Ты пахнешь ладаном (предыстория Айвори)

      Одним из первых детских воспоминаний Айвори была церковь. По крайней мере, одним из самых приятных.       Стены казались неимоверно высокими, лавки выглядели загадочно и так отличались от продавленных диванов и кресел дома — мать почему-то не любила стулья. Айвори нравилась торжественная атмосфера служб и проповедей, хотя он редко улавливал суть. Причастие выглядело как таинство. Но больше всего маленький Айвори любил аромат ладана. Бальзамический, неимоверно прекрасный. Он обещал тайны и покой.       Он нёс спокойствие.       Как потом понял Айвори, в церковь мать ходила, когда отец выпивал, а случалось это довольно часто. Отец Томас, местный священник, был старым, изрезанным морщинами, сколько Айвори себя помнил. Иногда святой отец говорил невнятно, но его голос всегда звучал завораживающе успокаивающе. Только единственный раз Айвори видел его другим — плачущим.       Когда горела его церковь.       Это было ещё до того, как семья переехала в окрестности Нового Орлеана. Они жили недалеко от Лафайетта в районе каджунов, поэтому Айвори прекрасно говорил по-французски — точнее, на каджунском диалекте французского. Потом, в Новом Орлеане, ему пришлось больше внимания уделить традиционному английскому, он и без того выглядел как «сельский мальчик», ещё и странный.       В тот день в Лафайетте Айвори тоже был странным. Когда после обеда спросил у матери, пойдут ли они в церковь. Она удивилась и сказала, что не за чем, поздно уже. Айвори ответил, что там сейчас красиво.       Было действительно красиво: огонь охватил все внутренние помещения церкви, сыпал искрами и дымил в тёмное небо. Отец Томас плакал, смотря, как по нелепой случайности горит его приход, а маленький Айвори был заворожён видом и не понимал, почему все так расстроены.       — Надеюсь, Блэки не был внутри, — вздохнул отец Томас. Так звали приблудного кота, которого он обожал.       — Нет, — ответил Айвори. — Его там нет.       Блэки и правда спрятался за мусорным баком в соседнем квартале, где его и нашли, и принесли отцу Томасу. Беда в том, что многие слышали слова Айвори. И они с матерью пришли первыми, из дальнего дома, ещё до того, как разнеслась весть о пожаре.       С того момента на Айвори стали косо смотреть и шептаться у него за спиной. Он ведь знал заранее. Знал то, чего не мог знать. Вдруг это дьявольские происки?       Айвори расстраивался и плакал вечерами. Он не понимал, почему на него показывают пальцем. Он ведь не сделал ничего плохого! Отец раздражался и приказывал замолчать, чем пугал Айвори ещё больше.       Тогда же ударил ураган «Катрина». Лафайет несильно пострадал, Айвори даже не понял толком, что происходит. Ну ветер, дождь, что такого? Но город наводнили беженцы, работу отцу стало находить сложно, а плата за дом выросла.       Мать предложила переехать в Новый Орлеан.       Город восстанавливался после разрушительного урагана, работы было хоть отбавляй, а отец прекрасно работал руками.       За бесценок они купили дом на байу, который отец привёл в порядок, показывая и обучая Айвори. Это было едва ли не самое счастливое время: доски и запах краски, молитвы и всплески аллигаторов на болотах. Далековато от города, но Айвори всё нравилось, даже новая школа.       Но в новой церкви не пахло ладаном. Или пахло, но не так.       А потом отец опять начал пить, дни наполнились страхом — пока всё не закончилось выстрелом и больницей. И после этого Айвори чувствовал, что не может дышать. И буквально, конечно, и что-то в нём замкнуло. А вот знания стали приходить всё чаще.       Он прослыл странным в школе. Из-за того, что часто говорил то, чего не мог знать, из-за хриплого дыхания и выстрела. Отец утверждал, это Айвори во всём виноват, бесовское отродье, соседи на них косились, вот и уехали в глухомань.       Конечно, это было ложью. Отцу было проще перекинуть ответственность на ребёнка, а не найти работу. Выстрел признали несчастным случаем, ружьё не должно было сработать, но в глубине души Айвори знал, что отец хотел этого. И ни о чём не жалел.       Он смог вздохнуть, только когда видел, как вусмерть пьяный отец барахтался в воде байу, совсем рядом с причалом, прежде чем уйти под воду.       Вздохнул — но не дышал по-настоящему.       Мать нашла работу в городе и переехала туда с ребёнком, она утверждала, что у неё мурашки по коже от дома, и она не желает жить в месте, где столько плохих воспоминаний, и умер её муж. Айвори этого не понимал. Он знал, просто знал, что отца там нет, место чисто от его влияния и хранит те самые счастливые детские воспоминания.       Но Айвори и так знал слишком много. Поэтому предпочитал помалкивать.       Он молился. Молился, чтобы бог забрал его странный дар. Молился о прощении. Невольно вспоминая все слова отца о том, что он во всём виноват. О том, чтобы снова дышать. А после — об избавлении от недостойных, греховных мыслей. Потому что желания, возникающие у подростка обычны, но Айвори нравились разные люди, слишком разные. Ему хотелось странных вещей. Иногда он ходил на школьные вечеринки, а потом неистово молился.       