Цикады

      Даниэлю стоило заподозрить неладное, когда Айвори предложил встретиться в «Тьюлип».       Они оба неплохо знали район Аптауна, хотя оба жили не здесь. Но Даниэль ходил в Университет Лайолы, а Айвори в семинарию Нотр-Дам. Аптаун раскинулся ровно между их учебными заведениями, поэтому они часто встречались в местных заведениях. Иногда вдвоём, а порой с Беном, Люком и Грейсоном, как в старые добрые времена семинарии святого Иосифа.       Им нравились либо шумные бары, либо изящные заведения вроде «Лабиринта». А «Тьюлип» был безликой кафешкой. Интерьер в нейтральных бежевых тонах, стулья с подушками, меню, строго следующее европейской традиции с круассанами и кофе на кокосовом молоке.       Даниэль чисто из принципа взял бы с обычным коровьим, но сейчас хотелось чёрный. Потому что занятия последней недели оказались совсем жёсткими, чувствовалось, что близка сдача последних работ, и Даниэль старался не заснуть на ходу.       Только этим он мог объяснить, что не обратил внимание на место встречи. Лишь внутри, пригубив кофе, нахмурился, думая, что это совсем не похоже на Айвори. А значит, что-то случилось.       Айвори сидел напротив с непроницаемым видом и какао. Молчал, крутя в руках чашку и уставившись на неё. Поэтому Даниэль решил неловко начать хоть о чём-то говорить:       — Тут мило. Хотя место…       — Я хочу оставить Нотр-Дам.       Голос Айвори звучал негромко и почти потонул во взрыве хохота студенток за соседним столиком, но Даниэль его услышал.       — Это весьма… неожиданно, — сказал он.       Айвори единственный из них всех закончил семинарию святого Иосифа, а после решил продолжить обучение в семинарии Нот-Дам, чтобы стать магистром философии в области богословских исследований. Так это звучало. Но все понимали, что в Нотр-Дам идут, чтобы позже стать священниками, а не просто получить религиозное образование.       Люк из их компании был самым разгульным, но неожиданно после святого Иосифа год промотался неизвестно где, а потом неожиданно тоже поступил в Нотр-Дам. Даниэль, Бен и Грейсон предпочли обычную Лайолу и специальности, никак не связанные с Богом.       Хотя и там были магистерские программы по религиозному образованию, и Даниэль осторожно предположил:       — Хочешь перевестись в Лайолу? Тебя без проблем возьмут, с твоей-то успеваемостью…       Что означало, что Айвори получит степень, но не станет священником. Сложновато будет перед самой сессией, но вполне возможно, тем более, Айвори и правда отлично учился.       Но он качнул головой. Едва заметно, будто ветвь магнолии на ветру.       — Я не буду священником, Дан.       — Хорошо, — осторожно ответил Даниэль.       Он был сбит с толку и не знал, как реагировать. Хотел бы, чтобы Айвори поднял голову, посмотрел на него, тогда бы Даниэль лучше понял, что на уме у друга. Но Айвори упорно смотрел на какао и свои руки.       — Хорошо, — повторил Даниэль.       Наверное, стоило спросить, чего Айвори хотел вместо этого, что планировал делать, но Даниэль знал, куда важнее другое:       — Почему?       Когда-то, когда душные ночи в семинарии обнажали мысли, будто выбеленные кости, они во многом признавались друг другу. Айвори считал себя запятнанным, нечестивым. Не выстрелом отца, а тем, что смотрел, как тот пьяный захлёбывается мутной водой байу. Подросток Айвори не помог ему. И взрослый Айвори не был в силах простить себя — в основном, потому что не раскаивался.       Айвори поднял глаза. Они были зеленоватые, как болота, сейчас тёмные то ли от эмоций, то ли из-за освещения кафе. В глазах Айвори отражались кипарисы и нашёптанные на французском тайны, которые невозможно похоронить, они всплывут, как раздутые утопленники, чтобы взорваться от скопившегося газа и запачкать всё вокруг.       И Даниэль увидел, что Айвори по-прежнему не считает себя достаточно чистым для священничества. Его душа запятнана грехом, в котором он не собирается раскаиваться. Даниэль считал это силой, Айвори не соглашался.       Но было что-то ещё. В конце концов, после святого Иосифа Айвори договорился с внутренними демонами и Богом на небесах, пошёл в Нотр-Дам. И ему всё нравилось.       — Это не моё, — сказал Айвори.       Вот так просто. И Даниэлю нечего было возразить. С его точки зрения, Айвори отлично подходил на роль священника. Он умел слушать, он знал больше, чем говорили, он понимал суть вещей. Но это работало, только если он сам этого хотел.       