Пролог

      5 августа 1979 г.

Секунда до заклинания всегда длиннее самой смерти.  Кира знала это — за свою короткую жизнь успела увидеть достаточно дуэлей, чтобы понять: убийственное проклятие не летит быстро. Но от этого оно только неотвратимее. ​ Вечер был тихим, уютным. Треск поленьев в камине, шуршание домовика где-то в недрах кухни, легкий шелест страниц, которые она переворачивала, не вчитываясь. Взгляд то и дело поднимался к часам, стоящим на книжной полке, и усталый вздох возвращал внимание к латинскому тексту. До одиннадцати оставалось еще минут тридцать, и она прекрасно знала, что нет смысла поглядывать на время — Эдриан не имел привычки ни задерживаться, ни приходить раньше. Поэтому, когда спустя время и десяток страниц, в прихожей раздался хлопок аппарации — Кира отложила книгу, не взглянув на циферблат. Минутная стрелка показывала без пятнадцати одиннадцать. ​ Высокие арочные окна разбились вдребезги, устилая пол острой сверкающей крошкой, и в гостиную черным дымом ворвались фигуры. Одна, вторая, третья — они принимали образы людей, чьи лица, скрытые глубокими капюшонами и белыми масками, ей знать не хотелось. А перед ними, обращенный лицом к ней, вскинувший палочку в заклятии стоял он.  ​ — Как прошел день? — мягко, почти обволакивающе. Пальцы автоматически потерли серебристый, усыпанный черными камнями, ободок кольца на безымянном пальце левой руки — на секунду Кира замешкалась, внутри все сдавило. А затем, беззвучно набрав воздуха в легкие, она стянула кольцо, быстро спрятав его в карман домашних, шелковых брюк. Внутри все отозвалось неприятной тянущей болью и неестественным — не её — желанием вернуть кольцо обратно. ​ — Айхенвальд, не будь дурой, — хриплый, с картавостью голос одногг из капюшонов. — Темный Лорд высоко наградит тебя. Он знает о твоем таланте, он видел его… Кощунство тратить столь чистую магию на подачки для грязнокровок и предателей крови.   — Он знает такие тайны магии, которые никому из нас и не снились. Он поделится ими, подарит силу и власть тем, кому этот мир принадлежит по праву, — второй голос, хоть и искаженный магией, показался смутно знакомым. — И он поможет тебе! Темный Лорд может помочь тебе избавиться от этой унизительной кабалы в виде моего кузена. ​ — Долго, муторно и скучно, — мужчина повесил пальто на один из латунных крючков, и привычным движением расправил плечи, стараясь стряхнуть усталость дня. Но напряжение, поселившееся в шее и между лопаток, никуда не ушло. Он обернулся, и теплый свет из гостиной выхватил из полумрака квадратную челюсть, ровные черты лица, утомленность залегшую в тенях под глазами. — И такое бывает, — ее руки скользнули по торсу, и девушка прижалась к груди, скрытой под плотной белой рубашкой. Выдох осел на ткани, и она, на секунду прикрыв глаза, потерлась щекой о то место, где билось сердце. — Хочешь есть? Уверена, Тики с радостью устроит тебе поздний ужин… Его пальцы скользнули вверх по спине, поднялись к плечам. Легко подцепив темно-синюю ленту, он распустил ее. Черные волнистые волосы рассыпались по ее спине. — Не сегодня, — голос был тихим, усталым. Но Кира, каким-то шестым чувством, уловила напряжение. Словно он хотел сказать что-то еще. ​ Красная вспышка заклятия пролетела в сантиметре от плеча и угадила в причудливую, фарфоровую вазу — та рассыпалась пеплом. Вторая вспышка не задела лишь потому, что Кира отшатнулась в сторону. По спине прокатился холодный пот, ладони покрылись испариной. Девушка рванулась в коридор, вслепую махнув рукой — в сторону Пожирателей смерти полетела сверкающая белым вспышка, похожая на лезвие.  Она металась по дому: из комнаты в комнату, прижималась к стене, падала на пол, прячась за комодом, когда огонь очередного заклятия начинал дышать в спину. За поворотом к лестнице на второй этаж она почувствовала как с плеч соскальзывает шелк халата, почувствовала запах тлеющей ткани, и сбросила его сама, рывком взбегая по ступеням, пока первый этаж медленно наполнялся удушливым запахом серы.  ​ — Помнишь артефакт, который ты разбирала в прошлом месяце? — Ту египетскую палетку? Конечно. У нее был такой красивый охранный контур, а проклятие, вплетенное в камень… настоящее искусство, пришлось здорово повозиться, чтобы его нивелировать. — Да, именно она. Я… показал ее одному человеку, решил, что его может это заинтересовать, — пальцы Эдриана замерли между ее лопаток, чувствуя малейшее колебание в ритме дыхания. — М-м-м, — Кира явно не придала этому большого значения. — Надеюсь, он не предложил меньше сотни галеонов. Все-таки, там почти ювелирная работа. — Нет, — он не сдержал усмешки, и грудь дрогнула под ее щекой. — Там был разговор… не о деньгах. Ему понравилось. Он сказал, что это удивительное мастерство, — в голосе проскользнула тень гордости, — талант. Кира фыркнула: — Хвастаешься мной перед знакомыми? — Что-то вроде того, — Эдриан улыбнулся уголками губ и в карих глазах мелькнуло тепло. — Этот человек, он… очень могущественный. Очень влиятельный. И он считает, что твое мастерство, твои навыки не должны пропадать. И мельчать на заказах от Министерства и полукровок из Аврората. ​ — Кира, послушай, — Эдриан возник прямо перед ней, на верхней ступеньке. — Не нужно упрямиться, все не так… критично, как тебе кажется. — Не так «критично»?! — она отшатнулась, вцепившись в перила до побеления пальцев. — Эти люди… Они пришли в МОЙ дом! Они напали на МЕНЯ! Потому что… потому что что, Эдриан? Потому что ты решил, что я не имею права выбирать? Не имею права сказать «нет»?!  — Гринграсс, хватит трепаться! — визгливый голос Беллатрисы Лестрейндж раздался снизу лестницы. — Ты знаешь, что мы делаем в таких случаях!  ​ Дыхание сперло. Ее руки, до этого лежавшие на его спине, дрогнули — нестерпимо захотелось вытереть ладони от выступившей испарины. Кира медленно отстранилась, сделала шаг назад. — Эдриан… — голос дрогнул. — Эдриан, кому именно ты… показал палетку?.. ​ Ей вспомнилась каждая газетная вырезка, от которой кровь стыла в жилах. Сколько таких некрологов она видела за эти месяцы? Разрушенные дома, сожженые спальни, убитые домочадцы… Она бежала; босые ноги оставляли кровавые разводы на идеально-начищенном паркете, каждый шаг отдавался острой болью, заставляя резко выдыхать сквозь зубы. Рядом пролетело очередное проклятие — голубая вспышка задела волосы, тут же обуглившиеся — и угодила в картину на стене. Кира подняла руку, микро движением пальцев вычерчивая в воздухе руну — еще одна голубая вспышка ударила прямо в спину. Тело выгнулась, воздух разом вышел из легких. Рот бессильно открывался, и грудь вздрагивала, силясь вобрать хоть каплю кислорода. Пальцы, измазанные сажей, дрогнули, но дочертили в воздухе линию — руна вспыхнула, сзади послышался крик, и в ее легкие тут же ударил воздух, спертый, едкий от количества магии, но такой желанный.  ​ — …Ты не имел права! — она выплюнула это ему в лицо, отшатнувшись. — Как ты мог?! Ты показал мою работу Тому-Кого-Нельзя-Называть! Мало того — ему она, черт возьми, понравилась! И теперь… теперь он знает, что в Лондоне, с видом на гребаную Темзу, живет чистокровная волшебница с «удивительными», мать его, «талантами»! — голос сорвался, и пламя в камине, уловив настроение хозяйки, дрогнуло. Кира резко вдохнула, стараясь сдержать дрожь рвущуюся изнутри. — Ты же… Ты знаешь, что я обо всем этом думаю! — Кира, послушай, — мужчина сделал шаг вперед, примирительно подняв руки. — Ты правда — исключительная волшебница. И то, что ты делаешь, на что способна — удивительно. Мы не можем позволить такому таланту… растратиться. Девушка сделала еще один шаг назад, тряхнув головой. — Как тебе вообще пришла мысль… Как ты решил, что я… что я могу согласиться? — последнее слово она больше выдохнула, чем