Бог был глух к его молитвам. И Айвори понял, что ему всё сложнее хотя бы выходить из дома, общаться с людьми, ходить в школу. Может, все те люди были правы, может, даже отец разглядел, что он то самое бесовское отродье, недостойное дышать, даже жить.       Мать пыталась ему помочь, но Айвори почти физически ощущал, как утопает в вязком, мутном болоте. Он ничего не мог с этим сделать, но понимал, что если уйдёт с головой, то обратно уже не вернётся.       — Возможно, бог ответит тебе в другом месте, — сказала мать. И предложила семинарию.       Кое-как доучившись в школе, Айвори поступил туда. Если бог не поможет ему разобраться с собой, не избавит от всего бесовского, то уже никто не сможет.       Жили студенты строго по несколько человек в комнате, и это ужасно пугало Айвори. В первый день он разложил свои вещи и сел на кровать ждать, когда заселится его сосед. Попросту не мог заставить себя что-то делать. Слишком волновался.       Айвори хрипло дышал, знал странное, ночами ему снились кошмары. Он всерьёз уговаривал ректора позволить ему жить одному, но тот сказал, что правила есть правила, все равны перед ними, как и перед богом. Но если станет совсем невмоготу, или сам сосед пожалуется, Айвори отселят.       Он был уверен, что сосед пожалуется. И как же будет позорно!       Сосед аккуратно постучал и вошёл, только когда Айвори прочистил горло и ответил. Невысокий темноволосый юноша со светлой кожей и тёплым взглядом.       — Даниэль Эш, — представился он.       Именно так, на французский манер. Потом Даниэль признавался, что его самого беспокоило, каким окажется сосед.       — Айвори Ландри. Я занял эту кровать, если ты не против.       — Чудесно, вторая мне отлично подойдёт.       Он положил рюкзак на кровать, когда Айвори закашлялся. Тут же Айвори попытался смущённо это скрыть, хотя понимал, насколько глупо. Даниэль посмотрел на него настороженно:       — Ты болен?       — Нет-нет, это не заразно.       — Да я о том, может, тебе нужен врач? Или воды принести?       — Нет, это старая травма.       Выспрашивать Даниэль деликатно не стал. Только спросил:       — А курить при тебе можно?       — Конечно. Хотя мне самому не стоит.       — Значит, не будешь стрелять мои сигареты.       — А ты куришь?       — Иногда. Не слишком часто, не волнуйся.       Айвори и не волновался. Вопреки опасениям, сосед ему нравился.       А потом Даниэль раскрыл рюкзак, достал вещи, и Айвори почуял знакомый аромат — тот самый ладан из детства, и дым от свечей.       — Ты пахнешь ладаном, — сказал Айвори, прежде чем понял, что говорит. Но уж слишком велико было его удивление.       А вот Даниэль отреагировал спокойно:       — А, может быть… я люблю использовать ладан в ритуалах, хоть это и не очень практично. И не подходяще.       — Для каких ритуалов?       — Вуду.       Даниэль посмотрел то ли с вызовом, то ли с любопытством, как будто сказал это специально и теперь ожидал реакцию Айвори. Тот никогда не сталкивался с кем-то, кто реально занимался вуду, но это его не пугало. На самом деле, даже интересовало. Он хотел ответить, что не знаком с вуду, но заметил, что выражение лица Даниэля изменилось.       Его взгляд соскользнул с Айвори, стал расфокусированным, словно он видел или слышал что-то недоступное. И это было знакомо Айвори, он ощутил… то ли близость, то ли понимание, и тут же его знание подсказало, что Даниэль, может, и не такой, как сам Айвори, но тоже имеет связь с чем-то, выходящим за привычные границы мира.       Это длилось секунду или две, не больше.       — Ты нравишься лоа, — пробормотал Даниэль.       Он моргнул, снова посмотрел на Айвори, а тот спросил:       — Твоим лоа?       — Они не совсем мои. Хотя есть те, которым нравится постоянно виться рядом.       — Наверное, неприятно, когда моешься в душе.       В ответ Даниэль рассмеялся, а когда распаковал вещи, достал сигарету и устроился на подоконнике, чтобы дым выходил наружу. Айвори тоже подошёл, прислонился плечом и разглядывал садик.       Айвори знал, что Даниэль спросит, и он ответит, расскажет всё о своём знании вещей, и Даниэль расскажет о себе. Их дары не схожи, но родственны друг другу.       Пока Даниэль не зажёг сигарету, от него ощущался едва уловимый аромат ладана. И впервые за долгое время Айвори чувствовал то же, что и в церкви в детстве — спокойствие.       Он спросил:       — Ты веришь в то, что бог отвечает на наши молитвы?       Даниэль усмехнулся, поджигая сигарету:       — Богу насрать, мы сами должны разбираться.       На такое резкое выражение Айвори удивился, особенно в семинарии. Но Даниэль продолжил:       — Но он отвечает на наши вопросы. Просто не всегда так, как мы себе представляли.       И Айвори подумал, что, возможно, здесь он наконец-то сможет снова дышать.