он улыбался. Даже когда его вели к полицейской машине, он улыбался. И эта улыбка преследовала меня – та самая безумная улыбка, которую я видела, когда он прижимал лезвие к моему горлу. Давид ни на секунду не отходил от Одри. Он прижимал ее к себе – крепко, почти отчаянно, – как будто боялся, что, если он отпустит ее хотя бы на секунду, она исчезнет. Он накинул на нее свою куртку – она все еще была без верха, только в джинсах, и ее плечи дрожали от холода и шока. Она не плакала. Она просто стояла, прижавшись к его груди, и смотрела в одну точку. Ее глаза были пустыми. Такими пустыми, что у меня сжималось сердце. – Мы рядом, – сказала Агата, подходя к ним. – Мы все рядом. Ты справишься, Одри. Слышишь? Мы с тобой. Одри не ответила. Только чуть сильнее прижалась к Давиду. Я тоже была в некотором шоке от происходящего. Перед глазами до сих пор плыли картинки – как Каин схватил нож, как он посмотрел на меня, как он всадил его себе в живот. Влажный звук. Кровь. Его лицо, бледнеющее с каждой секундой. Его слова: «Все хорошо, моя любимая». Я тряхнула головой, пытаясь отогнать эти образы. Не сейчас. Я не могу сломаться сейчас. Он жив. Он в скорой. Он будет в порядке. Их загрузили в скорую. Каина – первым, Ноа – следом. Я стояла у дверей машины, и парамедик – пожилая женщина с усталыми глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок, – покачала головой. – Только родственники, – сказала она. – Мы не можем брать посторонних. – Я его девушка, – ответила я. Мой голос дрожал, но я заставила его звучать твердо. – Пожалуйста. Я не могу оставить его. Я не могу ехать отдельно. Пожалуйста. Она посмотрела на меня. На мое лицо – бледное, со следами слез и кровью на шее, которую еще даже не успели обработать. На мои руки, которые дрожали. На мои глаза, которые, наверное, выглядели так же отчаянно, как я себя чувствовала. Что-то в ее взгляде смягчилось. – Ладно, – сказала она. – Залезайте. Садитесь рядом с ним и не мешайте работать. И дайте я посмотрю вашу шею. У вас там кровь. – Я с вами, – сказала Агата, подбегая. – Мы поедем следом на машине. – Держите нас в курсе, – добавил Эзра. Я кивнула и залезла в скорую. Агата и Эзра побежали обратно к машине, чтобы ехать за нами. Я села рядом с Каином. Врачи уже работали над ним – подключали капельницы, проверяли давление, накладывали временную повязку на рану. Они двигались быстро и слаженно, переговариваясь на каком-то медицинском языке, который я не понимала. Но я не слушала их. Я смотрела на Каина. На его лицо – такое бледное, такое спокойное. Он был без сознания – видимо, потерял его от потери крови, – но его грудь поднималась и опускалась. Он дышал. Он был жив. Женщина-парамедик – на бейдже было написано «Мэгги» – подошла ко мне с марлевым тампоном и антисептиком. – Давайте-ка обработаем вашу шею, – сказала она. – Это поверхностная рана, но нужно продезинфицировать. Повезло вам – лезвие прошло по касательной. Еще чуть-чуть глубже – и могло бы быть серьезно. – Повезло, – повторила я. Это слово звучало странно. Повезло. Мне повезло. Каину повезло – нож не задел жизненно важных органов. Ноа повезло – он выжил. Но пальцев у него больше нет. И Одри… я не знала, можно ли назвать то, что с ней произошло, везением. Мэгги