произнесла, словно то было величайшим проклятием. — Мы вместе. Ты знаешь о моих взглядах, — Эдриан склонил голову. И хоть его внимание было полностью приковано к женщине напротив, взгляд то и дело соскакивал на часы, стоявшие между книг. — То, что я закрываю глаза на твои… твои взгляды, — она резко взмахнула рукой, словно стараясь обрисовать то нецензурное слово, которое так и крутилось на языке, — это не значит, что я согласна с ними! Я выбираю тебя, а не идею чистокровного превосходства! ​ Теплая, липкая влага просачивалась сквозь пальцы, которыми Кира безуспежно пыталась придавить рану. Звон в ушах нарастал, искажая звуки: тяжелое дыхание где-то за поворотом коридора, собственное сердцебиение — гулкий, неровный барабанный бой в висках. Левое предплечье кровоточило, и ни одно из быстрых заклинаний первой помощи не помогало. На краю сознания мелькнула мысль, что вероятно ее задела Сектумсепра, а она — как назло — не могла вспомнить заклинание, которое останавливало кровь после нее. Каждый вдох отдавался болью в ребрах, каждая попытка колдовать прошибала тело так, будто в нее изнутри впивалась сотня игл — магические потоки не слушались, ускользали, истончаясь под пальцами.  – Где-то здесь, – голос Лестрейндж в коридоре звучал певуче и оттого еще более жутко. – Я чувствую ее. Бедняжка истекает. Чувствуешь, Эдриан? Твоя красавица пахнет страхом. И апельсинами. Глупо, правда? Она обессилено прислонилась к стене, между книжных стеллажей, молясь всем богам, в которых не верила, о том, чтобы Долохов — а это был он, судя по грузным шагам в десятке метров — не додумался проверять каждый угол библиотеки. Они заблокировали двери, запечатали окна. Надежда выпрыгнуть в разбитую раму или вырваться через черный ход растаяла, стоило ей пробежать мимо столовой и увидеть, как мир за стенами окутан в серое магическое марево.  На нижнем ярусе лестнице осталось чье-то тело — она не знала и не хотела знать чье — Экспульсо, примененное ею, чтобы сбежать из ловушки между Эдрианом и Беллатрисой получилось слишком сильным. Взрыв магической энергии, отбросил их к стенам, и задел того, кто подбирался под дезилюминационными чарами. Тот был слишком близко, чтобы взрыв с отвратительным хрустом переломил позвоночник и скинул его вниз по ступеням сломанной куклой.  — Время вышло, милая! — о, господь, она могла понять, почему ее жених так ненавидел голос Беллатрисы. Он словно скрип ножа по стеклу, врезался в голову, протянутыми мерзкими интонациями. — Хватит играть в прятки!  Шаги Долохова отдалились, и Кира сдавленно выдохнула, позволив себе чуть съехать вниз по стене. Левая рука, уже отнимающаяся, устало упала и задела что-то теплое, отчаянно пульсирующее в кармане.  ​ — Тебе не обязательно пачкать руки. Не обязательно ходить по домам и мучить грязнокровок, пусть этим занимается Лестрейндж, — Эдриан говорил терпеливо, словно объясняя простые истины непослушному ребенку. — Ты будешь также спокойно жить, пить любимый кофе по утрам, работать в кабинете. У тебя будут лучшие инструменты, интереснейшие артефакты. Ты сможешь разрабатывать заклятия, на которые у Министерства никогда бы не хватило смелости. Она в ответ лишь мотнула головой, крепче сжимая собственные плечи. — Помнишь то заклятие, от которого вышибает весь воздух? Ты придумала его на седьмом курсе, — ласково продолжал он. — Оно великолепно. Работает идеально, сложно отразимое и… Из горла Киры вырвался сдавленный стон. Она закрыла глаза, вжимая лицо в ладони. Затрясла головой, словно надеясь, что от резкого движения реальность размоется и все исчезнет, что все окажется миражом, сном, галлюцинацией — чем угодно, лишь бы не правдой. — Это был дурной эксперимент, — одними губами прошептала она, не поднимая головы. — Я никогда в жизни больше не… — И тем не менее, оно великолепно. И, что радует многих, не считается непростительным. Часы на