Взгляд Айвори скользнул мимо Даниэлю, но не на стену, а куда-то глубже, в себя.       — Я долго думал об этом в последнее время, — негромко сказал Айвори. — Мне нравится то, что делает священник… но это не мой путь. Я хочу помогать людям, но не хочу им служить. Не хочу быть проводником божьей воли, хочу творить собственную.       Даниэль кивнул и снова сказал:       — Хорошо.       Но теперь в его голосе слышались уверенность и тепло. Он был рад. Даниэлю плевать, станет Айвори священником или нет, он радовался за друга, который видел свой путь, даже если это означало сейчас бросить всё.       — Если ты считаешь, что это верно, я рад за тебя, — улыбнулся Даниэль. — И, безусловно, поддержу. Что ты хочешь делать?       — Пока не знаю. Не думал. Нужно ещё оформить документы…       Они проговорили долго, и Даниэль понял, что решение Айвори и правда вынашивал давно, такой уж он был человек, не рубил с плеча спонтанно, как Мэтт, но и планы не строил, как Дан. Он принял решение, но пока не осознал его.              Всё было хорошо, пока не наступила ночь.       Пока Айвори не остался наедине с собой.       Его квартирка была небольшой, возможно, даже тесной. Кровать в комнату не влезла бы, и Айвори спал на диване, но сейчас он сидел, обхватив колени, и смотрел на тени на стене. Проехала машина и мазнула фарами, взорвался пузырь хохота гуляющих, проходящих мимо. Едва слышно вились звуки джаза.       Бурлящая, бьющаяся жизнь. Айвори смотрел даже не на неё, а на её отсветы, тени на стене.       Возможно, это его судьба. Ведь он отказался от того, к чему шёл так много лет, но новый путь не возник взамен старого. Он пока не маячил даже зыбкой тенью. Айден не менял дорогу, он обрывал старую.       Он не жалел. Он знал, что решение верное.       Но тьма беззвучно хихикала над ним и говорила голосом давно мёртвого отца:       — Ты не справился.       Айвори зажмурился и для верности даже уткнулся лицом в колени. Он знал, что у его сомнений и внутренних демонов всегда голос отца.       Отчаяние захлёстывало, перекрывало дыхание. Айвори хотел вернуться калачиком и исчезнуть, не быть. Рука потянулась к телефону позвонить Дану, но экран показал два часа ночи. Будить Дана не хотелось. Чувствовать ещё большую вину не хотелось.       Он бы не вынес, если бы в голосе Дана услышал недовольство.       И телефон отправился под подушку.       — Ты не справился, Айвори. Подумать только, завалил простое дело! А всего-то требовалось вовремя поддакивать этим святошам да делать, как они велят.       У внутренней тьмы всегда голос отца. Он сочится гнилой водой и отдаёт ароматом свежей могилы. От него не спрятаться и не скрыться.       Потому что Айвори ведь правда не справился. Он не смог. Не довёл до конца. Он бросит всё, потому что так ему казалось правильным. Он знал, что правильно.       — Правильно! — насмешливо передразнила внутренняя тьма голосом мертвеца. — Ты сдрейфил.       Я выбираю другое.       — Пока ты ничего не выбираешь. Ты отказываешься, как сосунок! Один из тех очкаристых отличников, который решил, что сгодиться на что-то другое. Ни на что ты не сгодишься! Захлопнуть пасть и делать, что велят, вот на что ты годишься.       Он выберет другое. Он найдёт свой путь.       — Да какой в жопу путь? Ты ни на что не годен! Где ещё примут твои странности?       Так отец обычно и называл, «странности», имея в виду все те постусторонние знания, которые приходили к Айвори, все ритуалы, нашёптанные вылупившимися из земли цикадами.       — Тогда ты тоже не справился.       Во тьме, обнажающей кости и прошлое, Айвори помнит.       Ему было восемь. Паводок поднял грязь, вода из крана шла ржавая, и отец послал Айвори с ведром к бочке дождевой воды у сарая. Пришлось бы забраться по лестнице, но ведро было небольшим, всего лишь для чайника.       Несколько дней до этого Айвори не мог уснуть. Он слышал во сне гул и утверждал, что мир поёт. Мать качала головой и ласково говорила, что ему кажется. Отец злился. В то время они уже уехали из Лафайетта в окрестности Нового Орлеана, но и здесь в Айвори тыкали пальцами ребятишки, называя странным.       Он знал, что он странный. Но в его снах мир пел.       