осторожно промокнула рану на моей шее. Антисептик обжег кожу, но я почти не почувствовала боли. Я слишком устала, чтобы чувствовать боль. – Вы все – студенты? – спросила Мэгги, продолжая обрабатывать рану. – Да. Из академии «Элизиум». – Академия «Элизиум», – повторила она. – Я слышала о ней. Та самая, где… – она замолчала. – Та самая, – подтвердила я. – Вы все очень храбрые, – сказала она, накладывая пластырь. – Я работаю парамедиком пятнадцать лет. Видела всякое, – она покачала головой. – Вы все – герои. Особенно та девушка. Одри, кажется? – Она – герой, – согласилась я. – Все мы – нет. Но она – да. – Не скромничайте, – сказала Мэгги. – У вас на шее след от ножа. И вы все равно здесь, со своим парнем. Это не слабость. Это сила. Я не ответила. Я повернулась к Ноа. Он лежал на каталке и смотрел в потолок. Его лицо было белым как бумага, но он был в сознании. Я потянулась и коснулась его здоровой руки. – Ноа, – тихо позвала я. – Что там произошло? До того, как мы пришли? До того, как… Он повернул голову ко мне – медленно, с трудом, – и его губы изогнулись в слабой, горькой усмешке. – Ты хочешь знать? – спросил он. – Прямо сейчас? – Да. Я должна знать. Чтобы понять. Чтобы… – Ладно, – Он вздохнул. Глубоко, с трудом, как будто каждый вздох давался ему с болью. – Мы очнулись в подвале. Привязанные к трубам. У меня был второй телефон, и мы придумали план. Она притворилась, что ей плохо, когда Малек пришел. Он развязал ее. Она упала в мою сторону и выхватила телефон. А потом он увел ее наверх, я не знаю куда. Но он заметил телефон. Он разбил телефон, как сказала Одри, но было уже поздно – она успела отправить сообщение. – А потом? – спросила я. Мой голос был едва слышен. – Потом он разозлился. Он заставил ее… – Ноа замолчал. Его голос дрогнул. – Он заставил ее отрезать мне пальцы. Сказал, что если она этого не сделает, он убьет меня. И она… она сделала это. Каждый палец. Один за другим. Она плакала. Ее рвало. Но она продолжала. Потому что он заставил ее. Я слушала и чувствовала, как внутри все холодеет. Одри. Моя подруга. Человек, который всегда был самым сильным из нас, который шутил даже перед лицом опасности, который анализировал маньяков по учебникам и заставлял их признаваться. Она отрезала пальцы своему другу, чтобы спасти его жизнь. Она сделала это своими руками. Я пыталась представить, что она чувствовала. Не могла. Не хотела. – А потом я вырубился, – продолжил Ноа. – Очнулся от твоего крика. Он замолчал. Я смотрела на него и не знала, что сказать. Как можно утешить человека, который потерял пальцы? Как можно утешить человека, который видел, как его друга ломают на куски? Я не знала. Но я сделала единственное, что могла. Я аккуратно, осторожно, чтобы не задеть его раненую руку, обняла его. Он замер на секунду, а затем прижался ко мне – почти незаметно. – Спасибо, – прошептал он. – За то, что нашла нас. – Это вы нас нашли, – ответила я. – Сообщение Одри «Заброшенный мотель METRO», твой второй телефон. Мы бы не догадались без вас. Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается тепло. Даже там, в этом аду, Одри думала о нас. Она боролась. Она не сдалась. Я всегда знала, что она сильная, но теперь я поняла – она сильнее всех нас вместе взятых.