полке тихо цокнули, отбивая одиннадцать вечера. Тени за окнами начали сгущаться. — Послушай, Кира. Тебе не нужно… быть полностью согласной. Нужно лишь поддержать, поддержать меня. Сказать «да» — и все будет хорошо. Я защищу тебя, никто не посмеет навредить тебе. — Эдриан… — Кира подняла голову. Голубые глаза блестели — от слез, от боли и страха — черные волосы, обрамлявшие лицо, в полумраке гостиной делали ее еще бледнее, острили черты. Девушка сглотнула, найдя в себе силы выпрямить спину, опустить плечи. Тонкие пальцы без единого украшения прошлись сквозь волосы, откидывая их назад. Она медленно выдохнула, встречаясь взглядом с карими глазами, которые за несколько лет стали ей роднее любых других — с теми, которые на солнце становились цвета майского меда; тех, в уголках которых лучились морщинки от смеха; тех, что смотрели на нее и видели. Видели её — не Кирану Айхенвальд, старшую дочь. Не Кирану Айхенвальд, одну из лучших выпускниц Рейвенкло. Не Кирану Айхенвальд, связанную против воли чертовым контрактом. Видели Киру. С ее страхами и надеждами, с дурацкими шутками, любовью к странному кофе, который маглы называли «капучино» и мечтой однажды освоить анимагию.  Он протягивал руку. Он обещал ей целый мир, где ее дар был бы оценен по достоинству. Где она была бы не невестой-изгоем, связанной по рукам и ногам гоблинской магией, а уважаемой волшебницей в новом порядке. И это было так соблазнительно. Так логично в его словах. И Кира, собрав в кулак остатки своей воли и гордости, медленно произнесла, глядя в глаза самому близкому человеку. — Я не хочу иметь ничего общего с делами Темного Лорда. ​ Её тащили за волосы — резко, смакуя сопротивление, так что сыпались искры из глаз.  Долохов методично, с каким-то тупым удовольствием, дергал и выкручивал копну каждый раз, когда Кира пыталась упираться ногами. Каждый рывок отзывался новой вспышкой боли в корнях волос, отдавался эхом в разбитых ребрах. Пол под босыми ступнями мелькал пятнами — темный паркет, ковер с серебристой вышивкой, снова паркет. Пальцы скользили по полированной древесине, не находя опоры, а из груди вырывались всхлипы и стоны. Страх, свернувшийся тошнотой в животе, стал подниматься выше. Это был уже не страх боли — та стала отвратительным фоном. Это был животный, лишений рациональности и логики ужас перед тем, что будет ждать в конце коридора.  Волосы натянулись еще сильнее, шея выгнулась. Она увидела потолок — старую лепнину в виде виноградных лоз. Потом ее резко развернули и с силой швырнули вперед.  ​ Гостиная, которая меньше часа назад была озарена мягким светом камина, теперь была темна и разгромлена: мебель перевернута, картины порваны, осколки хрустальной люстры, лишившейся половины плафонов, тускло поблескивали на полу. Беллатриса Лестрейндж, скинувшая капюшон и оставившая маску, смотрела на нее с пугающим любопытством. А рядом, прислонившись к потухшему камину, стоял Эдриан. И только пальцы, потирающие рукоять палочки, выдавали его напряжение.  ​ Кира уперлась руками в пол. Слова Беллатрисы долетали до нее искаженные, как через толщу воды. — …а ведь я на минуту подумала, — голос звучал насмешливо и мелодично, словно она обсуждала светские сплетни. — Что твой благородный женишок, наш блудный сыночек, вдруг ворвется сюда на белом коне. Романтично же. Почувствует как орет эта ваша реликвия, говорят она чувствует смертельную опасность, — острый носок туфли лениво пнул серебряное кольцо, которое лежало рядом с Кирой (кажется, выпало когда Долохов швырнул ее). — Бросит всё, кинется спасать свою невесту от злых родственников. Она пыталась сфокусироваться на узоре ковра под коленями — переплетение багряных и золотых нитей плыло. Каждая деталь — лунный свет, падающий сквозь разбитые окна, тень от перевернутого кресла, сотни осколков — казалась невыносимо яркой, режущей глаза. Боль в боку пульсировала в такт ударам сердца. Женишок. Мысль о нём пронзила туман острой иглой — горьким, едким осадком, который смешивался со вкусом крови на языке. — Но видимо, — продолжала Лестрейндж, и Кира сквозь шум в ушах уловила удовлетворение в её тоне, — ему и правда плевать на тебя ещё больше, чем мы все думали. Или, может, он просто решил… избавиться от этой помолвки таким простым способом. Невеста погибла — и руки чисты, и обязательства сняты. Прагматично. Очень по-блэковски.  