А в тот момент, когда Айвори вышел за водой, мир вибрировал. Низкий гул, пробиравшийся под кожу. Мир вибрировал и шевелился. Земля под ногами дыбилась маленькими дырочками, из которых вылезали коричневые создания. Сотни, десятки тысяч. Стволы деревьев дрожали, покрытые их телами. Мир дрожал, растревоженный их гулом. Айвори дрожал, широко открыв глаза.       Цикады.       Позже Айвори узнал, что большинство видов появляется каждый год, он хорошо был с ними знаком, их стрёкот сопровождал влажные дни с весны до самой осени. Но были и те, что спали в земле десятилетие, а потом разом рождались. Так произошло и в те дни.       Но маленький Айвори этого не знал. Он видел хрупкие коричневые оболочки, из которых вылезали ещё мягкие белёсые тела, бледные, как сам Айвори, с дрожащими полупрозрачными крылышками, ещё не окрепшими, не дававшими взлететь. Так ощущал себя и Айвори.       Он смотрел на шевелящийся мир, а цикады постепенно набирались сил и пытались взлететь.       Айвори не знал, сколько он так стоял. Он запомнил чувство восторга от жизни, расправляющей крылья, бледные тела и аромат влажной земли. Танец и песню цикад, их ритуал сбрасывания шкурок и превращения в нечто новое.       Гневные слова отца, который слушать не хотел о том, как поёт мир. Он лишь разочарованно выхватил ведро:       — Даже с таким лёгким делом не справился.       Айвори помнил, как под ботинками отца хрустели ещё не окрепшие цикады, не успевшие убраться с его пути.       И такой же цикадой ощущал себя Айвори.       — Ты не справился.       Неловко поднявшись на затёкших ногах, Айвори дошёл до ванной комнаты. Включил душ и уселся под ним не снимая одежды. Вода была горячей, обжигающе горячей, но и хорошо. Она ощущалась. Она была настоящей. Его телу было некомфортно, и это правильно. Зато никаких теней, никакого голоса мертвеца.       Хотел бы Айвори также избавиться от всех мыслей. От сомнений. От того, что грызло его изнутри.       Хотел б он сбросить наконец-то старую оболочку и расправить крылья.       Но у него не получалось.       У него никогда ничего не выходило.       Дверь ванной открылась, и Айвори заморгал, пытаясь в клубах горячего пара разглядеть, кто там. Обычно галлюцинаций у него не бывало.       — Айвори!       Даниэль присел рядом, живой и настоящий, но в голове Айвори тоже клубился пар. Он нахмурился, не в силах понять:       — Как ты… почему ты здесь?..       — У меня есть ключ, помнишь? И ты позвонил.       — Я не звонил…       — Позвонил и молчал.       Телефон. Похоже, неосознанно Айвори всё-таки набрал номер Даниэля.       — Извини, — пробормотал Айвори.       Небрежным жестом Даниэль отмахнулся и уселся рядом. Его правую руку и штанину тоже начала заливать вода.       — Я ждал твоего звонка, — признал Даниэль. — Твоё решение… слишком значительное. После кафе я подумал, что зря сразу не напросился в гости.       Не в силах ответить, Айвори снова спрятал лицо в коленях. А потом внезапно вскинул голову и посмотрел чётко на Даниэля:       — Я ведь всегда таким буду, да? Боль никогда не исчезает.       Даниэль не отводил взгляд, смотрел прямо и спокойно. Честно сказал:       — Да. И наверняка её будет ещё больше.       На миг Айвори показалось, что он… знает. И это знание пахнет смертью и горелой резиной шин. Но не успел Айвори ухватить видение, как оно растворилось в горячем паре. Возможно, к лучшему. Не всё стоит знать.       — Но в наших силах сопротивляться боли, — сказал Даниэль. — Превращать её во что-то красивое.       Айвори подумал о книгах, которые пишет Даниэль, но пока никому не показывает. Но Даниэль подумал о другом. Он озорно улыбнулся, склонив голову к плечу:       — Как насчёт татуировки?       — Что?       — Татуировка. Поверх твоего шрама. Превратим твою боль во что-то красивое.       Уродливый шрам на груди не досаждал Айвори, хотя иногда чесался. И ужасно смущал, если приходилось снимать рубашку. Обдумав мысль, Айвори решил, что она ему нравится. Он расправил плечи:       — Поверх шрама. И выше, на шею!       Айвори показалось, он ощутил первый камень нового пути, хотя пока не понимал, как с ним может быть связана татуировка. Но сейчас он не был тем восьмилетним мальчиком, которого пугали заявления отца, что его дар от Дьявола. Теперь Айвори был взрослым и сбрасывал старую жёсткую шкурку.