***

В больницу мы приехали быстрее ребят – скорая неслась со скоростью света, с включенными сиренами и мигалками. Каина и Ноа увезли в операционные почти сразу – Каина первым, потому что его состояние было критическим, Ноа – следом. Перед тем как его увезли, Ноа передал врачам свои пальцы, которые предусмотрительно положил в карман. Врачи взяли пакет с профессиональным спокойствием, но я видела, как одна из медсестер побледнела. – Мы попробуем пришить, – сказал хирург. – Но прошло много времени. Не гарантирую. – Попробуйте, – прошептал Ноа. – Пожалуйста. И его увезли. Я осталась в коридоре. Одна. Села на жесткий пластиковый стул и уставилась в стену. Через несколько минут в приемный покой ворвались остальные. Агата и Эзра – первыми. Агата подбежала ко мне, обняла. – Он будет жить, – сказала она. – Я знаю. Ты слышишь? Он сильный. Он выкарабкается. Я кивнула, не в силах говорить. Через некоторое время подоспели Люцифер, Вики, Давид и Одри. Вики бросилась ко мне. Я встала и подошла к Одри. Она выглядела… сломленной. Но живой. Она была в больничном халате – видимо, ее осмотрели врачи, – и ее лицо было чистым, без следов крови и слез. Но глаза – глаза все еще были пустыми. Я обняла ее. Крепко. Так крепко, как только могла. – Мне Ноа рассказал, что там было, – прошептала я ей в плечо. – Что он заставил тебя сделать. Что ты пережила. – Угу, – тихо ответила она. – Ты справишься, – сказала я. – Ты спасла нас, Ноа, себя. Ты отправила сообщение. Если бы не ты, мы бы не нашли вас. – Это Агата тогда сказала: «Мы всегда находили», – тихо добавила Вики. – И мы нашли. Потому что ты не сдалась. Она ничего не ответила. Только прижалась ко мне чуть крепче. Я держала ее так несколько секунд, а затем отпустила. Давид моментально прижал ее обратно к себе – казалось, он вообще не хотел отпускать ее ни на секунду. Он обнимал ее, гладил по волосам, что-то шептал на ухо. И я была благодарна ему за это. За то, что он был рядом с ней. За то, что он любил ее. Агата села рядом со мной на стул, взяла мою руку в свою. Ее пальцы были холодными, но сжимали мою ладонь крепко. – Мы все здесь, – сказала она. – Мы все живы. И это главное. – Ты знаешь, что, если бы не ты с Ноа, мы бы не догадались про второй телефон? – сказала я тихо, глядя в стену. – Если бы ты не вспомнила про него… мы бы до сих пор ждали. – Я просто вспомнила, – пожала она плечами. – Это не героизм. – Это героизм, – сказала я. – Ты спасла их. Мы все спасли их. Агата не ответила. Она посмотрела на дверь операционной, за которой находился Ноа, и в ее глазах блеснули слезы. – Они попробуют пришить пальцы, – сказала она. – Но даже если не получится… он справится. Он гений. Он найдет способ. Прошло несколько часов. Бесконечных, тягучих часов. Вики уснула на плече у Люцифера, свернувшись калачиком на неудобном пластиковом стуле. Люцифер сидел с закрытыми глазами, но я знала, что он не спит – его пальцы все еще гладили плечо Вики. Давид и Одри сидели рядом – она положила голову ему на грудь, и он обнимал ее, как будто боялся, что она растворится в воздухе. Агата и Эзра сидели напротив, и она прижималась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Он гладил ее по волосам и что-то тихо говорил – я не слышала слов, но видела, как она кивает. А я не могла сомкнуть глаз. Я сидела, глядя на дверь операционной, и ждала. Ждала вестей о Каине. О Ноа. Наконец дверь открылась. Вышел врач – уставший, с темными кругами под глазами, но с лицом, которое не выражало трагедии. – Операция прошла успешно, – сказал он. – Нож не задел жизненно важных органов. Пациент Бэйл потерял много крови, но мы перелили. Он будет жить. Сейчас он в послеоперационной палате, под наблюдением. Скоро вы сможете его увидеть. Я выдохнула. Воздух, который я, кажется, держала в легких все эти часы, вырвался наружу. Каин жив. Он будет жить. – А Ноа? – спросила Вики, которая проснулась от голоса врача. – С ним сложнее, – сказал врач. – Пальцы мы попытались пришить. Прошло много времени, но шансы есть. Посмотрим, как они приживутся в ближайшие дни. Он потерял много крови, но его состояние стабильно. Он в другой послеоперационной. – Спасибо, – прошептала я. – Спасибо вам. Врач кивнул и ушел. Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Впервые за эту бесконечную ночь я позволила себе расслабиться. Каин жив. Ноа жив. Одри жива. Мы выжили. Мы все выжили. Агата обняла меня за плечи, притягивая к себе. – Слышишь? – прошептала она. – Мы справились. Мы все справились. Я кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. – Мы справились, – повторила я.