Слова падали, как тяжёлые капли раскалённого свинца, прожигая дыры в и без того разорванном сознании. Плевать. Избавиться. Прагматично. Картинки вспыхивали обрывками: смешной мальчик с серыми глазами, дразнивший её, чтобы услышать смех; холодный, отстранённый взгляд подростка на каком-то из семейных приёмов; однажды — хриплый юношеский смех, сбивающийся от бега, а после — снова презрение. Он и правда считал это проклятьем. Её дыхание стало совсем поверхностным, прерывистым.  — Гринграсс, — голос Лестрейндж хлестнул по ушам. — Кончай это. У нас мало времени. Кира медленно, с нечеловеческим усилием, подняла взгляд. Лицо Эдриана было бледным, сосредоточенным, а в глазах… глаз она не увидела. Темнота скрывала большую часть лица, лунный свет рисовал уродливые тени. Он поднял палочку. Кончик её дрогнул лишь на миг, прежде чем застыл, направленный прямо на нее. Мир сузился до этого тонкого куска дерева. Всё остальное — запах серы, онемение в руке, пульсирующая боль, холод пола под коленями, давящая тишина — исчезло. Остался только этот наконечник, из которого вот-вот родится конец. Она увидела, как его губы сложились в первую букву. Увидела, как в основании палочки собралась зелёная точка света — яркая, ядовито-изумрудная, красивая и ужасная одновременно.  Во рту пересохло. Тело, словно чужое, отказалось повиноваться, двигаться, хотя бы постараться уклониться. Зелёная вспышка рванулась вперёд. Отразилась в голубых глазах, ошеломленно раскрытых — словно Кира Айхенвальд не верила, что все это происходит взаправду. Осветила разгромленную гостиную, отразилась в осколках стекла.  ​ И в тот же миг — резкий, оглушительный хлопок разорвал воздух. Прямо перед ней возникло что-то маленькое, тщедушное, в грязной наволочке. Тики. В огромных глазах, обращенных к ней, застыла отчаянная, жертвенная решимость. Тельце домовика выгнулось, пронизанное салатовым сиянием изнутри. А когда свет погас — он рухнул на пол.   Крика не последовало. В ушах стояла такая плотная, глухая тишина, что она поглотила все звуки. Мир словно стал медленнее в десяток раз — Кира, остолбенев, смотрела, как голова домовика безжизненно повернулась от удара о пол, как тело дрогнуло, будто тряпичное.  ​ — Ну нет! — взвизгнула Беллатриса, и в её голосе звучала чистейшая ярость от того, что момент был испорчен, что жертва украдена у заклятья. Её палочка взметнулась в стремительном, яростном жесте, движимая одним желанием — причинить страдание, выместить злость. — Круцио! Спиральный алый луч ударился в пол, отрикошетил и вонзился в бок, покачнувшейся на коленях Киры. Мир не померк и не застыл, как она могла бы надеяться.  Он взорвался. Её криком, огнем сжирающим все внутри. Не было тела, не было мысли, не было «я». Была только бесконечная, пронзающая насквозь агония, которая выжигала всё внутри, оставляя лишь оглушающий визг самого нерва. Где-то на краю этого белого шума, может быть, был звук — далёкий, искажённый, будто чей-то смех. Может быть, чей-то голос. Но это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме этого мучения, от которого не было спасения. В голове пульсировало одно — лишь бы оно прекратилось. Любой ценой. Хоть даже небытия. ​ Перед глазами плясали цветные пятна. Ресницы слипались. И последнее, что увидела Кирана Айхенвальд, корчась в осколках стекла на полу собственной гостиной — черный лак остроносых туфлей Беллатрисы Лестрейндж.